«Награда для Вождя Пролитариата».

31. 07. 2051. 2 часа. 29 минут. Октябрьский заставил себя оторваться от бумаг, лежавших перед ним на столе, поднялся, выпрямляя уставшую спину, подошёл к окну. Дождь прошёл, и Красная площадь заблестела под тепло-жёлтым светом фонарей. Ночь была тихой, пасмурной и спокойной. Небо - низким, хмурым и без тех маленьких холодных звёзд, которые, последние две недели, можно было с лёгкостью разглядеть в пустоте небосвода. В такие моменты он переставал чувствовать себя вождём. Возвращался в те дни, месяцы, годы, когда ещё не совершилась революция, когда ещё он, полный упрямства и стремлений, был готов не спать ночами, ради этого самого главного дела. Он действительно не спал. Ложился лишь под утро или когда его заставляли. С некой мучительной, доброй, ностальгической ненавистью он явственно увидел лица своих самых первых товарищей. Тех, кто ввёл его в революцию. Тех, кто был готов идти с ним плечом к плечу, не только до начала новой жизни, но и после. Одного из таких он запомнил лучше остальных. Худой, высокий, все время погруженный в свои мысли, он сразу привлёк внимание будущего революционера, когда они, ещё юные, восемнадцатилетние встретились на первом курсе юридического. ,, Помню, мне никогда не нравилось его полное имя - Всеволод. Первые несколько дней вообще звал его по фамилии. Он, я помню, был не против : привык. Помню, как сложно было первое время идти с ним на контакт. Вечно меня шугался, сторонился. Пришлось ему подыграть. А когда оба оказались одной идеи, все пошло намного лучше ". Октябрьский прекрасно помнил тот день, когда к нему пришло осознание проявления к тому особых чувств. Осознал где-то под утро. Бессонная ночь высинила лицо, глаза запали и заблестели тем особым лихорадочным блеском, который появляется на рассвете, в серых сумерках, после часов любви или творческой удачи. Со спокойной душой принимая свою бисексуальность, он, будучи ещё всегда уверенным в себе, привык добиваться своего абсолютно во всех смыслах, порой внезависимости от чужого мнения замученного жизнью человека. После окончания университета, когда времени на подготовку нужного дела стало гораздо больше, встречались по прежнему редко, ночью, чаще всего под утро. — Сева, — как-то обратился Октябрьский к нему, — ты с теми, кто не хочет думать о реальностях. — Нельзя удержать власть в одиночку. Нельзя отбрасывать всех, кто начинал революцию в этой стране, сие чревато...— отвечал тот. — Это ты про меня? — глаза у юноши в тот момент сверкнули хитрым блеском. — Даже те, кто далеки от политики кричат :,, России нужна сильная личность, хватит болтовни, необходим порядок, время действовать! " — Это же страшно, Костя : призыв к «сильной личности» означает путь в военную диктатуру и новую Монархию — пусть наполеоновскую, но монархию! — А вы? Что предлагаете вы? Где ваша программа? — Лебедь, рак и щука, — вздохнул Всеволод. — Когда сегодня Ланг назвал происходящее на улицах «бунтом черни», ты заклеймил его как человека, объявившего гражданскую войну революции... Даже самые верные члены партии, твои товарищи, с которыми ты проводишь сутки напролёт, потребовали у временного правительства программы... Да, мы подвержены извечной хворобе русского либерализма — болтовне и пустым дебатам, — но нельзя требовать власти одной партии, это такая же диктатура, как бурцевская «сильная личность» . Я обещаю тебе поговорить с определёнными членами партии, Кость, но не связывай себя накрепко с теми, кто играет азартную игру во власть... — Предложения? — сухо спросил Октябрьский товарища. Как же мы умеем обижать максималитским тоном, как же безжалостны мы в вопросах, на которые нет и не может быть однозначных ответов... Всеволод тогда посмотрел на него с укором : — Думать, Кость, думать... Ты прав, я болею традиционной болезнью — споры, поиск оптимального пути, составление резолюций, просчёт вероятий, боязнь крутых решений... Все верно, Кость, на то мы и русские. Но примет ли народ западноевропейскую модель революции, которую столь решительно предлогаешь ты и твои сторонники? Об этом ты думал? Октябрьский ничего не ответил, лишь хрустнул пальцами. Он подошёл к юноше, стоящему к нему спиной, глядя в окно и, положив руку тому на плечо, прижимая его к себе, кладя голову на чужую, чувствуя, как короткие русые волосы щекочат подбородок. Он не смотрел, но видел его глаза : серо - голубые, запавшие, с красными от усталости белками. Верные, преданные, словно у собаки. *** ... Октябрьский так и не сказал ему о своих чувствах. Да, он боялся негативной реакции со стороны друга, а потому — прекращение общения. Но всегда оправдывал этот страх тем, что надо, в первую очередь, совершить революцию, стать вождём, а уже потом, когда у него будет гораздо больше власти и полномочий, решить этот самый вопрос с признанием. Если бы тот соглашался выпивать вместе с ним, всё, возможно, сложилось бы иначе. А он не пил. *** — Единственное, чего я хочу — это идиллию коммунизма в мире или, по крайней мере, в России. Только вот останавливаться на одной России я не собираюсь, и ты об этом знаешь. Всеволод ничего не ответил. А ему хотелось сказать, что то, что сейчас происходит — это крах, это ужас, который уже когда-то произошёл. Его мнение не изменилось и с приходом победного января. Тот день был морозным, ветренным, но запах победы и ликование в голубом снежном воздухе ощущались весьма настойчиво. На трибуне у Мавзолея, рядом с Октябрьским и другими главными членами партии, он не стоял. Последние два месяца перед победой прошли между ними в расстовании и не общении. Идти на примерение или контакт не хотели оба, а их упрямство лишь помогло сыграть злую шутку судьбы. Он ушёл, так и не узнав о чувствах к нему. Их последняя встреча произошла через три месяца после Января. ,, Почему ты не попробовал сбежать, если границы были открыты, и тебя никто не держал? Ты же понимал, что я в таком виде все не оставлю. Мог убежать, я бы дал тебе передохнуть. Может, спустя пару лет, приказал тебя отыскать и поговорил с новым тобой. А ты остался. Зря остался, зря... Слишком много ты знал для моего благополучия ". ... Снова пошёл дождь. Капли дождя тихо и мелодично стучали по стеклу. В здании было тепло и уютно, но холод прошлого, тихо подошедший сзади, заглушил это мгновенное ощущение теплоты и уюта. Октябрьский, который всё это время стоял у окна, плотно скрестив руки на груди и угрюмо глядя на башни Кремля, часто прикрывая уставшие веки, упрямо повёл головой, отгоняя от себя моменты из прошлого, резко отойдя от окна. ,, Я поступил правильно. Абсолютно правильно. Если бы он остался, я не только не смог достойно править, но и отвлекался на него, учитывая мою давнюю скрытую влюблённость к нему. Хотя, не думаю, что он смог бы меня удовлетворить. Не важно, в каких именно смыслах. Логично же, что во всех ", — решил он, и в глазах у него сверкнуло ледяным, искристым, гордым холодом. Подойдя к столу, Октябрьский, взяв в одну руку стакан с холодным чёрным чаем, резко сделав глоток — кодык у него сразу же, словно у алкоголика, вздернулся вверх, — начал второй рукой убирать бумаги в одну стопку, пока на глаза не попались пара рисунков его подруги, которые он попросил оставить ему на память. Рисунки действительно были прекрасными, но на ум пришло иное. Октябрьский вспомнил её рассказ о новом знакомом в поезде. ,, Как там его?.. Саша, Александр... Саня. Александр Соколов, помой му... Да, верно, — он закурил, садясь обратно на свое место. — Это ж что же за такой товарищ, что он, судя по её словам, такой интересный? Нет, работает, конечно, адвокатом, что означает, что он юрист по своему образованию, как и я, но я не думаю, что это как-то... А хотя, — его глаза — уставшие, покрытые серой дымкой — резко оживились, стали светло-небесного окраса, какими и были на самом деле. К нему снова вернулся его бодрый, игривый настрой, — интересно посмотреть на него, на то, как он будет вести себя при новом вожде. Чисто ради интереса и появления вдохновения. Думаю, благодаря ему, мне удастся снова получить новые эмоции. Да и смотреть на реакцию людей я люблю. Более того, интересно узнать, как поведёт себя юрист, тем более - адвокат ". На следующий день он попросил подругу об данной услуге. ,, Мало того, он долго, как я понял, жил и работал в Германии, а информация о данной стране мне очень интересна и важна".