Сталью о сталь

      Мышцы начинают приятно подрагивать, дыхание едва заметно тяжелеет, на лбу появляется лёгкая испарина — первые сигналы, что пора возвращаться в мастерскую, и Чонгук разворачивается. Сквозь хвойные ветви изредка просачиваются солнечные лучи, ослепляя яркостью, заставляя морщиться и прикрывать лицо. Тропа усеяна шишками, ветками и корнями деревьев, пробивающимися сквозь почву, — ничего не стоит зацепиться и подвернуть ногу, но Чонгук не сбавляет скорость.       Утренняя пробежка помогает проснуться. Прохладный воздух, пропитанный запахом хвои и сырой земли, наполняет лёгкие, освежая не только тело, но и мысли. Нужно сосредоточиться на подготовке: сейчас уже не то время, когда можно отвлекаться на сторонние вещи. Однако Чонгук не может не думать.       Не думать о том, каким серьёзным и невозмутимым Тэхён выглядит перед окружающими и каким податливым, трепещущим и открытым он был с Чонгуком. Лишь с ним одним. Воспоминания о вечере за прошедшую неделю становятся колыбельной, позволяя уснуть только тогда, когда в голове вновь всплывают образы, как Тэхён искренне, полностью отпустив себя и комплексы, отзывается на каждое прикосновение и дарит тепло в ответ.       Не думать не получается, потому что это всё, что остаётся Чонгуку: с того вечера возможности поговорить так и не представляется. Тэхён с головой уходит в дизайн Джейкея: круглые сутки сидит в студии, уткнувшись в компьютер, а если и приезжает в мастерскую, то с раннего утра и до самого отъезда довольствуется лишь дежурными приветствиями. Вчера вечером он уехал домой уже после того, как Чонгук пошёл спать, и бросил лишь короткое пожелание спокойной ночи, так и не оторвавшись от экрана.       За его физическое состояние страшно. Но спугнуть запал — ещё страшнее. Если бы три месяца назад Чонгуку сказали, что он будет с замиранием сердца ждать, когда закончат новый дизайн Джейкея, он бы поверил. Если бы уточнили, что причина тому — не жгучая жажда увидеть робота, а желание вновь поговорить с дизайнером, он бы цинично рассмеялся в ответ.       Только вот с их первого боя уже проходит три месяца, а смеяться до сих пор не хочется. Хочется вернуть внимание Тэхёна себе, остаться с ним один на один и говорить-говорить-говорить.       В конце концов, голод души побеждает любопытство.       Время близится к восьми, так что Чонгук отбрасывает мысли и ускоряется, чтобы успеть к общему завтраку. Когда он, наконец, добегает до мастерской и берётся за ручку двери, сознание по привычке заставляет чувствовать фантомный запах запретного кофе, который парни уже наверняка сварили, и их громкие разговоры со второго этажа. Но стоит зайти, как он тут же хмурится: внутри царит полная тишина, а сквозь аромат мятно-лимонного диффузора не получается уловить и намёк на любимый напиток.       Чонгук поднимается на второй этаж, но и там картина не меняется: кухня пуста, а из спальных комнат не доносится ни звука. Он сильнее сводит брови, но для вопросов и предположений пока рано — остаётся ещё мастерская. Чонгук, недолго думая, вновь спускается на первый этаж. Сенсорная панель рядом с дверью быстро сканирует его ладонь, и замок щёлкает, пропуская внутрь.       Чонгук моментально замечает Хосока, Намджуна и Юнги, столпившихся возле монитора, но не успевает сделать шаг — сердце вздрагивает от неожиданности, когда взгляд падает на Тэхёна, сидящего в компьютерном кресле перед ними. Проходит секунда — и удивление от самого его присутствия меркнет, превращаясь в ничто. Вдох застревает в горле. Чонгук крепче сжимает дверную ручку и смотрит вперёд, боясь пошевелиться и прервать момент или же проснуться и осознать, что всё это нереально.       Потому что Тэхён сияет.       Сияет ярче ослепляющего за окном солнца. Он буквально светится изнутри, смотря то в экран, то на парней. Чонгук сглатывает. Даже с такого расстояния он ощущает те восторг и счастье, что становятся слишком велики, чтобы оставаться запертыми внутри его тела. Чужие эмоции превышают все обозначенные пределы: они забирают у Тэхёна столько сил, что его больше не хватает на то, чтобы отслеживать каждое своё действие. В этом моменте он — настоящий.       Намджун с Юнги тоже не стесняются своих эмоций: у обоих на лицах отражается искреннее удивление, граничащее с восхищением. Намджун что-то тихо спрашивает и наклоняется к компьютеру, принимаясь водить мышкой и что-то щёлкать на клавиатуре. Юнги тоже вставляет какое-то слово в разговор, но Чонгук не может разобрать. Однако он отчётливо видит хмурый, нечитаемый взгляд брата, которым тот сверлит экран. Чонгук слишком хорошо знает Хосока, чтобы не понять: в нём борются такой же, если не больший, восторг и откровенная неприязнь к Тэхёну, заставляющая наступать на горло, давить непозволительное восхищение на корню — Тэхён этого не достоин.       Сейчас Чонгук — скромный наблюдатель. Преданный фанат, готовый оставаться в тени. Счёт времени отходит на второй план, пока в один момент их взгляды случайно не пересекаются:       — Чонгук! — восклицает Тэхён, вскакивая со стула. Кажется, это невозможно, но пламя в чужих глазах становится ярче.       Остальные тоже переводят внимание на Чонгука. Теперь нет смысла прятаться, так что он закрывает дверь, наконец отпуская ручку, и направляется к столу. С каждым шагом навстречу он цепляется взглядом за новые детали, формирующие полную картину происходящего: на столе рядом с компьютером стоит множество пустых кружек, ручки которых обмотаны ниточками от чайных пакетиков, а блеск в глазах Тэхёна оттеняют заметные синяки. Кажется, вчера он так и не уехал домой, просидев всю ночь за работой.       Сердце вздрагивает и тут же начинает биться скорее — пазл складывается: дизайн закончен. Прямо сейчас на экране наверняка горит 3д-модель нового Джейкея. Это и радует, и волнует, и пугает одновременно. А эмоциональный спектр по мере приближения лишь продолжает расширяться с геометрической прогрессией, заставляя руки мелко подрагивать. Даже несмотря на веру в способности Тэхёна, Джейкей остаётся роботом Чонгука. Его лицом и вторым «я».       Сейчас их разделяют жалкие метры. Слюна собирается во рту, и под полными ожидания взглядами Чонгук подходит к столу. Вот оно — остаётся лишь обойти его и заглянуть в экран. Чонгук вновь сглатывает. Он наклоняется, и…       Картинка внезапно гаснет. Взгляд тут же падает на палец Тэхёна, удерживающего кнопку выключения, а следом и на него самого.       — Что такое? — хмурится Чонгук.       Тэхён, будучи всё таким же счастливым, отводит взгляд, закусывая губу.       — Ничего. Просто в готовом виде он будет выглядеть ещё лучше, так что я хочу, чтобы ты увидел его уже после сборки. Это… возможно? — тихо просит он, смотря прямо в глаза. Они по-прежнему лучатся радостью и гордостью, но теперь там появляются и искры надежды.       Чонгук поджимает губы. Собственный потерянный вид, отражающийся в чёрном экране монитора, лишь усугубляет положение. С одной стороны, убрать с кнопки чужой палец и снова включить компьютер хочется до дрожи в коленях. Но с другой — это ведь Тэхён…       — А что, если мне что-то не понравится, и я захочу исправить? — выдавливает усмешку Чонгук, скрывая замешательство.       — Готов поспорить, что нет, — серьёзно отвечает за Тэхёна Намджун. Чонгук удивлённо вскидывает брови, переводя внимание на него, и периферией зрения случайно замечает Хосока, раздражённо закатывающего глаза. — Он придумал, как сделать робота более гибким, а торс — более подвижным. Форма корпуса идеально рассчитана, я всё проверил: удары действительно будут смягчаться, а некоторые — как бы «соскальзывать». Нанести повреждение будет сложнее.       — Ага, — подключается Юнги, но и его слова раздаются под аккомпанемент презрительного цыканья Хосока. — Что насчёт самого дизайна… Там нечего добавлять, мелкий, — усмехается он, похлопывая Чонгука по плечу. Искренне впечатлённые взгляды Намджуна и Юнги — прямое доказательство, не позволяющее усомниться в правдивости их слов. Однако даже ради приличия нескрываемое негодование брата усиливает шепоток внутренних сомнений.       Чонгук хмурит брови, но не успевает взвесить решение, ведь сбоку вдруг раздаётся:       — Вы забываете, что это соревнования Лиги, — не сдержавшись, ядовито выплёвывает Хосок. Он скрещивает руки на груди и обводит каждого мрачным взглядом, задерживая его на Тэхёне. — Даже если мы и продумаем, как это реализовать, а RT-Industries согласится сделать такую модель, то вот комиссия точно не допустит его до ринга. На что вы рассчитываете? — тон так и сочится желчью, исключая даже намёк на принятие чужого таланта.       Эти слова, произнесённые столь едко, — последнее, что разносится по мастерской, прежде чем в воздухе повисает звенящая тишина.       Эмоции родного человека полностью передаются Чонгуку, но лишь пройдя сквозь призму небезразличия и уважения к Тэхёну. Теперь и у него внутри сталкиваются две стороны: по одну из них — кристальное понимание злости и пренебрежения Хосока, а по другую — Тэхён, его искренность, самозабвенность и готовность работать на общее благо. Готовность отмаливать свою вину столько, сколько потребуется.       Чонгук закусывает щёку, чтобы не сказать лишнего. Он — меж двух огней: оба пылают ярким пламенем, и любое необдуманное действие означает сгореть в одном из них дотла. Хосок не смотрит на него, его внимание полностью на Тэхёне, а потому в глазах как никогда прозрачно виднеется ненависть. Сейчас здравый смысл в нём подкрепляется отсутствием даже жалкой мысли о возможности простить, рождая столь твёрдое убеждение, что спорить бесполезно.       Кажется, это очевидно всем, однако спустя несколько секунд в повисшей тишине раздаётся:       — Я уверен, что шанс есть, — эхом отражается от каменных стен, и все переводят взгляд на Тэхёна. Тот не хмурится, не кривит губы: его лицо непроницаемо, а голос твёрд — лишь сжатые кулаки говорят о том, что внутри бушует нечто большее. — Мы всё еще точно не знаем, но скорее всего уже идет подготовка к показу первой модели четырехрукого робота, чтобы Минджэ смог с ней выступить на официальных. Да, компания против нас, но там всё ещё есть Тэджун, который не меньше нашего желает победы Чонгука. Нужно хотя бы попытаться обсудить это с ним. Чонгуку иметь дело с четырехруким, это в два раза больше ударов. Только представьте, что их можно было бы минимизировать и подарить Чонгуку хоть какое-то преимущество. Вы должны хотя бы попробовать, — слова обращены ко всем сразу, но взгляд направлен строго на Хосока, словно остальные уже дали своё немое согласие, и всё зависит лишь от него одного.       Они — две крайности, интересы которых сводятся к одному, — сталкиваются вновь, но уже открыто. Занять сейчас одну из сторон автоматически означает поражение другой. Кулаки сжимаются, сдерживая внутри все противоречия. Чонгук ждёт. И Хосок, и Тэхён знают его позицию, знают его отношение к каждому из них, поэтому сейчас важен именно их выбор: решат они работать вместе или останутся при своём, пустив общий корабль ко дну, — вот главная причина тревоги.       Взгляд — глаза в глаза: твёрдое хладнокровие в одних против ненависти в других. Зрительный контакт длится жалкие мгновения, но их оказывается достаточно, чтобы оба определились.       — Мы сделаем всё, что посчитаем нужным ради победы. Нашей победы. Ты вызвался помочь с тренировками, но это не делает тебя частью команды. Так что не лезь, куда не следует, — в конце концов с расстановкой произносит Хосок. Его тон холоден, а взгляд непреклонен. Он ясно даёт понять, что разговор закончен, но перед тем, как уйти, вдруг наклоняется к Чонгуку. — Я поддерживал тебя и буду поддерживать, Чонгук. Твоё здоровье и безопасность для меня на первом месте, — вполголоса говорит он, игнорируя чужое присутствие. — Да, пока у меня нет оснований отрицать правоту и вклад Тэхёна в твои тренировки, так что я готов терпеть его, но это не значит, что я когда-нибудь приму или, тем более, прощу его. Ты должен меня понять. Я не могу запретить тебе «развлекаться» и всё в этом духе, но, как твой брат, я настаиваю, чтобы ты с ним не сближался. Сейчас совсем не то время, чтобы доверять кому попало. Не забывай, кто твои настоящие союзники, — заканчивает он, и, не желая проводить ни одной лишней секунды в обществе Тэхёна, покидает мастерскую.       Только когда дверь за его спиной закрывается, Чонгук позволяет себе выдохнуть: Хосок решает смириться. Он переводит внимание на Тэхёна, с прежним хладнокровием смотрящего туда, где только что скрылся Хосок. Плотно стиснутая челюсть выдаёт ущемлённое достоинство.       — Тебе не стоит… — начинает было Намджун, но Тэхён перебивает:       — Я в порядке, Хосок прав, — с неожиданной лёгкостью произносит он. — У него есть все основания злиться и ненавидеть меня, я прекрасно понимаю, поэтому давайте опустим это, — добавляет он и, наконец, переводит внимание от двери на Чонгука. — Так что ты скажешь? — его взгляд мгновенно теплеет, загораясь прежним огоньком задора. Обращение оказывается неожиданным, а потому застаёт врасплох.       Чонгук вопросительно выгибает бровь — нить разговора потеряна.       — Что ты скажешь насчёт Джейкея? — с лёгкой усмешкой повторяет Тэхён. — Согласен увидеть уже готового робота?       — На самом деле, ты о многом просишь… — больше не видя смысла скрывать замешательство, честно отвечает Чонгук и непроизвольно запускает руку в волосы, сжимая их у корней.       Под грузом размышлений взгляд сам собой опускается в пол. Совсем недавно попрощавшись с роботом, который значил для него столько же, сколько и собственное имя, Чонгук думал, что теперь ему будет плевать на создание нового, лишённого истории. Однако вот он снова здесь — точно девчонка, стоит в магазине и выбирает сумочку, придираясь к каждой детали. Оказывается, Джейкей врастает в душу куда глубже, заставляя ломаться перед бременем выбора.       Размышления уносят сознание дальше от реальности, усыпляя внимание, а потому тепло, внезапно коснувшееся ладони, заставляет вздрогнуть. Чонгук поднимает растерянный взгляд на Тэхёна, а тот спрашивает:       — Ты мне доверяешь?       Нет.       Не совсем…       Но очень хочет.       А потому с губ само собой срывается:       — Да.       Это автоматически становится ответом и на предыдущий вопрос, и в следующий момент Чонгук лишь убеждается в его правильности: Тэхён целует его. Всего на мгновение касается губ, совсем невесомо, но делает это на глазах у парней и совсем не стесняется. А значит, то, что между ними было, имело значение и для Тэхёна: он ни о чём не жалеет и не стыдится.       — Тебе обязательно понравится, — горячий шёпот обжигает губы, но буквально через мгновение Тэхён отдаляется, забирая с собой и манящее тепло.       Он возвращается за компьютер, но, прежде чем снова включить, бросает намекающий взгляд, чтобы Чонгук отошёл. Тот с ухмылкой закатывает глаза, но всё же выполняет просьбу. Он собирается уже подняться на кухню, как вдруг до него доходит: свидетелем их невинного жеста привязанности был и Юнги. Чонгук резко оборачивается, мгновенно находя его взглядом. Тот по-прежнему стоит возле стола Тэхёна, скрестив руки на груди, однако в его выражении лица не различить ничего, кроме сухой задумчивости.       Юнги плевать.

⚙️⚙️⚙️

      Возможность ходить поистине кажется даром лишь тогда, когда в один момент лишаешься её. И сейчас, пусть и медленно, без резких движений, чтобы не потревожить уже затянувшиеся швы под только обновлённым медицинским пластырем, Намджун идёт на своих двоих, испытывая такое чувство лёгкости, какое не испытывал никогда.       Особенно в этом месте.       Коридоры пусты, света нет — лишь кое-где вдоль пола горит приглушённая подсветка. Каждый шаг сопровождается нечётким отзвуком, отражающимся от стеклянных стен в полной тишине. Вечером воскресенья даже в главном офисе VAC никого нет. Никого, кроме Джина, способного пропустить пытку в виде еженедельного семейного ужина лишь под предлогом работы. Однако из-за проекта симулятора её в последнее время настолько много, что предлог перестаёт быть просто отмазкой, а становится вполне реальной причиной.       Хоть сегодня с утра Намджун уже и встал с коляски, официально ему позволили передвигаться самостоятельно буквально час назад. Безумно хочется увидеть дорогого человека и поделиться хорошей новостью. Картонный стакан душистого чая в руке — просто перестраховочное оправдание для визита. Не столько для Джина, сколько для самого Намджуна. Для уверенности.       Дверь в чужой кабинет с табличкой, оглашающей родное имя, воспринимается уже как собственная, а потому Намджун стучится лишь для приличия.       — Заждался? — тихо открыв дверь, с воодушевлением спрашивает он.       Джин тут же отрывается от ноутбука, поднимая взгляд на Намджуна.       — Я всегда тебя жду. А иногда, в особенно хорошие дни, ты даже приходишь, — по-доброму усмехается Джин, откидываясь на спинку стула. Намджун проходит в кабинет и оставляет чай на краю стола, чувствуя неотрывный взгляд, следующий за каждым его движением, но не вызывающий ни капли неловкости. Наоборот, даже льстящий, ведь в глазах Джина сейчас отражаются облегчение и робкая тень беспокойства, хоть всё уже и закончилось. — Прости, что не смог отвезти и забрать тебя из больницы, — виновато произносит Джин, разворачиваясь в кресле лицом к подошедшему Намджуну.       — Это ерунда. Меня больше волнуешь ты, — отвечает тот. — Ты слишком много делаешь для проекта, который… — Намджун осекается лишь на миг, тут же добавляя, — вот-вот должен перейти к NR.       Однако и мгновения оказывается достаточно: Джин прищуривает глаза, заметно напрягаясь.       — Слишком много делаю для проекта, который может стать нашим концом. Ты ведь это хотел сказать, да? — от светлой улыбки на лице не остаётся ничего — только непривычный холод. — Другие тоже так думают? — лишённый эмоций тон заставляет забыть о радости встречи. Он сковывает по рукам и ногам и, храня в себе всю боль хозяина, доносит её прямиком до Намджуна.       — Что ты такое говоришь? — смотря прямо в глаза Джина, твёрдо спрашивает он. Смысл слов разбивается резким ударом о грудь: болевой шок тормозит восприятие.       Намджун знал, что тому тяжело. Знал, что бремя нелёгкое, но не мог и представить, что это давление доберётся до самых закромов души, деформируя убеждённость в верности команды. Масштаб проблем вмиг предстаёт с другого ракурса: Джин в шаге от того, чтобы совсем сломаться.       — А что я говорю? Неужели ты сам веришь в то, что ни у одного из парней в мыслях ни разу не проскакивали сомнения насчёт меня, когда они узнали, что я работаю над проектом для Минджэ? — продолжает допытываться Джин, медленно вставая со стула. — Особенно у нашего бдительного Хосока. Скажи мне, ты действительно в это веришь? — он делает шаг вперёд, останавливаясь так близко, что Намджун чувствует его дыхание.       Руки сжимаются в кулаки, Намджун натягивается струной. Между ними считанные сантиметры, а потому скрытая за посредственной маской надежда в родных глазах сияет ярче сигнального огня.       — Ну же, Джун. Я ведь прав. Я почти не появляюсь в последнее время в мастерской, не участвую в разработке новых систем для роботов, — запальчиво шепчет Джин прямо в губы, пока взгляд неотрывно следит за чужой реакцией.       — Замолчи, — выплёвывает Намджун, сильнее стискивая кулаки.       — Я много думал об этом. Думал, что, если вы решите меня «убрать» из команды. Но знаешь, что? — продолжает Джин, будто не слыша. — Даже если мне больше не верят, я всё равно сделаю всё, чтобы этот проект провалился. Я ненавижу каждый грёбанный квадратный миллиметр этого места, каждый символ в коде программ VAC. Проект симулятора был обречён уже тогда, когда RT-Industries послали свою пешку к нам за заказом. Пока я здесь, им не предоставить готовую бету на отборочных. Я…       — Хватит! — не выдерживая, рявкает Намджун. Он хватает Джина под челюстью обеими руками, фиксируя голову так, чтобы не смог отвернуться. Сердце колотится, голос под влиянием страха выходит грубым, взгляд судорожно мечется от одного зрачка к другому, рефлекс требует сглотнуть несуществующую слюну в пересохшем от частого дыхания горле. — Теперь ты послушаешь меня. Я не верю, а точно знаю, что даже если такие мысли и появлялись у кого-то из наших, то уже через секунду они гнались туда, откуда пришли, потому что мы семья. Мы начинали вместе. Вместе поднимались с низов, вместе делали своё имя на рингах. И мы пройдём этот путь до конца. Тоже вместе.       Руки твёрдо сжимают чужую челюсть — Намджун не двигается. Джин тоже. Его контуженное сознание позволяет только отзеркаливать чужие действия: ни одного вольного движения, ни одного лишнего вздоха, чтобы не спровоцировать.       Перед ним Намджун — он не обидит, но Джину всё равно страшно. И Намджун это видит. Видит, насколько больно, что сорвался и всё-таки позволил вырваться мыслям наружу, тем самым «оживив» их.       — Боже, я… — шепчет Джин, бегая взглядом по лицу Намджуна.       Плотину тоже прорывает постепенно: сначала под давлением расшатывается один винтик, затем другой, пропуская наружу первую безумную струю, а после, когда цепной реакции подчиняются и остальные части конструкции, безумный поток прорывается, снося всё, что стоит на пути. В округлившихся глазах напротив Намджун отчётливо видит, как осознание сорвавшихся слов и эмоции накрывают Джина по тому же сценарию: сперва постепенно, но в один момент их сила разбивает внутренние фундаменты, выбивая почву из-под ног.       — Я… — опоры, на которые крепился внутренний стержень, ломаются. Джин не может выдавить из себя и слова, и Намджун понимает, что тому просто нечего сказать. — Мне очень жаль, — шепчут в итоге губы то единственное, что уже приелось.       Мне жаль, что не могу распоряжаться собственной жизнью так, как хочу.       Мне жаль, что не могу делать для общей цели больше тех крупиц, что делаю сейчас.       Мне жаль, что не могу быть партнёром, который будет достоин тебя, который не заставит страдать и с которым не придётся прятаться.       Слишком много этих «мне жаль», так и остающихся без должного внимания, без успешных попыток быть устранёнными.       — Прости, я… — повторяет Джин, задушенно сглатывая. — Я так не думаю.       — Ты думаешь, — одёргивает Намджун.       Игра в самообман перестаёт казаться столь же привлекательной. Оковы очарования спадают: перед ним не его Джин. Перед ним не тот, кто готов был посмотреть всем рискам в глаза и предложить безумную идею втайне отстроить огромную мастерскую за чертой города. Не тот, кто выжимал из себя все силы, самостоятельно тренируя Чонгука и приглашая выдающихся тренеров мира, чтобы сделать из него лучшего из своего поколения.       — Но даже если так, даже если думаешь, вспоминай, что не «убрали» и не заменили Чонгука, когда тот проиграл. Не «убрали» меня, когда… — в глазах напротив вспыхивает ледяной отблеск — отблеск пули, пронзившей живую плоть, — ты знаешь, когда, — серьёзно произносит Намджун. Руки уже не сжимают челюсть, скорее мягко обнимают, но Джин всё равно не двигается. — И ты, как никто, знаешь почему. Только в последнее время я вижу, ты всё чаще забываешься. Джин, это вопрос не просто победы, а защиты того, что нам дорого, во что мы верим. Если бы всем нужно было только первое место, все бы меняли команды в поисках лучших кадров после каждой неудачи. Но мы до сих пор вместе.       Место ранения начинает ныть, мерзко саднить от перенапряжения, но это не отражается ни одним движением мускулов на лице Намджуна — мысли слишком далеки от собственного тела.       Перед ним не тот Джин. Но чувства внутри всё те же. Поэтому отвернуться и бросить — понятия несовместимые даже в новых реалиях. А потому хочется вернуть себе того незаменимого, без кого кислород кажется ядом.       Сейчас глаза Джина — единственное, что позволяет Намджуну разобраться в чужих мыслях. Однако только начинает казаться, что он достучался, что слова достигли адресата, как Джин медленно опускает веки. Его грудная клетка высоко вздымается и медленно опускается. А потом снова и снова, пока он не накрывает ладонь Намджуна своей и не оставляет поцелуй на внутренней стороне.       И следом в тишине безжизненного офиса раздаётся глухой шёпот:       — Спасибо тебе, — тон ласкает слух своей размеренностью и спокойствием, утешая все сомнения. И Джин добивает: он протягивает руки и крепко обнимает, продолжая шептать, — в последнее время слишком много навалилось, и эта Харин… Пожалуйста, поверь, что всё это не по-настоящему, что для меня это ничего не значит.       Эти комментарии пускают корни в сердце, успокаивая и согревая ещё сильнее. Их простота и бесхитростность вызывают улыбку и лёгкий смешок, потому что Намджун и так уверен, и так знает. Ещё одна усмешка срывается с губ, и Намджун немного отстраняет Джина от себя.       Глубокие карие глаза и тёмно-каштановые волосы — любимое, ставшее таким привычным сочетание, которое Намджун видит каждую ночь, смыкая веки перед сном. И сейчас он в очередной раз наблюдает это вживую, но очарование, смешанное с желанием, всё равно заставляют терять контроль над сознанием.       — Я безумно люблю тебя, — проговаривает он то, что хотелось сказать всегда, что хочется повторять из раза в раз, кричать отовсюду и каждому встречному.       Заветные слова мгновенно отражаются в светлой улыбке Джина, а следом и запечатываются поцелуем, столь же запретным, сколь и до дрожи желанным. Они как впервые поддавшиеся влюблённости, когда каждый трепетный, непривычный поцелуй под счёт, когда у каждого есть своя маленькая история, когда это ещё не успело превратиться в рутину, не стало однообразным. Но в то же время губы друг друга на вкус — не тягучая сладость мёда, не тающая сахарная карамель. Это не вкус первой влюблённости, это — обволакивающая горечь слёз, ненавистного лекарства и ноющей боли.       Каждый поцелуй колкий, тревожащий открытые раны, но дарящий утешение в осознании, что все испытания и муки были пережиты не просто так. Когда отчётливо знаешь, как сильно может болеть, но смотришь уже на заживший, лишь изредка тянущий шрам.       Намджун прижимает Джина к груди, позволяя себе ощутить каждый оттенок чувств: от счастья до отчаяния. Он скользит руками к бёдрам, сминая выглаженную рубашку, и подхватывает Джина, сажая на стол.       В полной тишине есть только они, мягкий звук поцелуев, тихого дыхания и лег онько скрипнувшей ручки двери…       Сердце уходит в пятки. Рефлекс срабатывает незамедлительно: оба замирают, и Намджун лишь краем глаза замечает в щели дверного проёма удаляющуюся фигуру человека.