Сталью о сталь

      Рука слабеет, опускаясь, и линза соскальзывает с пальца. Следом за ней Тэхёна покидает и надежда на «спасение». Его поймали.       Такого отвратительного. Жалкого. Ничтожного.       Слабака, притворяющегося тем, кем не является…       Их взгляды пересекаются. В этот же момент в груди что-то обрывается, и внутренности резко сжимаются, будто приходит судный час. Тэхёна словно парализует. Стоя вот так, под замершим взглядом Чонгука, будучи совсем раздетым, он чувствует, как одинокие капли, срывающиеся с влажных волос, скатываются по торсу и будто обращаются кипятком, очерчивая каждую багровеющую гематому. Тэхён чувствует всё это, но ничего не может сделать. Не может пошевелиться.       Он полностью обнажён: не телом — душой. Потому что вот он настоящий: такой же заурядный, с обычными карими глазами, ничем не отличающимися от миллионов других. Он — та же серость, только хуже: снова и снова лезет туда, куда не просят, за что расплачивается позорными, уродливыми синяками, во всеуслышание кричащими о том, насколько он слаб.       До омерзения знакомое горькое ожидание чужой реакции оседает в груди тяжёлым комом, слишком явно отражающимся в испуганных глазах. А ведь сейчас даже скрыться не за чем: нет спасительной синей пластинки, отфильтрующей эмоции. Легко быть показушно уверенным, когда знаешь, что выглядишь безупречно. Когда осознаёшь своё «превосходство», указывая на чужие ошибки. Но теперь Тэхён лишён всего.       Язык прилипает к нёбу, горло сдавливает болезненным спазмом, а очередной вдох становится победой, когда изумлённый взгляд Чонгука наполняется смятением, медленно скользя вниз вслед за обжигающими каплями.       — Тэхён…       — Не смотри, — срывается отчаянно.       Тэхён резко отворачивает голову, жмурясь, и до боли сжимает края раковины, опираясь на неё, словно она — единственная опора. Инстинкты твердят бежать, но бежать некуда: он в ловушке. А Чонгук не слушает, продолжая перекрывать собой единственный путь к отступлению, и смотрит, смотрит, смотрит… Тэхён каждой клеточкой чувствует это.       Отвернись.       Уйди.       Отчаянные мольбы повторяются снова и снова, заглушают все окружающие звуки, но звучат лишь в голове Тэхёна. Он весь напрягается, пальцы с каждой секундой впиваются в холодный мрамор всё сильнее, сердце суматошно бьётся о рёбра — сознание и тело пытаются спастись, оградить Тэхёна, потому что он знает: сейчас всё закончится.       Сейчас созданный «образ» рушится в глазах Чонгука, и тот видит его настоящим. Именно таким, каким Тэхён никому не нужен. Он жмурится сильнее, потому что если откроет глаза, то увидит знакомое отвращение на чужом лице, увидит разочарование и презрение. И если от Минджэ это стало привычным, то от Чонгука Тэхён не переживёт…       Он сжимается всё больше и больше, боль от напряжения сковывает суставы пальцев, не позволяя лишний раз пошевелить ими, однако Тэхён не замечает её, готовясь услышать нелестные слова или хлопок двери.       Но реальность выбивает остатки воздуха из груди.       По телу проходит дрожь, когда на плечо вдруг опускается чужая рука. Тэхён распахивает глаза, переставая дышать: Чонгук не ударяет его, не дёргает грубо, заставляя смотреть на себя. Он только молча касается плеча, мягко и точно ни к чему не обязывающе, но тело всё равно будто пронзают током. Тэхён вскидывает голову, устремляя взгляд на зеркало, встречая лишь собственные растерянные глаза, но не Чонгука… Тот даже не думает поворачивать голову, продолжая в упор смотреть на профиль Тэхёна. Считать чужие эмоции невозможно, предугадать действия — тем более.       Страх неизвестности сковывает по рукам и ногам, нервы натягиваются, сердце уже не выдерживает, как сквозь оглушающий шум в висках до ушей вдруг доносится тихое:       — Тэ… — всего две буквы, но в них вкладывается столько ласки и тепла, что Тэхён в отчаянии сам поворачивает голову к Чонгуку.       Их взгляды вновь встречаются.       Способность дышать давно утеряна, но теперь исчезает даже возможность её вернуть, ведь на дне глаз, в приглушённом свете кажущихся чёрными, Тэхён видит абсолютно всё. Где-то там, меж серых витиеватых прожилок, мелькают беспокойство, озадаченность и что-то ещё… Что-то такое, что заставляет сердце робко сжаться в груди, а горло сдавить болезненным спазмом от страха просчитаться в догадке.       Однако Чонгук не даёт ошибиться. Все остальные чувства притупляются, усиливая тактильные ощущения, когда он вдруг медленно передвигает руку с плеча, ведёт ей по ключице, шее, щеке… Следом за невесомыми тёплыми касаниями бежит волна мурашек, пока ладонь не доходит до глаз, мягко закрывая тот, что всё ещё «спрятан» под искусственной синевой.       — Наконец-то… — едва слышно выдыхает Чонгук, опаляя горячим дыханием щёку Тэхёна.       Тот сглатывает.       Благоговение. Вот что горит в глазах Чонгука. Он, словно загипнотизированный, неотрывно смотрит на Тэхёна, теперь уже заглядывая прямо в душу, в самые далёкие её уголки без каких-либо преград.       Хочется снова зажмуриться, прекратить эту пытку, разорвать связь, но чужой взгляд, полный немого восхищения, становится наркотиком: нужна ещё одна секунда, всего лишь миг, чтобы удостовериться, что чужие эмоции — не игра больного воображения. Однако минутная стрелка успевает пройти уже целый круг…       Сердце бешено колотится в такт мысленному набату, твердящему, что Тэхён вновь приближается к грани. Чувство уязвимости достигает пика, превращая его в марионетку, нити которой всецело принадлежат Чонгуку: стоит лишь слегка неаккуратно дёрнуть, как оставленные Минджэ «шрамы» вмиг разойдутся, разрушив Тэхёна уже навсегда.       Тело слабеет, не выдерживая нервного напряжения, и ноги становятся ватными, но чужая твёрдая рука ложится на поясницу, словно страхуя.       — Наконец-то… — очарованно повторяет Чонгук, но этот голос, этот тон, насквозь пропитанный тихим, искренним трепетом, настолько режет слух, что Тэхён не выдерживает:       — Я не могу… — сдавленно шепчет он и жмурится, утыкаясь лбом в плечо Чонгука. — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким.       — Каким?       Вопрос растворяется в глухой тишине, а ответ застревает в горле. Чонгук что, сам не видит? Не понимает?..       Тэхён закусывает губу, будучи не в силах произнести столь тяжёлые слова вслух, и молчание затягивается.       Мастерская словно засыпает: не слышно ничего, кроме редких капель, гулко разбивающихся о плитку душевой, и глубокого дыхания Чонгука, раз за разом опаляющего висок. Через открытую дверь тянет прохладой, отчего по распаренной, влажной коже волнами бегают мурашки, а горячие руки Чонгука, всё так же касающиеся лица и спины, обжигают.       Тепло чужого тела мягко окутывает, проникая внутрь, останавливая дрожь. Сосредотачиваясь на ощущениях, Тэхён чувствует, как под крепкими мышцами бьётся чужое сердце: часто и сильно, так, что вибрации доходят и до него. Лишь сейчас, немного прийдя в себя, он осознаёт: они стоят почти вплотную друг к другу, будучи едва ли не полностью обнажёнными. И вдруг там, где они соприкасаются — кожа к коже — нервы будто оголяются, принимая электрические импульсы, пронизывая ими всё тело и сосредотачиваясь внизу живота.       — Я думал об этом с самой первой встречи, Тэ, — томно шепчет Чонгук прямо в ухо, касаясь губами мочки. — Даже по ночам меня не отпускали мысли о том, какие они на самом деле…       — О чём ты? — хрипло спрашивает Тэхён, так и не отрывая голову от чужого плеча.       — О твоих глазах. Я хотел увидеть их с первой встречи.       Новый вздох застревает в груди: эти слова — откровение души, истинное воплощение искренности. Слишком реальной, слишком бесхитростной, чтобы искать скрытые смыслы. Тэхён в неверии распахивает глаза и, растерявшись, совсем не сопротивляется, когда Чонгук легко приподнимает его голову и вновь заглядывает в «душу».       — Я так долго этого ждал… Позволишь мне?.. — тихо спрашивает он, нежно ведя ладонью по лицу Тэхёна и аккуратно убирая прилипшие ко лбу влажные волосы. Теперь оба глаза открыты, но внимание Чонгука целиком и полностью отдано тому, что без линзы. Последние силы уходят на то, чтобы вновь не зажмуриться под чужим пронзительным изучающим взглядом. Тэхён чувствует себя открытой книгой. Кажется, все секреты, все мысли, проносящиеся в голове одна за другой, становятся видны и Чонгуку. — Ты просто невероятный…       — Не надо… — сквозь спазмы в горле произносит Тэхён. Он не выдерживает, всё-таки отводя взгляд. — Не надо этого. Я знаю, как выгляжу сейчас.       Тэхён не видит, как меняются эмоции Чонгука, но чувствует, как тот убирает руку от его лица, а хватка на пояснице ослабевает. Чувствует, как взгляд Чонгука вновь скользит вниз, не пропуская ни одну гематому. От этого становится больно.       — Откуда они? — спрашивает Чонгук. Он больше не просит смотреть на себя, а в голосе уже нет той робости — в нём слышится отрешённость.       — Я… Это моя особенность: даже несильный удар может оставить синяк, — произносит Тэхён и сглатывает ком в горле. — У меня так после каждого боя с Ви.       — Но мы ещё не сражались на ринге.       — Что ж… Баскетбольная тренировка оказалась не менее продуктивной, — неловко усмехается Тэхён и слабо улыбается подрагивающими уголками губ, всё ещё боясь поднять взгляд на Чонгука.       — Почему ты не сказал раньше? — мрачно спрашивает тот, пытаясь сдержать негодование, но выходит с трудом. — Зачем тогда предложил стать моим спарринг-партнёром?       В моменте острое чувство дежавю заглушает все эмоции, сомнения и нерешительность — меркнет абсолютно всё. Внутри что-то щёлкает, пробуждая раздражение и злость: когда-то он уже проходил через это. Когда-то другие уже пытались решить, что будет лучше для Тэхёна, вместо него самого. А этот вечный спрос о последствиях его выбора…       — Да какая вообще разница?! — срывается Тэхён. Под давлением включается защитный механизм, наполняя голос твёрдостью. Он резко возвращает взгляд на Чонгука, удивлённого столь внезапной переменой, и продолжает: — Для победы тебе нужны мои знания, мои навыки. Что мне ещё оставалось? С меня не нужно сдувать пылинки, я… — он давится воздухом.       Чонгук целует его: резко притягивает, сокращая считанные сантиметры, и целует. Не глубоко, без языка — просто прижимается к губам с такой страстью и напором, что Тэхён застывает. Мыслей нет — есть только чувства, которые в мгновение ока вспыхивают, обостряя абсолютно все ощущения: чужие руки на шее становятся обжигающими, идущая из открытой двери прохлада — ледяной, а редкий стук капель в созвучии с собственным сердцебиением — оглушающим.       Всего вмиг становится слишком много. Тэхён теряется, не понимая, чего от него ждут, однако в этот момент Чонгук медленно отстраняется и, касаясь его лба своим, выдыхает прямо в губы:       — Прости, и… — он замолкает на полувдохе, будто подбирая слова, и лишь после добавляет, — спасибо.       — За что? — во все глаза уставившись на Чонгука, произносит Тэхён одними губами. Сам себя не слышит, но Чонгук всё равно различает.       — За то, что помогаешь, несмотря ни на что, — сдавленно выдыхает Чонгук, сдерживаясь изо всех сил. Однако, ведомый чувствами, всё равно позволяет себе вольность: невесомо касается губами щеки Тэхёна и, будучи словно одурманенным, столь же преувеличенно мягко ведёт ими до виска, оставляя на нём лёгкий поцелуй и заставляя кожу покрываться мурашками. Его руки всё ещё обнимают шею и лицо Тэхёна, предельно нежно, даже фантомно, но Тэхён чувствует, как сильно они напряжены, как сильно желают впиться в его тело. — И за то, что появился в моей жизни. Спасибо, Тэ.       Разожжённый прошлым гнев гаснет столь же внезапно, как и вспыхивает, потому что сознание потрясает вывод: в Чонгуке нет ничего от Минджэ. Ни в одном действии, ни в одном слове нет ничего общего.       Теряющийся в происходящем Тэхён ощущает, как Чонгук начинает отстраняться, собираясь выйти из ванной, и инстинктивно хватает его за руку.       — Стой… — вырывается быстрее, чем он успевает подумать.       Чонгук оборачивается, и на его лице застывает такое выражение, будто его самого изнутри разрывает не меньше эмоций. Мышцы едва ли не подрагивают от того, насколько он напряжён. В приглушённом свете диодной ленты их рельеф очерчивается тенями, выделяясь ещё сильнее, ещё отчётливее. Его грудь вздымается, отчего единичные капли стремительно скользят вниз, оглаживая чёткий пресс, скатываясь вдоль косых мышц к промокшей кромке белья.       Тэхён провожает их пристальным взглядом, впервые позволяя себе опустить его ниже пояса. На Чонгуке чёрные боксеры, так что, даже будучи влажными, они не просвечивают, но легче не становится: эластичная ткань натягивается, выделяя контуры возбуждённого органа.       Тэхён сглатывает.       Воспоминания о той ночи яркими картинками всплывают в памяти, разжигая внутри пламя уже иной природы. Он помнит всё: его твёрдость, его длину, то, как туго он скользил между бёдрами, едва не обжигая мокрую кожу на контрасте с прохладным ветром, как каждый раз проезжался вдоль члена самого Тэхёна, оставляя капли предэякулята, смешивающиеся с его.       Но ещё чётче Тэхён помнит руки Чонгука, мягко ласкающие его тело, заставляющие выгибаться навстречу, подставляться под прикосновения, прося о большем. Его взгляд, затянутый поволокой желания и лишь добавляющий масла в бушующее внутри пламя, сжигающее всё дотла.       Точно такой же, как сейчас.       Дыхание становится поверхностным, кровь приливает к паху, и мягкое махровое полотенце, повязанное на бёдрах, начинает ужасно давить, раздражать своей грубостью.       — Я давал тебе время, как ты и просил. Я пытался отдалиться, когда ты подставил нас, — уже исподлобья смотря на Тэхёна, говорит Чонгук. Его голос звучит хрипло, отчуждённо, будто он пытается абстрагироваться от всех эмоций. — Но ничего из этого не означает, что я научился контролировать своё желание. Я хочу тебя, Тэхён. Хотел тогда в Ржавчине, когда мы впервые встретились, в раздевалке перед нашим первым боем, у тебя в гараже, когда ты отдавал мне Ви, на пляже… — он судорожно отводит взгляд, будто собираясь с мыслями, но буквально через миг возвращает, уже столь пылкий и предостерегающий, что Тэхёна пробирает внутренняя дрожь. — Блять, ты вообще представляешь, каково мне, когда ты просто сидишь здесь, в мастерской, занимаясь тем, что любишь, и у тебя горят глаза от того, насколько ты увлечён? Или когда во время тренировки у тебя меняется голос, становясь твёрдым и уверенным, когда ты разбираешь очередные мои косяки? Ты вообще осознаёшь хоть каплю своей привлекательности, когда забываешь про комплексы? — с тяжёлым придыханием произносит Чонгук, облизывая пересохшие губы. Тэхён жадным взглядом провожает этот жест, неосознанно отражая. — Я ждал, старался быть предельно сдержанным, но я не робот. И это очень жестоко — вот так играться и испытывать меня. Особенно сейчас, когда тот, от одной мысли о ком у меня буквально встаёт, находится прямо передо мной. В одном грёбанном полотенце… — договаривает Чонгук и шумно выдыхает. Его грудь тяжело вздымается, а острый взгляд пронзает насквозь, давит, пригвождая к полу. — Мне лучше уйти.       Он дёргает рукой, вырывая её из хватки, и уже почти делает шаг за порог ванной, как Тэхён произносит:       — Стой.       Чонгук застывает.       Голос твёрд и уверен. Взгляд горит решимостью. А с губ, наконец, срывается столь долго скрываемое:       — Я тоже хочу тебя. Уже очень давно.       Секунда — и дверь захлопывается. Тэхён не успевает моргнуть, как Чонгук в два шага сокращает расстояние, порывисто впиваясь в губы. Не нежно. Не трепетно. А так, словно другой возможности уже не будет. Словно это последний глоток воды, оставшийся в вымирающей пустыне.       Оба желали.       И оба дорвались.       Языки яростно сплетаются, неосторожность отпечатывается пылкими укусами на губах обоих, превращая внутреннее пламя в пожар. Столь долго копившаяся страсть и напор сбивают с ног, вынуждая Тэхёна отходить всё дальше и дальше, пока на пути не оказывается раковина. Чонгук рваным движением опускает руку на его поясницу, вдавливая в холодный мрамор и заставляя прогибаться себе навстречу. Он нависает над Тэхёном, ладонью опираясь на зеркало позади, и жмётся сильнее, давая в полной мере ощутить, что с ним творит Тэхён.       Вдохнуть выходит через раз — на это нет времени. В голове — пустота, вокруг всё меркнет и границы реальности теперь определяются человеком напротив. Сердце заходится как бешеное, адреналин достигает пика, и Тэхён хрипло стонет в поцелуй, зарываясь пальцами в чужие влажные волосы. Он стягивает их, вызывая ответный стон, и прижимает к себе всё ближе, желая поглотить, слиться, стать одним целым.       А Чонгук лишь добивает: он углубляет поцелуй, перемещает руку на бедро Тэхёна, впиваясь пальцами в крепкие мышцы, и сгибает его ногу в колене. Махровая ткань задирается, цепляя чувствительную головку, отчего Тэхён шипит сквозь зубы, желая больше стимуляции, и Чонгук порывисто вжимается своим пахом в его, давая понять, что жаждет не меньше. Не отрываясь от чужих покрасневших распухших губ, он начинает садистски медленно подмахивать бёдрами, прижимаясь всё сильнее, чтобы Тэхён прочувствовал каждое плавное уверенное движение. Твёрдый член из раза в раз проходится точно по возбуждению Тэхёна, заставляя терять голову от того, насколько идеальным ощущается это давление, этот напор, и насколько одновременно неправильным, ведь от желанного контакта, столь жаркого и откровенного, их всё ещё отделяет влажная ткань боксеров, грубо натирающая нежную кожу.       Полотенце постепенно развязывается на поясе, кое-как держась на одних лишь бёдрах, и в какой-то момент просто не выдерживает: спадает на пол, оставляя Тэхёна полностью обнажённым.       Он лишается последней защиты.       А Чонгук не щадит. Он отрывается от губ, отдаляясь едва ли на пару сантиметров, и опускает затуманенный взгляд. Тэхён чувствует, как чужое дыхание тяжелеет ещё сильнее, становится совсем рваным, опаляя кожу в сбитом ритме, каждый раз вызывающем мурашки.       Этот взгляд, столь пристальный и обжигающий, видит всё — от него нет возможности скрыться. Однако старая привычка, подстёгиваемая былыми сомнениями и страхом, не отпускает даже теперь, продолжая диктовать свою волю: Тэхён упирается руками в широкую грудь Чонгука и опускает голову.       Чужие руки тут же останавливаются, ослабляя хватку.       — Пожалуйста, давай выключим свет… — голос уже во власти возбуждения, отчего с губ слетает лишь рваный шёпот.       Да, Чонгук — не Минджэ, но и комплекс — не то, что забывается в мгновение ока.       Чонгук не сделает больно, не воспользуется уязвимостью Тэхёна в собственных целях и даже не подумает о том, чтобы заставлять. Нет.       Тэхён понимает. Но внутренние блоки сильнее, а эта молчаливая пауза, становящаяся всё более смущающей с каждым мгновением, лишь укрепляет их. Чонгук не двигается, будто даже не дышит, начиная сводить с ума этой неопределённостью, пока в один момент вдруг не произносит:       — Прости, Тэ, но я буду эгоистом.       Тэхён не успевает что-либо осознать: в одно мгновение Чонгук меняет их местами, но теперь прижимается к нему со спины, опираясь бёдрами на раковину. У Тэхёна сердце уходит в пятки: прямо перед глазами оказывается зеркальная поверхность шкафа, высотой от самого пола до потолка.       И их отражение.       — Посмотри на себя, Тэ, — надсадный шёпот прямо в ухо. — Посмотри, каким тебя видят другие. Каким тебя вижу я, — голос дрожит из-за возбуждения, но тон твёрд и безжалостен. Одна рука вновь ложится на «искусственный», не выдающий ничего «настоящего» глаз, полностью закрывая его. — Смотри, Тэхён.       Взгляд — лезвие бритвы. Голос — сила и власть во плоти. Они — разряд тока, прерывающий все процессы в организме.       У Тэхёна нет шанса ослушаться. Он смотрит. Но не на себя — на Чонгука. Смотрит и чувствует, как тело немеет, становясь ватным, потому что этот Чонгук не знаком. Этот Чонгук глядит на него исподлобья с такой жадностью и открытой яростью, что даже сердце боится сделать удар. Его дыхание сопоставимо с дыханием быка, увидевшего красную тряпку, и выдержка тоже. Тэхён спиной чувствует, как она трещит по швам, как плохо сдерживаемая агрессия сотрясает всё тело, натягивая каждый нерв.       Но кто её объект? Кому она предназначена?..       — Что ты видишь, Тэхён? — губы цепляют ухо, голос звучит непреклонно, взгляд требует ответа.       — Синяки… — с хрипом выдыхает Тэхён, уже не пытаясь скрыть дрожь. — Много синяков.       — Неверно, — порывисто отрезает Чонгук. — Ещё.       — Я… — Тэхён захлёбывается воздухом, — я не знаю.       Мышцы пресса инстинктивно напрягаются, когда чужая горячая ладонь ложится на живот. Тэхён жмурится, готовясь ощутить, как пальцы Чонгука вопьются в гематомы, принеся новую привычную порцию боли. Но боли нет ни через секунду, ни через две, ни через десять…       Тэхён вздрагивает, несмело приоткрывая глаз, когда чужая рука начинает медленно скользить по гладкой коже, мягко очерчивая рельеф мышц. То успокаивает, то дразнит, спускаясь в самый низ живота. Едва цепляет пах и вновь поднимается к прессу. С губ Тэхёна слетает рваный выдох.       Выдох, с которым приходит избавление.       От прошлого.       От сомнений.       От Минджэ.       Потому что эти тёплые, сильные руки, столь трепетно выводящие узоры на испещрённом уродствами теле не оставляют новых «синяков». Они исцеляют старые.       В отражении Тэхён перехватывает чужой насыщенный взгляд — концентрат алчного интереса и голода ожидания.       — Смотри на себя, Тэ… — сквозь зубы шепчет Чонгук, точно мантру. Его голос — воплощение чистейшего желания, передающегося через бесконечные прикосновения, впитывающегося в кровь и патокой растекающегося по телу. — Ты — чёртово создание дьявола: это худшая пытка — смотреть на тебя и понимать, что не можешь коснуться. Потому что не достоин. Потому что ты — блядское искусство, Ким Тэхён. Посмотри на себя, — Чонгук ведёт ладонью вниз по руке Тэхёна и приподнимает её до уровня глаз, — на эти пальцы, которые держат кисть так же уверенно, как и сжимаются в кулак перед ударом, — он заворожённо скользит рукой к лицу, — на эти губы, — самыми подушечками ведёт по ним, вызывая мурашки. — Знаешь, как много я думаю о нашем первом поцелуе? А ещё больше о том, как хочу его повторить. Сейчас, завтра, когда проснёмся, перед тренировкой, после обеда, во время твоей работы… Всегда, — Чонгук слитными движением вновь перемещает руку на торс. — Посмотри на своё тело. Тебе место на подиуме, в объективе лучших фотографов, которые оближут тебя с головы до пят, лишь бы ты согласился позировать. Твоё тело — золотой стандарт, который, кажется, только и создан для того, чтобы хранить под стеклом. Но на ринге оно способно на такие вещи, что легче поверить в сказки о призраках. А твой запах… — Чонгук прижимается носом к шее и прикрывает глаза, шумно вдыхая аромат собственного шампуня и геля для душа, словно помешанный. — Блять, ты пахнешь мной… С ума сойти, — заполошно шепчет он, ничем не отличаясь от сидящего на игле.       И Тэхён вместе с ним, ведь у обоих в руках шприцы с заветной дозой друг друга, занесённые над венами уже очень давно, но ни один не может решиться.       — Ты — чёртово совершенство, Тэхён.       Каждое слово — новый хирургический шов на исполосованном сердце.       Неверие, отчаяние, надежда, страх быть обманутым — и всё на поверхности, всё предельно откровенно без синего «фильтра», но сейчас это волнует Тэхёна меньше всего. Сердце кричит, орёт в каждом сокращении, чтобы Чонгук увидел. Увидел всё и осознал груз ответственности за слова, в которых смысла больше, чем букв.       Однако чужой взгляд, сердце, словно пытающееся пробиться сквозь рёбра и даже спину Тэхёна, чтобы слиться с таким же неприкаянным, жар, исходящий от крепкого тела позади, — они не шутят.       Будто в подтверждение, Чонгук вдруг вновь опускает руку на пах.       — Чонгук! — полустоном вырывается из груди: чужая ладонь обхватывает сочащийся член, размазывая прозрачные капли по головке.       Желанное тепло пульсацией проходится по всему организму. Черта пресечена — поршень нажат, инъекция сделана, и доза поступает в кровь, мчась по венам, насыщая каждую клетку. Тэхён запрокидывает голову на плечо Чонгука, в немом стоне приоткрывая рот. Ощущений слишком много: ладонь туго скользит по члену, возбуждённому почти до боли; тяжёлое дыхание прямо в шею смешивается с горячими поцелуями, укусами, тут же приласкиваемыми умелым языком; меж ягодиц нетерпеливо, почти исступлённо толкается чужое возбуждение, до сих пор сдерживаемое тонкой тканью.       Эта сила и власть лишают рассудка. Они не пугают, не угнетают — им хочется подчиниться по собственной воле, хочется отдаться в эти руки, забыв обо всём, потому что и душа, и тело теперь уверены: бояться нечего. Ноги подкашиваются окончательно, и Тэхён всем весом оседает на Чонгука.       — Тише, Тэ, — хрипло шепчет он, ни на мгновение не прекращая эти «пытки». — Иди сюда.       Тэхён прикрывает глаза, полностью повинуясь: Чонгук помогает опуститься на пол, прямо на упавшее полотенце, и садится за ним. Тэхён приваливается спиной на его грудь и полностью расслабляется. Лишь издалека слышится глухой хлопок шкафчика, а следом, через считанные секунды, кожу обжигают холодные, вязкие капли.       Они стекают по члену и яйцам к судорожно сжимающейся дырочке, волоча за собой волну мурашек. Тэхён мычит сквозь плотно сжатые губы, жмурится до звёзд перед глазами, утопая в желании.       Но Чонгук больше не торопится: стоит ему лишь слегка надавить на чужие согнутые колени, как Тэхён послушно раздвигает бёдра, уже почти не соображая.       — Блять, да-а… — томный выдох прямо в ухо. Прямо в сердце и дальше по венам, пронзая током каждую клеточку. Чужой голодный, потемневший взгляд встречает в зеркале Тэхёнов и уже не отпускает, гипнотизируя, пока Чонгук наскоро открывает презерватив и надевает на два пальца. — Боже, посмотри, какой ты красивый, Тэ, — запальчиво, едва не задыхаясь от желания, шепчет Чонгук в висок, откровенно касаясь кожи губами, и невесомо обводит сжимающуюся дырочку, — даже здесь…

⚙️⚙️⚙️

      Пальцы неторопливо массируют самые края — Тэхён надсадно вздыхает. Проникают внутрь едва ли на фалангу — Тэхён выгибается, распахивая рот в немом стоне. Другая рука обхватывает член — Тэхён запрокидывает голову на плечо Чонгука, закатывая глаза. Тугое движение вниз, ещё одно — вверх и прямо по головке — Тэхён сладко стонет, подаваясь навстречу.       Тэхён прячет лицо в сгибе чужой шеи, будто стыдится собственных реакций.       Тэхён закусывает губу, заглушая стоны, чтобы их никто не услышал.       Тэхён сжимается там, стоит пальцам скользнуть чуть глубже.       Тэхён…       Тэхён…       — Тэхён… — томно срывается с губ Чонгука.       Душа глаголит лишь это имя. Сопротивляться не выходит. Тэхён уже в ней, уже под кожей, уже в каждой клеточке организма: живёт, дышит — и всё в такт сердцу.       — Не закрывайся от меня, Тэ, не сдерживай себя. Я хочу слышать, как тебе хорошо, — шепчет Чонгук, не прекращая ласки.       В ответ Тэхён лишь мычит что-то непонятное, сильнее зарываясь носом в шею, обдавая кожу сбитым дыханием, дразнящим оголённые нервы. Чонгук сглатывает.       Он переводит взгляд на зеркало, в котором Тэхён обнимает его за шею, прижимаясь ближе, как пытается раздвинуть ноги, насколько только позволяет растяжка, как извивается, прося ещё, и как продолжает держать руку на торсе в попытке скрыть гематомы…       Чонгук до боли сжимает челюсти, на миг останавливаясь. Каждая мышца напрягается, нервы натягиваются. Хочется найти Минджэ и прикончить собственными руками. В голове один за другим рождаются мерзкие образы.       Что тот говорил Тэхёну, что на глаза такая реакция на простые синяки?       Что позволял себе с ним?       Ненависть к ублюдку ядом всасывается в кровь, поражая Чонгука изнутри, заглушая все светлые чувства. Хочется прямо сейчас оказаться перед ним и…       — Чонгук…       Всё вмиг замирает.       Дрожь пробегает по телу. Этот звук… Он моментально возвращает мысли в реальность. Потому что кажется — игра воображения, но…       — Чонгук…       Он повторяется: такой хрупкий, искренний, просящий.       — Чонгук, не думай ни о чём, прошу тебя, — тихо, в самую шею.       А следом туда же — поцелуй. Столь же осторожный, настоящий. Невинный настолько, что слово «пошлость» рядом становится пустым звуком.       Какой к чёрту Минджэ, когда вот она — реальность Чонгука: с дрожащим, наконец, доверившимся Тэхёном прямо в его руках, с опьяняющей мелодией его чувственных стонов, с самозабвенной отдачей на малейшую манипуляцию и с целой россыпью синеющих отметин, оставленных не кем-то другим — Чонгуком. Именно им, одним из немногих, удостоенных чести прикоснуться к прекрасному.       Он судорожно вдыхает, но воздух — вода из океана чувств: он задыхается. Потому что какой к чёрту Минджэ, когда рядом Тэхён?       Сердце колотится на грани. Жар сжигает изнутри, обращая внутренности в пепел. Чонгук поднимает ослабевшую руку к торсу, невесомо касаясь чужого предплечья:       — Только ты сейчас в моих мыслях, Тэ. Каждую. Чёртову. Секунду.       С чужих губ срывается шумный выдох, вместе с которым рука, тщетно скрывающая гематомы, поддаётся воле Чонгука и опускается на пол, открывая абсолютно всё.       Это тело помнит каждый удар. Каждое прикосновение… Так запомнит ли оно эти? Запомнит, как трясутся пальцы Чонгука, на миг замирая над бархатной кожей, прежде чем дотронуться? Или как дрожат губы, когда он касается ими чужого виска? Сможет оно избавиться от старых воспоминаний, заменив их теми, в которых тёплые ладони ласкают «шрамы», «зализывают» нежными лёгкими движениями, не смея давить сильнее.       Чтобы ни в коем случае Тэхену не было больно. Больно только Чонгуку. От этих порочных, затянутых желанием глаз, что смотрят на него прямо из отражения. От возбуждения, что тугими спазмами стягивает низ живота.       — Mon Dieu, Jungkook! — срывается откровенное, когда пальцы полностью проникают внутрь.       Плавное движение назад и тут же обратно, в горячую узость. Тугие стенки постепенно растягиваются, принимая всё глубже и глубже, а Тэхён отзывается всё слаще и слаще: кротким вздохом, стоном, подрагивающими бёдрами, взглядом… Этим рассредоточенным, подчинённым лишь одному желанию взглядом, сжирающим Чонгука изнутри.       Тэхён извивается под жаркими прикосновениями, тревожа спиной набухшую, чувствительную головку, отчего всё тело пробивают электрические разряды.       — Чёрт… — не выдерживая, надсадно хрипит Чонгук, зарываясь носом в чужую макушку, когда Тэхён выгибается вновь. Под зажмуренными веками взрываются звёзды, лёгкие плавятся, наполняясь ароматом собственного шампуня, преступно въевшегося в чужие волосы. Резкий сандал с ментолом, едва пропускающие цветочно-древесные ноты с мягкой ванилью — местный анестетик, блокирующий зов осознанности.       А Тэхён лишь добивает:       — Достаточно, mon roi, я хочу тебя внутри… — тяжёлый шёпот делит всё на «до» и «после», отчерчивая последнюю возможность остановиться.       Тэхён приподнимается с груди Чонгука и оборачивается через плечо, заглядывая прямо в глаза: столь преданно, нетерпеливо и томно, что от Чонгука, как от личности, не остаётся и следа.       — Блядство… — выругивается он.       Член уже начинает болезненно пульсировать, сочась предэякулятом, и Чонгук, точно животное во власти инстинктов, обхватывает его, туго проводя рукой вниз-вверх. Он облизывает сухие губы и исподлобья пристально смотрит на Тэхёна, голодным взглядом пожирающего каждое его действие.       В них никакой ласки: грубые, на грани боли, движения по твёрдому члену — уже этому радуется изнывающее тело, уже от этого готов кончить измождённый Чонгук. Не отрывая жадного взгляда, Тэхён вдруг становится на четвереньки и подползает к нему, мягко касаясь влажной головки. Чонгук мычит сквозь плотно сомкнутые губы, а Тэхён, дразняще проведя кончиком языка по нижней, шепчет прямо в них:       — Ну же, mon roi, сделаешь нам ещё приятнее? — в глазах мелькает искра, заметная даже под синей фальшью.       Это откровенный вызов. Это искушение, опускающее Чонгука на колени перед объектом слабости. Это выше него.       Поэтому мгновение — и, небрежно стянув с пальцев презерватив, он тянется за следующим.       Пара рваных, нетерпеливых движений — вторая упаковка летит следом за первой, а Чонгук, плюя на все условности, ложится спиной прямо на плитку.       — Иди ко мне, — запальчиво шепчет он.       Затянутый поволокой взгляд прикован к Тэхёну, к его плавным движениям, когда он медленно опускается на Чонгука, упираясь коленями по бокам. Пальцы сводит от желания впиться в эти сочные бёдра, и он себе не отказывает, пылко сминая упругие мышцы.       Тэхён смотрит на него сверху вниз из-под полуприкрытых век, совсем не скрывающих сладкого предвкушения, что тлеет на дне разноцветных глаз. Низ живота стягивает мучительным спазмом, когда Тэхён томно проезжается ягодицами прямо по болезненному возбуждению. Его хочется до зуда на кончиках пальцев, до дрожи в коленях, до обжигающих лёгкие вздохов.       Его хочется себе.       Его хочется здесь и сейчас. И с обязательным условием: навсегда.       Чонгук мычит, жмурясь от бессилия: все эти мысли — это слишком. Как и всё сейчас. Потому что каждая последующая секунда отдаляет от реальности всё больше и больше.       Смазка стекает по внутренней стороне бёдер, хлюпая и пачкая их обоих, когда Чонгук наконец разводит чужие ягодицы. Мир сужается до одного лишь вида: Тэхён рукой направляет крупную головку прямо в сжимающуюся дырочку и неторопливо опускается. Мышцы податливо растягиваются, принимая всю длину, и Тэхён запрокидывает голову, открывая рот в немом стоне, как только садится полностью, вплотную прижимаясь своими бёдрами к Чонгуковым.       Мягкие, горячие стенки обхватывают возбуждение целиком, и разум тонет во всепоглощающем удовольствии, мгновенно пронзающем тело. Это давление превосходно: оно плотно сдавливает пульсирующий ствол со всех сторон, от основания до самой головки, оставляя Чонгука задыхаться в ощущении желанной стимуляции.       И стоит Тэхёну двинуться на пробу, как оба вздыхают в унисон. Чонгук поплывшим жадным взглядом смотрит на то, как Тэхён опирается ему на грудь, придавливая к жёсткому полу, и начинает насаживаться сильнее, теряя остатки осознанности в глазах.       У Чонгука развивается новая гиперфиксация.       Тэхён безупречен в своём наслаждении: ритмично раскачивается на члене, плавно изгибаясь в пояснице, закатывает глаза, растворяясь в откровенном блаженстве, что циркулирует по венам, передаётся от одного к другому, связывая их в одно.       Пол обжигает холодом, твёрдостью щемит кости, но Чонгук — мазохист: чем сильнее затекает спина, тем дальше он от мыслей, чтобы перейти в комнату. Кажется, если сейчас хоть на миг оторваться, всё закончится: иллюзия спадёт, и он очнётся посреди ринга под голос брата, вновь твердящего о том, что загонять себя до потери сознания — плохая идея.       Чонгук знает. Чонгук понимает. Но сдерживать себя не может.       Поэтому один плавный изгиб в пояснице, один томный взгляд разноцветных глаз из-под дрожащих ресниц — и Чонгук срывается. Он резко притягивает Тэхёна к себе, впиваясь в губы, и вскидывает бёдра, входя до конца. Из груди Тэхёна вырывается протяжный надсадный стон, утопающий в губах Чонгука. Тэхён обнимает его за голову и шею, прижимаясь настолько близко, насколько вообще возможно.       Тела сгорают в этой близости: внутренний жар выплёскивается наружу, оседая испариной на коже. Тэхён, такой отзывчивый и чувствительный, вздрагивает на каждый толчок, выгибается навстречу, чтобы принять всю длину.       Чонгук пьянеет. Тэхён наконец-то рядом, наконец-то с ним, в его руках, так близко, как никогда не был. Чонгук чувствует его каждой клеточкой тела: он на коже, под кожей, в дыхании, в лёгких. Он уже внутри. Он каждым стоном, каждым чувственным поцелуем выжигает собственное имя в душе Чонгука, оставаясь там навсегда.       Но Чонгук мазохист — ему не нужна анестезия. Ему нужно больше. Спина болит, мышцы забиваются, лёгкие жжёт от загнанного дыхания, а губы гудят от бесконечных поцелуев, но он не думает сбавлять темп, не думает останавливаться, держа зрительный контакт, ловя каждую реакцию, каждый мимолётный ответ на свои действия, чтобы не упустить ничего. Чтобы впечатать в память, вырезать прямо на сердце этот непревзойдённый образ, что теперь не просто призрак воображения, а его настоящее, имеющее чёткую форму, вкус, запах и звучащее так, что любой прошлый опыт кажется дешёвой подделкой.       Потому что стоны Тэхёна — исповедь чувств, таких искренних, глубоких и чистых. Они тихие, робкие, но в них кричит сила тысячи признаний.       Тэхёну хорошо.       Тэхёну хорошо даже с россыпью багровых бутонов на теле. Даже без линзы, стыдливо скрывающей обычные карие глаза.       Тэхёну хорошо — и это самое главное.       — Сильнее, Чонгук, — раздаётся прямо над ухом. — Пожалуйста, ещё… — столь просяще, едва ли не плача, что Чонгук окончательно сходит с ума.       Эта податливость, отзывчивость и слепое доверие определяют каждое движение, каждый вздох Чонгука, и подводят к грани обоих.       Секунда — и руки впиваются в упругие ягодицы, принимаясь насаживать ещё сильнее.       Вторая — и напряжение в теле достигает пика, оголяя нервы и выкручивая чувствительность на все сто.       Третья — и обоих накрывает волной экстаза, затмевающего абсолютно всё.       По ванной прокатывается сладостный стон — голос эйфории, овладевающей обоими, и Чонгук изливается внутрь, чувствуя, как на живот стекают тёплые капли чужого семени. Силы резко покидают его, и он разваливается на полу, позволяя Тэхёну упасть сверху. Всё тело пульсирует в экстазе, а под кожей продолжают бегать лёгкие электрические импульсы, дразня раззадоренные нервы, продлевая удовольствие.       — Ты невероятен… — шепчет Чонгук.       Он закрывает глаза, утыкаясь носом в макушку Тэхёна, и дышит. Дышит, стараясь успокоить сердцебиение, осознать себя и всё произошедшее, но ни одна из мыслей не остаётся надолго. В голове тишина.       Лишь спустя несколько минут, когда взгляд немного проясняется, а дыхание восстанавливается, Чонгук выходит из Тэхёна, снимает презерватив и выкидывает в урну. Они молча встают под струи душа, всё ещё находясь где-то далеко, и, пока тёплая вода омывает разгорячённую кожу, позволяют ленивым поцелуям сопровождать этот упоительный момент.       Первая мысль, за которую цепляется поплывшее сознание, когда они вытираются после душа, — синяки. Синяки, которые оставил именно он. В груди моментально появляется неприятный осадок.       Под внимательным взглядом Тэхёна Чонгук отходит к раковине, достаёт из верхнего шкафчика мазь и возвращается к нему.       — Прости меня, Тэ, — произносит он, коротко касаясь лба Тэхёна губами, а потом опускается перед ним на колени, чтобы нанести мазь.       — Это не твоя вина, — спустя несколько молчаливых мгновений прилетает ответ.       И Чонгук действительно это понимает. Они всего лишь заигрались в баскетбол. Он не мог знать. Но всё же извинения кажутся необходимыми, словно от них бутоны скорее отцветут, вернут карамельной коже девственно чистый вид.       Но надолго ли? Впереди ведь ждут гораздо более серьёзные тренировки, гораздо более жёсткие бои…       Под тяжестью мыслей Чонгук прикрывает глаза, касаясь лбом живота Тэхёна, а тот, словно тоже ощущая этот груз, запускает руки в его влажные волосы.       — Всё хорошо, Чонгук, — шёпотом произносит он. — Это последнее, о чём ты должен думать. Я поиграюсь с настройками и снижу чувствительность этой зоны, насколько возможно. Их станет меньше. Обещаю.       Тяжёлый выдох опаляет низ живота, из-за чего кожа вмиг покрывается мурашками. Чонгук поднимает на Тэхёна взгляд, наполненный умиротворением с тенью сожаления.       — Я волнуюсь за тебя.       — Не стоит. Со мной всё будет в порядке, — произносит Тэхён и будто в подтверждение мягко проводит ладонями по чужим волосам.       И Чонгук верит.       Он оставляет последний поцелуй прямо над одной из гематом и аккуратно втирает остатки мази.       Повязав полотенца на бёдра, они доходят до спальни и ложатся на расстеленную кровать: Чонгук — на спину, а Тэхён — совсем рядом, укладывая голову на его плечо. До одури приятная, спокойная иллюзия идиллии, отсутствия внешних проблем, перечёркивающих лёгкость и непринуждённость.       Иллюзия, потому что Тэхён не останется на ночь — его дома ждёт Ёнтан. Просто обоим необходимо восстановить силы, прийти в себя и… Ещё немного насладиться этим моментом, растянуть эту сладость как можно дольше.       В комнате царит умиротворённое молчание на пару с вечерними сумерками, укрывающими все чувства и мысли. Чонгук лежит, вслушиваясь в чужое дыхание, и тихо наблюдает, как тонкие пальцы бесцельно скользят по контурам красно-чёрного ящера, обвивающего его плечо.       — Слышал, драконы — символ мудрости и силы, — отстранённо произносит Тэхён. — У твоего есть какая-то особенная история? — он переводит взгляд на Чонгука, приподнимаясь на локте.       — Вроде того. Набил сразу после первой серьёзной победы, — усмехается Чонгук, предаваясь воспоминаниям. — Это был первый раз, когда я победил на ринге вроде «Ржавчины». Сам понимаешь, первые реальные плоды тренировок, первые настоящие подтверждения, что мечта может стать чем-то большим… Кстати, тогда мы как раз и познакомились с Юнги, Намджуном и Джином. Мне на тот момент и восемнадцати не было, — ностальгия накрывает Чонгука, отражаясь ленивой улыбкой на лице.       Он погружается в воспоминания с головой, но стоит перевести взгляд на Тэхёна, как мысли тут же возвращаются в реальность. Чонгук слегка хмурится, приподнимаясь:       — Всё хорошо? — с ноткой беспокойства спрашивает он.       Тэхён пристально смотрит на него, но его взгляд словно погружен в себя, будто в голове запускается сложный мыслительный процесс. Он сводит брови, сосредотачиваясь на чём-то своём. Чонгук уже начинает напрягаться, но в один момент в разноцветных глазах напротив вспыхивает то, отчего перехватывает дыхание.       — Боже, Чонгук, я придумал, — с неподдельным восторгом вдруг восклицает Тэхён, смотря на Чонгука глазами, полными вдохновения. — Я придумал дизайн Джейкея, — повторяет он и вскакивает с кровати. — Мне нужно домой. Прямо сейчас. Боже, да, это гениально. Мне нужно скорее нарисовать.       Тэхён озирается в поисках одежды, хватая первое, что попадётся под руку, а именно — спортивный костюм Чонгука, и наскоро надевает его под чужим опешившим взглядом.       — Прости, мне пора, — быстро поговаривает он и чмокает Чонгука, собираясь уже уйти, как его хватают за руку.       — Стой, — с добродушной усмешкой останавливает Чонгук, поднимаясь следом. — Я подвезу тебя.       И через пять минут они уже выезжают с парковки. Тэхён уже в машине включает планшет и открывает приложение, где делает все наброски. Чонгук краем глаза замечает, что количество предыдущих «неудачных» эскизов Джейкея переваливает за двести, но поражает даже не это.       Тэхён буквально сияет. Он светится изнутри ярче попадающихся по пути фонарей вместе взятых. Для него словно пропадает всё вокруг, когда он касается стилусом экрана. Чонгук видит его таким впервые: вдохновлённым до искр в глазах, горящим идеей, требующей немедленного воплощения.       Он впервые видит его таким живым. Без тени страхов, сомнений и неуверенности.       Хочется о многом спросить, многое сказать, но Чонгук пересиливает себя и молча ведёт машину, боясь помешать: сбить этот запал сейчас — просто кощунство.       Они долетают без пробок буквально за тридцать минут, и всё это время стилус беспрерывно скользит по экрану, вырисовывая линии одну за другой. Тэхён не поднимает голову всю дорогу, кажется, забывая обо всём, и ровно в этот момент выглядит поистине счастливым. Пазл складывается, и становится ясно: вдохновение — кислород для Тэхёна так же, как и робоспорт для Чонгука. Оно буквально вдыхает в него жизнь, дарит крылья.       И Чонгук сделает всё, чтобы больше никто и никогда их не обрезал вновь.       Стоит мерседесу остановиться, как Тэхён коротко целует Чонгука и выскакивает из машины.       — Тэхён, не хочешь…       — Это был потрясающий вечер. Спасибо тебе, — перебивает Тэхён, уже будучи на улице, и, не дожидаясь ответа, устремляется к подъезду.       Чонгук сжимает руль, смотря ему вслед. В горле застревает так и не высказанное предложение — результат бьющих наружу неподконтрольных чувств, а на губах оседает сладкий привкус прошедшего вечера.       Он отворачивается лишь тогда, когда за Тэхёном закрывается дверь, и давит на газ.       В этот раз он даже не пытался его остановить.