Сталью о сталь

      Проходит день после внезапного визита Харин. Разговор вскрывает слишком много секретов и, по-хорошему, должен натолкнуть на размышления о шаткости их положения, но в голове Юнги вертится лишь одно: Джин с Намджуном и их сцепленные руки.       Мысли никак не переключаются с картинки, где оба сидят, глядя на белый конверт с обречённостью, которая застилает собой все остальные эмоции. Обречённостью, которая заставляет наплевать на присутствующих и открыто взяться за руки, переплести пальцы и, ощутив родное тепло, позволить себе столь мимолётную слабость.       Это что-то неизведанное. Что-то совершенно новое. А потому в дневнике появляется следующая запись:       «Видеть Джина и Намджуна вместе… Никак. Мне не противно».       Юнги не отрывает ручку от бумаги, сверля взглядом буквы, выведенные кривоватым почерком. Цена откровения оказалась слишком высокой: годы борьбы с самим собой, поливание грязью дорогих людей, едва ли не отречение от них, когда поддержка нужна была больше всего…       Внезапный писк кофемашины, сигнализирующий о готовом эспрессо, не даёт утонуть в списке собственных ошибок. Юнги вздрагивает от неожиданности и резко тянется за кофе, забывая про ручку в руке. Та со звоном падает на плитку и закатывается под кухонный шкаф.       — Блять… — устало срывается с губ.       Шумный выдох застывает в воздухе, а пустой взгляд приковывается к щели между шкафом и полом. Юнги зачёсывает волосы назад и неловко опускается на колени. Он протягивает руку, чтобы нащупать ручку, но внезапно краем глаза замечает движение в проходе. Он резко оборачивается, но, не рассчитав, прикладывается головой о шкаф.       — Да ёб твою… — шипит Юнги, хватаясь за затылок. — Как долго ты там стоишь?       — С того момента, как ты включил кофемашину, — произносит Чонгук и, оттолкнувшись от арки, проходит в кухню. — С тобой всё нормально? — спрашивает он, будто невзначай, но этот взгляд, пронизывающий Юнги насквозь, подсказывает, что интересуются не просто последствиями удара.       Но это ничего не меняет, потому что ответ всё тот же:       — Да, — хрипит Юнги и, плюя на ручку, поднимается с пола. Ситуация сама по себе заставляет испытывать стыд, а под чужим изучающим, словно анализирующим каждое его действие, взглядом становится ещё некомфортнее. Чонгук никогда на него так не смотрел. Так, будто знает больше, чем Юнги хотелось бы. — Ты будешь кофе? — избегая зрительного контакта, спрашивает Юнги, принимаясь было делать стандартный американо, как вдруг раздаётся:       — Нет. Если Хосок узнает, у вас больше не будет бойца. Я же уже вошёл в этот адский режим подготовки. Да и вот, — с лёгкой насмешкой произносит Чонгук, красноречиво прокручивая между пальцами жёлтую капсулу.       Юнги хочется хлопнуть себя по лицу за рассеянность, из-за которой совершенно не успевает за жизнью, но в моменте до него, наконец, доходит, что за препарат держит Чонгук. В глазах застывает немой вопрос.       — Его уже проверили, — отвечает Чонгук, запивая капсулу водой. — Вчера Юна заходила, чтобы отдать его. Тебя не было, — осторожно говорит он и опирается поясницей на столешницу, поворачиваясь к Юнги. Его только проснувшийся, немного нелепый вид, со следами от подушки на щеке и растрёпанными волосами, мог бы стать поводом постебать, но этот взгляд, обращённый словно вглубь Юнги и горящий серьёзностью, заставляет молчать. Юнги незаметно сглатывает, догадываясь, что будет дальше. — Что с тобой происходит? Сейчас только шесть утра, Юнги, а ты уже здесь. Тебя в последнее время часто не бывает, а когда всё-таки заглядываешь, то не ночуешь в мастерской. Но при этом приезжаешь ни свет ни заря и уезжаешь почти ночью. Зачем? Тот Юнги, которого я знаю, никогда бы не променял сон на мотание туда-сюда. У тебя что-то случилось?       Чонгук перечисляет факты предельно аккуратно, не давя, не обвиняя, а искренне желая выяснить, что происходит. Чувство вины перед друзьями за это глупое молчание становится преданным спутником Юнги, но лучше так, чем грузить их собственными проблемами, когда нужно сконцентрироваться на главном — подготовке к официальным.       Под внимательным взглядом Чонгука Юнги кладёт закрытый блокнот на столешницу, опирается на неё всем весом и опускает голову, прикрывая глаза. Плечи опускаются под тяжёлым выдохом, и это становится его ответом.       — Слушай… — Чонгук касается его спины, вынуждая вновь посмотреть в глаза, — Юна вчера сказала, что вы расстались. Больше я ничего не знаю. Понимаю, что, раз ты сам не рассказал, значит, это не моё дело. Но я хочу, чтобы ты знал, что можешь прийти ко мне в любой момент: не важно, буду я тренироваться или спать.       Чонгук вовремя останавливается, предоставляя Юнги право выбора. И его выбор — не говорить. Молчать о том, что вчера, после нового приёма у психотерапевта, снова сидел в своих мыслях, находя силы лишь на внутренний анализ, а не на работу. Молчать о том, что не ночевал в мастерской, чтобы лишний раз не пересекаться с Намджуном и Джином и вновь не стать случайным свидетелем их близости.       Его выбор — молчать, но не бездействовать. Поэтому теперь он вернётся к работе над их проектом и, как тот, прежний Юнги, будет ночевать в мастерской, чтобы не терять драгоценные часы сна.       Чонгук, всё тот же заспанный и помятый, продолжает смотреть на него участливым заботливым взглядом, держа руку на спине в знак поддержки. И в моменте Юнги вдруг становится так легко, что губы сами собой расплываются в улыбке.       — Спасибо, мелкий, обязательно приду, — с доброй насмешкой говорит он и по-детски треплет Чонгука по голове.       — Не называй меня так! Мне уже не семнадцать, — бурчит Чонгук и уклоняется от руки, отворачиваясь, чтобы спрятать улыбку.       После совместного завтрака они спускаются в мастерскую, где Чонгук уходит тренироваться, а Юнги садится за компьютер, чтобы закончить давние заказы на моделирование боёв. Цифры и буквы, складывающиеся в привычные, тихие и столь логичные коды, успокаивают, окончательно возвращая уверенность в собственных силах.       Он бы весь день так и просидел за экраном, если бы в десять утра на телефон вдруг не пришла фотография.       Феррари на повороте к мастерской.       Для сердца — это красная тряпка: оно вмиг заходится в яростном ритме, заставляя дышать чаще. Чимин — равно опасность, равно непредсказуемость и экстравагантность. Это закрепляется аксиомой в сознании, но теперь вовсе не пугает. К собственному удивлению, Юнги обнаруживает, что этому чувству соответствует новое определение — трепет. Трепет и лёгкое предвкушение.       Взгляд неосознанно бегает по фотографии, по размытому, едва различимому контуру знакомого лица за лобовым стеклом. Юнги пытается рассмотреть его выражение, уже по привычке ищет следы прошлых ран, но разглядывает лишь нахмуренные брови и, кажется, недовольный взгляд, обращённый на сидящего рядом Тэхёна.       Столь занимательный код оказывается брошен на полпути — теперь Юнги способен лишь судорожно вертеть первый попавшийся карандаш, только бы создать видимость деятельности. Пальцы бегают по гладкой поверхности, соскальзывают на шершавый деревянный кончик, цепляются за него, срываются с грифельного края, отчего на подушечке остаются грязные следы. Тело напрягается, готовое вот-вот подскочить. Но Юнги сдерживает порыв. Чего он ждёт от этой встречи? Очередных эмоциональных качелей? Милой беседы за чашечкой чая? Или безумную гонку, в которой обе тачки всё равно безоговорочно проиграют его сердцу?       — Хосок, открой! — внезапно раздаётся крик Чонгука с ринга, и следом за ним по мастерской прокатывается, видимо, второй сигнал, оповещающий о гостях.       Взгляд тут же приковывается к двери. Юнги сглатывает. Пальцы шустрее принимаются теребить карандаш. Сердцебиение подстраивается под ритм скорых шагов Хосока. Уши улавливают его недовольный вздох. Стоит ему остановиться перед входом — Юнги замирает. Короткий писк знаменует открытие замка — пальцы напрягаются. Дверь распахивается — и карандаш с хрустом переламывается пополам, отчего крошки грифеля рассыпаются по блокноту.       В проходе показывается Чимин.       — Привет, Хо! Мы тут кофе всем взяли, — слишком ярко улыбается он, но от улыбки не остаётся и следа, когда Тэхён, прошмыгнув между ним и Хосоком, хватает два стакана и несётся вглубь мастерской. — Ты издеваешься?! Ты и так всю ночь работал! Давай хоть кофе вместе выпьем! — с негодованием кричит ему в спину Чимин.       — Чонгуку нельзя кофе! — тут же раздаётся голос Хосока.       — Поэтому я взял ему протеиновый коктейль! — даже не обернувшись, отвечает Тэхён. — Без сахара! — тут же добавляет он, окончательно затыкая Хосока.       Юнги провожает его удивлённым взглядом, наблюдая, как тот добегает до тренировочной зоны, оставляет коктейль на полу, бросает Чонгуку пару слов и тут же устремляется за свой компьютер, словно счёт идёт на секунды. Даже с тем, что рассказал о нём Чимин, Тэхён не вызывает особого доверия, но такая живость, такая тяга к работе по-своему располагают, заставляют проникнуться уважением.       — Давно не помню такого, — Юнги вздрагивает, будучи застанным врасплох, и переводит внимание на говорящего. На краю его стола уже сидит Чимин и смотрит в сторону рабочего места Тэхёна, медленно потягивая через трубочку айс-американо. На нём всё те же большие квадратные очки с жёлтыми линзами, за которыми совершенно не скрывается задумчивый взгляд. Синяков под глазами нет, но Юнги не может отделаться от ощущения, будто на плечи Чимина прямо сейчас давит груз усталости, природа которой неизвестна. — Чонгук на него хорошо влияет, — улыбаясь лишь уголками губ, тихо озучивает мысль Чимин и, наконец, переводит взгляд на Юнги. — Это тебе, — как бы невзначай бросает он и двигает в сторону Юнги такой же стакан с кофе.       Но Юнги плевать на стакан — всё внимание на Чимине. На тихо сидящем, не бросающим пошлые намёки, не пристающем к нему Чимине. Сердце бьётся по-прежнему резво, продолжая томиться в ожидании того, что же будет дальше, что Чимин выкинет в следующий момент. Но ничего не происходит. Спустя несколько секунд тишины тот лишь вопросительно выгибает бровь:       — Что ты так смотришь на меня?       «И это всё?» — хочется спросить в ответ, но Юнги не успевает.       — Как ты? Много работы сегодня? — спрашивает Хосок, подходя к столу Юнги. — Там витамины, спортивные добавки и кое-что из продуктов закончилось. Сможешь доехать до базы? Я уже связался с владельцем, сказал, что кто-то из наших подъедет в ближайшее время.       Взгляд машинально падает на незавершенный код, а следом и на Чимина. Что бы Юнги ни делал, мысли стабильно возвращаются к нему в обычное время, а когда он рядом, они так же стабильно не переключаются ни на что другое. В этом есть свои преимущества: сейчас Юнги не приходится долго думать, потому что, очевидно, сосредоточиться на работе он уже не сможет.       — Жду полный список в личке, — бросает он и получает в ответ утвердительный кивок.       Хосок уходит в сторону склада, а Чимин даже не думает о том, чтобы сдвинуться с места. Он смотрит на то, как Юнги намеренно медленно выключает компьютер, но его взгляд какой-то пустой, будто его больше занимают собственные мысли, нежели происходящее. Внутренний голос, усиливающийся за счёт громкой пульсации в висках, нашёптывает вопросы, убеждает узнать, что случилось, о чём тот так всерьёз задумался, связано ли это с работой. Чимин ведь продолжает приезжать к ним, хотя раны уже зажили до состояния, когда их вполне можно перекрыть косметикой.       Юнги вновь давит в себе порыв спросить — это не его дело.       — Спасибо за кофе. Увид… — уже было прощается он, как Чимин перебивает:       — Я еду с тобой.       Не дожидаясь ответа, Чимин спрыгивает со стола, засовывает свободную руку в карман брюк и направляется к выходу, всё так же медленно потягивая кофе. Он не оборачивается, а потому не видит, как, едва не на ходу схватив сломанный карандаш, Юнги смахивает с блокнота грифельную крошку, тем самым неаккуратно размазывая её по странице, и прямо по грязным следам пишет:       «Чимин… странный».       Он хватает со стула толстовку и бежит к выходу. Из-за спешки Юнги путается в рукавах, чертыхаясь, цепляется за капюшон, но стоит ему всё-таки просунуть голову через горло, как он натыкается на пристальный взгляд Намджуна. Тот преследует его до самой двери, где уже ждёт Чимин, и отпускает лишь тогда, когда та захлопывается у них за спиной.       В тишине, нарушаемой лишь звоном тонких цепочек на кольцах Чимина, они идут к чёрному корвету, садятся в него, выезжают с парковки… Рядом с Чимином молчание позволяет мыслям гулять за пределами установленных границ.       Намджун не сказал ни слова. Но в голове его голосом предельно чётко повторяется оставшийся без ответа вопрос: «Что между вами происходит?».       Юнги не знает. Как и не знает наверняка, что было во взгляде друга. Однако прекрасно осознаёт, что в этом неопределённом «странный», написанном его же рукой, кроется слишком много. Слишком много того, в чём невозможно признаться даже самому себе. И непонятное чувство обделённости на этом фоне пылает ярче всех. Обманутые ожидания лишь распаляют ощущение, будто чего-то не хватает.       Трасса пуста. В машине полная тишина, как будто кроме Юнги здесь больше никого нет, но тихий звон цепочек на кольцах, трущихся о крышку стакана, не даёт забыть о чужом присутствии. Взгляд, будто в поиске очередных странностей, незаметно падает на соседнее кресло, цепляясь за острые колени, обтянутые светлыми брюками, ползёт выше, пробегаясь по тонкой рубашке, расстёгнутой на первые две пуговицы, отчего ворот открывает взору розоватые полосы — следы старых ран, что уже почти не видны. Взгляд очерчивает всего Чимина, пока не останавливается на лице.       Тот смотрит в окно, а вовсе не на Юнги. Сжимает в руках стакан, теребит пальцами трубочку, а вовсе не толстовку Юнги, не его волосы. Чимин держится на расстоянии, а вовсе не стремится приблизиться, позволить вдохнуть терпкий грейпфрут полной грудью, вынуждая довольствоваться лишь горьким ароматом кофе. И чувство обделённости усиливается…       Юнги сглатывает, сжимая руль. И словно ему мало потрясений, сознание подкидывает ещё одно озарение: а ведь он даже не задумался о том, чтобы оставить Чимина в мастерской и уехать в одиночку. Только притихшее сердце снова ускоряется, но теперь не трепещет, а сиреной разносит по телу сигналы прекратить, перестать думать, остановить поток столь опасных мыслей.       Поэтому в попытке прервать молчание Юнги напряжённо выдаёт первое, что приходит в голову:       — Ты сегодня тихий.       — Я? — внезапно вызывающе переспрашивает Чимин. В голос будто по щелчку пальца возвращаются привычный азарт, страсть и импульсивность. Юнги неверяще оборачивается, но напротив уже сидит тот самый Чимин, который — опасность, непредсказуемость и экстравагантность в одном. Он кокетливо прикусывает трубочку, глядя на Юнги с искрами в глазах. Стоило лишь Юнги подметить изменения, как Чимин в секунду «вернулся». Что происходит?       — Тебе показалось, пупс. Я просто аккумулирую харизму, — самодовольно заявляет он и зачёсывает назад и так идеально лежащие волосы. — Перед тем, как из-за вас мне «подправили личико», у меня наклёвывался серьёзный проект. Меня должны были сделать амбассадором крупного бренда, но с таким «макияжем», понятное дело, всё пришлось отложить. Но вот на следующей неделе у меня, наконец, состоится встреча с представителем. Смекаешь, что это значит? Ты сейчас везёшь без пяти минут звезду мирового масштаба. Ценный груз, между прочим, так что, будь добр, смотри на дорогу, — усмехается Чимин и вновь отворачивается к окну.       Завуалированное «хорош пускать слюни» пролетает мимо ушей, но самое главное достигает адресата: Юнги не показалось. Может, то, что сказал Чимин, и правда, но это точно не всё. Он что-то недоговаривает. Однако больше всего озадачивает не его молчание.       Эта паршивая актёрская игра становится точкой невозврата. Она окончательно заводит в тупик, перечёркивает все предыдущие суждения о Чимине, потому что теперь становится совсем непонятно, что он за человек. Играл ли Чимин всегда, до этого безупречно скрывая перманентную боль за «харизмой» и лишь сейчас допуская осечку? Или всё же она и есть его истинное лицо?       — Ты в последнее время тоже не отличаешься буйствами, — вдруг подаёт голос Чимин и вновь бросает на Юнги лукавый взгляд. — Что, вовсю трудишься над моим желанием? — он закусывает пухлую губу, давя наглую улыбку.       Не отрываясь от дороги и собственных мыслей, Юнги на автомате бросает:       — Будь уверен.       — Ха, — Чимин то ли восторженно, то ли удивлённо вскидывает брови, совершенно не ожидая столь покорной честности. — Мне нравится ответ. Но смотри, я лично проверю, — заговорщическим тоном добавляет он и на мгновение позволяет взгляду упасть ниже уровня талии.       Кожа вмиг покрывается мурашками. До Юнги вмиг доходит недвусмысленный намёк о методах «проверки». Но страха нет.       — Это угроза? — с иронией переспрашивает он, сворачивая на парковку перед огромным ангаром.       — Когда начнёшь делать успехи в терапии, это покажется наградой, — усмехается он и, проведя кончиком языка по верхней губе, толкается им в щёку.       Сознание Юнги резко, точно наяву, проецирует воспоминания на реальность: губы горят под тяжестью и напором чужих, едва ощутимая, сладкая судорога сковывает внутренности под лёгкими прикосновениями… Образы обрываются, не следуя за Чимином, что в тот вечер перешёл дозволенные границы.       Но ведь он остановился тогда. Будучи законченным, озабоченным эгоистом, он всё равно остановился и остался рядом, помог выйти из того состояния, довёз до дома, а после и вовсе отправил к специалисту. У Юнги есть все основания, чтобы не подпускать к себе этого человека, но и чтобы не бояться, — тоже достаточно. Где-то глубоко внутри выбор уже был сделан, а потому теперь он и правда способен разглядеть за чужими словами долю шутки.       Чимин роняет второй безобидный смешок, и уголки губ Юнги едва заметно тоже ползут вверх.       Быстро припарковавшись, они выходят из машины и идут ко входу. Под заинтересованным взглядом Чимина Юнги переговаривается с охранниками, и их пропускают на склад.       Стоит им зайти, как Чимин ёжится в своей тонкой рубашке: на контрасте с уличной жарой лёгкая прохлада в помещении кажется леденящей. Юнги замечает краем глаза, как тот сжимается, начиная дрожать, и внутри инстинктивно просыпается саднящее чувство вины — сам-то он взял толстовку.       Прежде чем оказаться между рядами, заставленными бесчисленными коробками с товарами, Юнги берёт тележку. Однако с каждым шагом стук зубов Чимина усиливается, аккомпанируя зову совести и просто не оставляя Юнги выбора. Он не придумывает ничего лучше, чем стянуть с себя толстовку и как бы невзначай повесить её на край тележки, словно ему самому становится жарко.       Не проходит и минуты, как худи оказывается на Чимине под его крайне довольное:       — Как вовремя.       Даже если он и понимает, то впервые решает воздержаться от комментариев и переводит внимание на ценники, маркирующие каждую коробку.       — Ого, здесь так дёшево… Никогда не слышал об этом месте, — тянет Чимин, в очередной раз встречая цену, значительно ниже той, что в обычном магазине. — Или это только для избранных?       — Считай так, — с усмешкой произносит Юнги, кладя в корзину нераспакованную коробку с несколькими пачками витаминов. — Вообще здесь закупаются оптовики, оставшуюся часть развозят по магазинам, а что-то в бары и рестораны. Но нам повезло: владелец — наш большой фанат, так что предложил покупать всё почти по себестоимости. Такой своеобразный акт спонсорства.       Чимин присвистывает и принимается внимательно разглядывать ценники, явно ища что-то конкретное. Они ходят вдоль рядов, собирая всё по списку, и лишь изредка переговариваются, но тишина не кажется напряжённой. Юнги вообще не чувствует себя напряжённым. На удивление, находиться в компании Чимина вполне комфортно. В последнее время столь откровенные озарения приходят в голову всё чаще, так что не думать не выходит. Момент, когда это ещё поддавалось контролю, упущен: Чимин уже слишком крепко оседает в мыслях.       Когда в корзине больше не остаётся места для коробок, а список заканчивается, они направляются к кассе. Чимин с прежним усердием что-то высматривает среди однотипных упаковок, хотя они и так обошли почти весь склад. Даже Юнги начинает терять интерес к поискам неизвестно чего и проходит вперёд, как вдруг сзади раздаётся радостное:       — О-о, всё-таки не зря приехал!       Юнги оборачивается на голос и вмиг сводит брови к переносице.       — Что? — с искренним непониманием спрашивает Чимин, пытаясь впихнуть в оставшееся место целую коробку с презервативами. — Не все же живут так скучно, как ты. Да и как не воспользоваться возможностью, когда здесь всё почти бесплатно?       — А ты будто бедствуешь… — скептически отвечает Юнги. Внутри внезапно просыпается знакомое, но совершенно неуместное сейчас чувство — злость.       — Вот потому и не бедствую, что не упускаю шанс сэкономить, — как ни в чём не бывало произносит Чимин и вновь возвращается к полкам.       А злость не отпускает. Внутри отчего-то начинает закипать ещё больше, и язвительный тон сам собой рвётся наружу:       — Ну да, все твои украшения просто кричат об «экономии».       — В смысле? Не смеши меня. Это — инвестиция в себя, на этом нельзя экономить. Всё, не заставляй меня объяснять элементарные вещи, — слышится уже откуда-то из-за спины.       Юнги стискивает челюсти. Ему должно быть всё равно. Он ясно дал понять, что Чимину от него ждать нечего. Но именно поэтому в груди и полыхает: Чимин так долго цеплялся к нему, а теперь столь быстро переключается? У него уже кто-то есть?       Проявляясь лишь в шутках, в касаниях, его распущенность казалась не более, чем частью образа. Однако, прямо сейчас смотря на коробку, полную презервативов, Юнги как никогда понимает, насколько это реально. Воображение не подводит: перед глазами начинают мелькать совсем недетские картинки, в центре которых — Чимин. Вот он закусывает пухлую губу и, ведя кончиком пальца по оголённой груди, спускается ниже. Вот он лежит на кровати и плавно, не торопясь, ласкает себя. В одиночку.       Все образы тёмные, размытые, словно сознание не осмеливается зайти дальше, но их объединяет одно — Чимин в них единственный герой. Юнги не может представить рядом с ним никого. Даже себя. И оттого эти бесчисленные презервативы лишь подливают масла в полыхающее внутри пламя.       Юнги жмурится, отмахиваясь от порочных мыслей, и ускоряет шаг. Кассы показываются в конце ряда, и он уже начинает обдумывать, стоит ли оформлять доставку или получится увезти всё на машине, но его вновь нагоняет чужой крик:       — Эй, Юнги! Клубника или грейпфрут?       — Грейпфрут, — не задумываясь, ляпает Юнги и тут же замирает.       До него вмиг доходит.       Масштаб того, насколько он погряз, становится очевиден.       Юнги медленно оборачивается и видит непомерно лыбящегося Чимина, держащего в руках две разные бутылочки смазки. Он с садистским удовольствием неторопливо возвращает одну на место, а вторую забирает вместе с целой коробкой и направляется к корзине. Каждый шаг навстречу — новый поворот колёсика микроскопа, приближающий чёртиков, пляшущих в этих глазах, в этой вязкой, обволакивающей карамели, что затягивает уже безвозвратно.       Кровь пульсирует в висках, во рту собирается слюна, и Юнги сглатывает, когда Чимин, так и не дойдя до тележки, останавливается прямо перед ним, и, наклонившись к уху, опаляет кожу горячим шёпотом:       — Я и не сомневался, что у тебя есть вкус, Юнги-я.       Тело реагирует незамедлительно: кожа от мочки до кончиков пальцев покрывается мурашками, а вздох против воли выходит рваным. Лёгкие моментально заполняются манящим грейпфрутовым наркотиком, и Юнги уже представляет, как этот аромат въестся в его толстовку, как ткань ещё очень долго будет хранить их смешанные запахи, как… Он делает ещё один вдох и прикрывает глаза. От Чимина невозможно это скрыть — Юнги чувствует, как тот улыбается шире, и шумно сглатывает вновь. Чимин тут же отстраняется и, подмигнув, кладёт коробку с бутыльками смазки прямо на презервативы.       — Что ж, теперь точно можно идти, — как ни в чём не бывало произносит Чимин и проходит к кассам.       А Юнги, всё ещё ощущая, как пары грейпфрута сладко щекочут внутренности, достаёт телефон, открывает заметки и быстро набирает:       «Я никогда его не пойму».