«Награда для Вождя Пролитариата».

Судьба разведчика… Ночные кабаки, танцовщицы, которые в перерыве между любовью курят, лежа на спине возле потного министра, и рассеянно распрашивают его о секретах генерального штаба; алюминиевые аэропланы и трансатлантические перелеты для переговоров за коктейлем с финансовыми магнатами; конспиративные явки в таинственных коттеджах с двойными стенами; лихие похищения чужих офицеров; зеленые пачки новеньких банкнот в шершавых портмоне; любовь острогрудых, флегматичных блондинок; трескотня жестких от крахмала манишек на раутах и дипломатических приемах; легкая – за чашкой кофе – вербовка послов и министров… Боже ты мой, как же всё это смешно, если б не было глупо и – в этой своей глупости – безжалостно по отношению к людям этой профессии... А вот остаться наедине с самим собой в тюремной камере и понимать, что сейчас, если ты не начнёшь говорить правду, то тебя начнут пытать — тогда как? Или сидеть неподвижно, широко раскрыв мокрые красные от боли и невидимых слез глаза и слушать, как бьют девочку и заставляют ее ложиться на землю, а ты, имея возможность ей помочь, лишь сказав правду, продолжаешь молчать, и тебя раздирает долг и сердце, разум и порыв – тогда как? А если приходится шутить с человеком, смотреть ему в глаза, угощать обедом, но знать, что сейчас, после этого обеда, когда вы вместе пойдете по ночной улице, ты должен будешь этого твоего доброго знакомого убить как врага? А ты бывал у него в доме, и знал его детей, и видел, как он играл с годовалой дочкой, – как тогда? А если ты должен спать с женщиной, разыгрывая любовь к ней, а в сердце у тебя другая, та, единственная? Тогда как? А если можно сказать на допросе только одно-единственное «да», а отвечать нужно «нет», а за этим «нет» встает камера пыток, отчаяние, ужас и безысходность, а потом длинный коридор, холод, плиты, в последний раз небо, в последний раз снег, в последний раз алая полоска восходящего солнца, в последний раз взгляд, в последний раз люди, которые в самый последний миг станут вдруг дорогими-дорогими, потому что они – последние люди, которых ты сможешь видеть на земле? Тогда как?! *** ,, Ни в одной стране в мире, — думал Соколов, медленно идя к Кремлю, — так героически не возносили оброз разведчика, как в СССР. И ни в одной стране в мире так издевательски и небрежно к ним не относились на самом деле, как в СССР. Что только они не переживали, что только они не терпели... В фильмах их показывали чуть - ли ни богами, умеющими и знающими всё. Отважная переброска за кордон, вербовка иностранных агентов, выполнение невозможных задач, поиск необходимой информации любыми путями, патриотичная речь во время пыток и, возможно, отчаянная героическая смерть. И слава этому самому разведчику на Родине. И посмертное звание ему «Героя Советского Союза»... Какой же всё-таки бред! Не было того героизма, не было всем тем разведчикам, которые смогли вернуться на Родину, почётной славы и звания. Не выгодно было советскому руководству иметь у себя в стране тех, кто слишком много знал. А вдруг начнёт всем рассказывать? А вдруг пойдёт книгу об этом напишет? А вдруг он с иностранными разведками дружественные контакты наладил? Ну это же не допустимо! Поэтому, всех тех героев ждала, в лучшем случае, ссылка куда - нибудь на Салавки. А в худшем... А в худшем было хуже. Спасибо, если в том Советском Союзе тебя, лет через двадцать, когда тебя самого уже давным-давно не будет в живых, признают советским агентом и посмертно присвоют звание «Героя Советского Союза»... Только вот толку-то? Ему, мёртвому, уже всё-равно. Ему больше этого не нужно. Ему это было нужно, когда он ещё был жив. А когда он был жив, ему никто не помог. Так было с Зорге. Он ведь оказался предан всеми. И великим товарищем Сталиным — тоже. В книгах о разведчиках — не во всех, конечно же — Сталин всеми ими восхищается и каждого по настоящему имени знает, когда в реальности ему было наплевать. Не помогал, не верил, не волновался. Мол, у нас на фронте дела хорошо идут — это и есть самое главное. Это, конечно, правда, что на фронте дела обстояли хорошо ( во всяком случае, ближе к концу войны), но если бы все советские разведчики, воевашие во времена ВОВ на стороне СССР, перешли бы на сторону Германии, я не уверен, что СССР победил бы. Да, конечно, тот-же Жуков, тот-же Конев, тот-же Рокосовский... Кстати, а что насчёт Рокосовского? Какого мнения он был о Сталине? Неужели, после тридцать седьмого года, его отношение к «отцу народов» осталось таким же прекрасным? Вряд - ли. Вообще, любая война — это 40% фронта, 15 % партизанского движения и 45 % разведки. Да, со стороны может показаться, что я слишком возношу свою работу, но так кажется тому, кто от слова «совсем» не знаком с данного рода деятельностью... " Соколов шёл своим привычным, быстрым, решительным шагом. Он ни раз слышал в свой адрес :,, Ты буд-то в атаку идёшь. Снизь скорость, солдат". Однако он попросту не мог иначе. Его долгие прогулки быстрым шагом были единственным для него способом избавления от стресса. Иногда он даже забывался, в каком именно месте находится и какой сейчас час. Однако такое состояние у него длилось всего несколько мгновений, и он снова заставлял себя возвращаться к реальности. *** — Подождите, пожалуйста, несколько минут в коридоре, — сказал Соколову молодой офицер, когда тот объяснил суть своего визита. Соколов уже хотел кивнуть в знак согласия, как тот-же офицер резко обернулся и выпрямился, растянув руки по швам. Соколов вытянул шею, глядя вперёд, и увидел шедшего по коридору высокого мужчину, в строгом темно-зелено-сером костюме, с его фирменной чёлкой, разделенной на две части и падающей одновременно на два глаза. Сами волосы были чёрными, как смоль. — А, Соколов, вы вовремя! — наигранно - радостно сказал Глеб Александрович, вместо приветствия. — Добрый день, — сдержанно поздоровался Соколов, — а я уж думал уходить. — Вас не хотели пропускать? — спросил Глеб Александрович, покосившись на пытающегося держать себя в руках офицера. — Я бы тоже не хотел пропускать, — ответил Соколов, — неизвестного человека. — Вы не неизвестный, — пожал плечами Глеб Александрович, — вы пришли в назначенное время на назначенную встречу. Не так ли, товарищ? — злобно оскалился он на офицера. Тот дёрнулся, но продолжил держать голову высоко : — Мне никто не сообщал об этом человеке, — ответил офицер, оправдываясь. — Я ещё вчера велел передать вам! Неужели так сложно просто встретить человека?! ,, Весь свой гнев на тех, кто ниже его по званию, высыпает ", — подумал Соколов, тихо вздохнув. — Глеб Александрович, — обратился он к мужчине, который уже скалился на офицера, будто голодная злая овчарка, — если вы продолжите в том-же духе, мы без толку проторчим тут, ещё бог знает сколько времени, и я не думаю, что товарищ Октябрьский одобрит это, как вы считаете? Главное, что я пришёл, а этот офицер действительно не был осведомлён : у него вид незнающего человека, разве вы не видите? Глеб Александрович выдохнул, будто загнанная лошадь, но явно успокоился. Оправив пиджак, он выпрямился, смахнул чёлку с глаз и, откашлявшись, обратился к Соколову : — Пойдёмте, товарищ, прошу за мной. — Галстук поправьте, — как-бы невзначай сказал Соколов, даже не глядя на своего спутника. — Кстати, могу посоветовать вам хорошее успокоительное, а то вы скоро сдадите таким темпом. — Говорите потише, Соколов, — зашипел на него Глеб Александрович, — не мешайте вождю работать. — Боюсь, первым, кому будет сделано замечание по поводу шума со стороны вождя... будете вы. — Подождите здесь, — резко остановил Соколова Глеб Александрович, — я сообщу о вас. Мужчина скрылся за тёмной дверью. Соколов, заведя руки за спину, начал медленно ходить по длинному коридору. Под ногами лежал такой-же длинный, как и сам коридор, красный ворсистый ковёр. Соколов, то и дело задирая голову, осматривал стены и потолок. Он ощущал себя здесь абсолютно чужим ; ото всюду ему веяло холодом, и мужчина почувствовал медленно наростающую боль в висках. Услышав громкий звук распахнувшейся двери, Соколов внешне остался спокойным, хотя внутри у него всё на мгновение замерло. — Вот он, товарищ Октябрьский, как я вам о нём и рассказывал, — говорил Глеб Александрович, указывая на Соколова. Соколов опустил голову и посмотрел на вождя. Тот, несмотря на, по всей видимости, бессонную ночь, выглядел потрясающе и смотрел на Соколова со своей фирменной, хитрой, заискивающей улыбкой. — Спасибо, что хотя бы его вы мне живым привели, — хмыкнул Октябрьский, глядя на приглашённого гостя, обращаясь к Глебу Александровичу. — Можете идти. Через два часа мы закончим. Глеб Александрович кивнул и, думая, что уже никто не обращает на него внимания, постарался уйти. — Добрый день, товарищ, — улыбаясь, обратился Октябрьский к Соколову, довольно больно и крепко хватая того за руку, пожимая её. Соколов, оставаясь абсолютно сдержанным и безразличным ко всему его окружающему, молча пожал руку вождя в ответ. — И вам. — Да, кстати, Глеб Александрович! — крикнул Октябрьский, не отпуская чужой руки. Глеб Александрович обернулся и подошёл к двум мужчинам. — Товарищ Соколов, хочу, чтобы вы были знакомы с этим психом. Мой первый помощник, министр и дипломат товарищ Шойлоков. Крепок, смел, честен, отважен, верен и надёжен. — Что вы, товарищ Октябрьский, — смущенно произнёс Глеб Александрович. — Заткнитесь, Шойлоков, я же не всерьёз, — ухмыльнулся вождь. Заметив непонимающий взгляд министра, он, закатив глаза и, наконец отпустив руку Соколова, сказал, будто вообще не чувствуя за собой какой - нибудь вины, — ладно, это была шутка. Не дожидаясь ответа, Октябрьский обратился уже к Соколову :,, Соколов, вы мне нужны, идите за мной ". Соколов, массируя одной рукой ноющее от боли запястье другой, пошёл вслед за вождём. Он не мог не отметить теплоту рук Октябрьского. ,, Мало того, что они у него горячие, так ещё нежные, женственные, словно у барышни. Но вот вцепляется он этими руками во что-то мёртвой хваткой... " Соколов уже шёл рядом с вождём, отчужденно глядя вперёд себя. — Я надеюсь, это не слишком было спонтанно для вас? — громким, весёлым голосом спросил Октябрьский. — Я люблю, когда обо всём предупреждают заранее, поэтому к данной встречи был готов. — Славно. Вы знаете, мне изначально хотелось встретиться с вами ближе к ночи, но после я решил, что будет лучше организовать данную встречу днём, как вы считаете? — Ближе к ночи я сплю. Да и вы должны, по идее, тоже. — Если бы, — вздохнул вождь, — у меня столько работы, что я о восьмичасовом сне грежу уже третий месяц. — Зачем надо было вызывать меня сюда? Вы могли бы эти два часа потратить на сон. — Затем, что у меня есть к вам небольшое дело. — Почему именно в Кремле? Или теперь сюда может проходить каждый смертный? — А вы хотите ко мне домой? Ну, Соколов, я всё понимаю, но давайте не так сразу. А по поводу вашего первого вопроса можете не переживать : мы здесь долго не будем. Сейчас пойдём пройдёмся с вами. — Погодите, — Соколов остановился, — вы хотите просто так, днём, когда светло и на улице много людей, выйти и гулять с неизвестным человеком? Я боюсь, эта прогулка окончится слишком быстро. — Я уже достаточно о вас знаю, поэтому вы для меня не неизвестный. А по поводу нашей прогулки тоже можете не переживать. У меня на этот случай уже давно есть план. Подождите здесь пару минут, пожалуйста. Соколов остановился, и Октябрьский, открыв вторую с левой стороны дверь, скрылся за ней. ,, Он даже не столько привлекательный, сколько красивый. Даже слишком красивый. И лицо у него красивое. Но не доброе. А красота эта его сама собой холодная, чем-то отталкивающая, но, в тоже время, манящая к себе. Чего нельзя сказать о Лере... ", — внезапно подумал Соколов и понял, что уже который раз он положительно думает об этой девушке. Он не был профессором в области познаний об идеалах женской красоты, но не мог не уважать свою новую хорошую знакомую и не относится к ней с некой нежной, даже, можно сказать, отцовской заботой. Он бы без особых усилий смог найти её в толпе других девушек. Он просто понимал и видел её особенность. А особенность её заключалась в том, что она была искренней, живой и настоящей. ,, А всё-таки, что в нём нашли люди, раз пошли за ним? И всё же, он — сильный духом человек, надо бы это признать... Далеко не каждый смог бы сделать то, что сделал он. Хотя, в своём последнем интервью он же говорил, что :,, Данная заслуга не только моя, но всего народа "... Ну так что нашёл в тебе этот самый народ, товарищ Октябрьский, раз пошёл за тобой?" Соколов вспомнил один газетный выпуск за декабрь 50-го года, когда революция в России уже произошла, но официально коммунисты власть ещё не захватили. Тогда он уже не мог не скрывать в своём сознании того факта, что не может не интересоваться данной темой. Даже окружающие его не могли не сделать об этом замечания. — Зауэр, угадайте, что меня страшит, — сказал однажды ему шеф разведки где-то под вечер, когда отвозил уставшего работника домой. — Угроза революции и государственного переворота в России? — меланхолично отозвался разведчик. — Ваше состояние последнее время, — недовольно ответил шеф, посмотрев на мужчину, — вы стали сам не свой. — Я всегда сам не свой, — грустно усмехнулся Зауэр, — это часть моей работы. — Тоже верно. Однако нам, разведчикам, нельзя полностью уходить в себя. Это может плохо кончится, вы же понимаете, Зауэр. — Вы никогда не обращаетесь ко мне по псевдониму. Отчего так? — А вы с каждым разом всё лучше и лучше перепрыгиваете с темы на тему. Мне нравится. Ну, а по поводу вашего псевдонима... Честно, он мне не нравится. Ну серьёзно, Рихард! Нет, Александр Сергеевич — это я ещё могу понять : вы — большой знаток и любитель русской литературы, об этом знают все, даже те, кто лично с вами не общался. Но ваша фамилия... Соколов... В чём смысл? Я, признаться честно, не знаю ни одной популярной личности с данной фамилией. Хотя, возможно, такую фамилию носил кто-то из ваших близких, знакомых или друзей, и вы решили взять данную фамилию... как память. — Вы опять правы, — улыбнулся Зауэр, — я действительно когда-то был знаком с одним человеком, который носил точно такую же фамилию. — Он был русским? — Кажется... нет. А, впрочем, я не помню. Столько времени прошло. — Вы хорошо с ним общались? — Что значит «хорошо»? — Контакт общения у вас был прочный? — Мы были детьми. У них не бывает «прочных контактов» общения. — Он был знаком с вашими родителями? — Кто? — Знакомый ваш! — Можно и так сказать... — То есть? — То есть они не пересекались лично. — Ну ладно. Я лишь хотел, чтобы вы поняли : вы — ценный сотрудник, а одна из моих обязанностей — следить за состоянием — как физическим, так и психическим — моих работников. Меня волнует ваше состояние. Сейчас я просто делаю вам замечание или намёк на то, чтобы вы поскорее привели (во всяком случае, попытались) себя в порядок. Если же вы продолжите в том же духе, я буду вынужден принять более радикальные меры. — Какие? — безразлично поинтересовался Зауэр. — Узнаете, когда придёт время. — Да нет, это необязательно. Просто посоветуйте мне хорошее снотворное и я буду вам очень благодарен. — В таком случае, сейчас заедем в аптеку и купим вам снотворное. Спустя неделю после данного диалога в машине, Соколов и отыскал этот газетный выпуск. На первой странице красовался заголовок : «Будущий Вождь Пролитариата, в отличие от бывших правителей в России, умеет налаживать контакт с юным поколением». ,, Какие идиоты писали эту статью? Кто у них вообще главным редактором является? — раздражённо подумал тогда Соколов. — Я в свои восемь лет лучше писал, чем они... " Под заголовком красовался машиннонаписанный текст — Соколов сразу же отметил про себя несколько речевых ошибок, допущенных в тексте — и большая, практически на всю страницу, фотография Октябрьского. Тот стоял в окружении толпы (,, Конечно, на трибуне у мавзолея тогда стоять был не вариант : слишком величественно, народ может не то подумать ", — мелькнуло в мыслях у Соколова) и держал на руках маленькую девочку лет пяти. ...Тогда молодой революционер вёл беседу в довольно узком кругу, давая данным людям как можно сильнее к нему привыкнуть. Он чувствовал, как люди тянутся к нему, чувствовал любовь к себе. Но любовь эта была общая, обширная, а правитель должен вызывать о себе хорошее мнение и любовь не только общества, но и отдельных людей. Мужчина рассказывал о каком-то интересном случае из своей жизни, как вдруг почувствовал, как чьи-то маленькие ручки хватаются за его ногу. Он опустил голову и увидел девочку, которая, словно бездомный котёнок, сжав голову в плечи, жалась к нему, испуганно и растерянно глядя по сторонам. Видно было, что малышка, скорее всего, просто захотела подойти ближе к мужчине, но, потерявшись в толпе, не могла найти выход или своих родителей. Видимо, в нём она чувствовала единственную защиту и поэтому всё сильнее прижималась к его ногам. Октябрьский, улыбнувшись, осторожно положил руку на голову девочки, чтобы та не сильно испугалась его дальнейших действий. Девчушка подняла на него свои большие голубые глаза и, глядя на мужчину удивлённо-восторженно, видимо, уже и позабыла о своей беде. Маленькие слёзки в уголках глаз высохли, и её тонкий рот растянулся в широкой улыбке, обнажая белые, маленькие, слегка кривоватые зубки. Октябрьский, поняв, что малышка его не боится, нагнулся и худыми, но крепкими руками подхватил девочку. Положив одну руку той на голову, он, продолжая диалог с толпой, начал, будто бы успокаивая, гладить ту по её светлым волосам, заплетённым в две тоненькие косички. Он не смог не заметить улыбок умиления людей, смотревших на данную сцену. Окончив свой монолог, Октябрьский посмотрел на девочку и, улыбнувшись уже ей, спросил : — Верно я говорю? — Да! Всё правильно! — проговорила радостным тоном малышка, чуть картавля звук «р». Мужчина потрепал ту по головке и обратился к толпе : — Чей это птинец из гнезда выпал? — Моя! Моя это! — раздался голос где-то с дальних рядов толпы, и к Октябрьскому вышла молодая женщина лет тридцати, с явно встревоженным выражением лица. — Простите, я не уследила... Эти дети, за ними следи не следи — всё-равно убегут!.. Октябрьский ободрительно улыбнулся женщине и уже хотел отдать счастливую малышку матери, как та, обхватив своей маленькой ручкой шею мужчины, потянулась к нему, и быстро, по - детки мило, наивно, но, в то же время, очаровательно-трогательно, поцеловала того в щёку. — Когда - нибудь, я стану такой-же, как вы! — на одном дыхании выпалила девчушка, восторженно глядя на будущего вождя. — Если ты пойдёшь по правильному пути, то достигнешь больших высот, — ответил Октябрьский улыбаясь и опуская малышку на землю. — Я в тебя верю. Мы все в тебя верим. Верно, товарищи? — обратился он уже к толпе, выпрямив спину. В ответ послышались одобрительные крики, возгласы и бурные овации. *** ... Соколов снова услышал звук открывшейся двери и обернулся. Увидев вождя, а, вернее сказать, то, как он был одет, мужчина присвиснул : — Надо же... Лихо... — Узнаете меня? — Если бы я встретил вас в таком виде на улице, то, процентов на 90, не узнал бы. — Чудно. Ну что, пошли? Соколов медленно пошёл к выходу, параллельно глядя боковым зрением на Октябрьского. — И давно вы пользуетесь данной техникой? — Достаточно, — улыбнулся вождь. — Я могу, если хотите, вам линзы дать, а то, может быть, вам придётся очки снять. Октябрьский остановился : — Давайте. Соколов достал из кармана пиджака две прозрачные коробочки. — Вам карие или зелёные? — Надо же, — хмыкнул вождь, — богатый выбор. — Да нет, это ещё мало, — улыбнулся Соколов. — У меня дома их где-то штук семь в ящике лежит. — Зачем вам столько? — Зрение плохое. Да и мой настоящий цвет глаз мне никогда не нравился. — То есть, серый? Соколов кивнул. — Я не нахожу его некрасивым, — ухмыльнувшись сказал вождь, беря Соколова под локоть. Тот ловко вывернулся (явно был готов к этому) и ответил : — Вы меня, пожалуйста, за локти и плечи не трогайте. ,, Какой нежный ", — мелькнуло в мыслях у Октябрьского. — У меня там ссадины не зажили, — продолжил Соколов, будто угадав ход его мыслей, — поэтому мне любое прикосновение сравнимо пытке. — На локтях — тоже? — Там с суставами проблема... Если кратко, то однажды в одну драку попал. Перебросил одного через спину, а он меня, — Соколов почему-то усмехнулся, — на землю бросил. Ловко, кстати, бросил. Ну, я на руки оперся, но потом чуть-ли локтевой сустав не сдвинулся с места. — Это ж кто вас так разозлил? — Никто, — улыбнулся Соколов, — я тогда был в прекрасном расположении духа. Просто мне нельзя давать много пить в большой компании чужих людей. — А со мной выпить не откажетесь? — Денег нет с собой. — Я плачу. — Зачем это? — Скучно просто сидеть. Не беспокойтесь, я себя контролировать умею. — Вы любите американские фильмы? В частности, боевики? — Как вы узнали? — Вы, по вашему внешнему виду, похожи одновременно на Майкла Джексона и гангстера 60-ых годов. — Или на какого - нибудь хиппи наркомана. — Вам уже решать. В любом случае, вам идёт. Мужчины вышли из Кремля через другой вход, и Соколов, запомнив данный путь к этому входу (память у него была отменная), задрал голову, смотря на величественное здание Кремля. — Нравится? — заметив восторженный взгляд Соколова, спросил Октябрьский. Соколов расслышал в его тоне нескрываемую гордость, довольство самим собой и желание показать себя. ,, Знал бы он, что я смотрю с таким печальным восхищением на это здание не из-за того, что мне нравится, что я в восторге, а потому, что здесь я познакомился с Настенькой ", — грустно подумал Соколов, параллельно отвечая вождю : — Действительно потрясающе... — Ну что, пошли? Соколов кивнул и снова пошёл рядом с Октябрьским. ... Именно в такие моменты Соколов заставлял себя вспоминать те дни, когда он ещё был тем самым «вечным студентом», как его часто называли. Вспоминал, как бегал по Москве, знакомился с разными людьми — коммунистами, капиталистами, либералами, демократоми, — без отдыха писал всё новые и новые статьи, много пил с главным редактором или его друзьями, почти не закусывая, спал по три часа, терпел бесконечную боль в висках ; по - долгу рассматривал по утрам в зеркале своё молодое, красивое, уставшее лицо с синими отеками под глазами, красными веками, слегка выпирающими скулами ; был готов поклясться, что каждое утро находил на своей подушке пару седых волос... *** Ванюшин — главный редактор — сидел за столом полураздетый: лицо испитое, оплывшее, глаза — щелочками. — Вот вырезочка, Александр Сергеевич, — сказал он, — из московской газеты «Раннее утро» от семнадцатого октября этого года. Полюбопытствуйте. Он достал из большого портмоне истлевшую на сгибах вырезку и протянул ее Соколову: — Только вслух. Я наслаждаюсь, когда слушаю это. — «Вчера у мирового судьи, — начал Соколов, — слушалось дело корреспондента иностранной газеты Фредерика Ранета по обвинению его в нарушении общественной тишины и спокойствия. Находясь в ресторане в компании иностранцев и будучи навеселе, Ранет подошел к официанту Максимову и ударил его по лицу. Составили протокол. Ранет заявил, что он не желал оскорбить Максимова, а хотел только доказать, что в России можно всякому дать по лицу и отделаться небольшим расходом в виде денежного штрафа. Мировой судья приговорил Ранета к семи дням ареста…» — Заголовочек пропустили, Соколов. Вы обязательно проговорите мне заголовочек. — «В России все можно», — прочел тот. Ванюшин захохотал деревянным смехом, заколыхался весь. — Какая прелесть, вы подумайте! У нас все можно. Всем и все! Любому скоту и торговцу, любому сукину сыну, любому интеллигентишке! — Зря вы нашу интеллигенцию браните. Она бессильна не оттого, что плоха, а потому, что законов у нас много, а закона нет. — Почему не пьете? — Не хочу перед рабочей неделей. Завтра же в редакцию. — Я тоже с вами потащусь. — Вам бы отдохнуть с дороги, Николай Иванович. — Э, ерунда. Почему вы не пьете? Ах да, понимаю — работа! В дверь постучались. — Валяйте! — крикнул Ванюшин. Заглянула Настенька. Она была хороша знакома с главным редактором газеты и часто проводила время в его компании. — Заходите, дорогая! — бросился навстречу ей Соколов. Он пожал ей руку крепко, по-английски и повел к столу, Настенька была одета в короткий тулупчик, кожаные галифе заправлены в белые, с оторочкой, пимы. — Это вы зачем так оделись, лапушка моя? — спросил Ванюшин, целуя Настеньку в лоб. — На карнавал по случаю наших побед? — Да нет же, Николай Иванович. Меня Александр Сергеевич на вечер пригласил. Соколов подошел к окну, чуть приоткрыл занавеску и посмотрел на улицу. Стояли осенние, пасмурные, утренние сумерки. Тучи затянули всё небо, но дождя пока не было. — Настенька, — сказал Ванюшин, — вы чертовски похорошели, душечка моя. К чему бы это? Не к любви ль? Настенькины брови вскинулись, она резко повернулась к Ванюшину и ответила ему: — К оной, Николай Иванович, к оной. Девушка убежала. Соколов посмотрел вслед ей ласково и с такой мучительной тоской, что Ванюшин гулко ахнул и погрозил ему пальцем. — Ладно, — проговорил Ванюшин, с трудом вставая из-за стола, — к вечеру припрусь к вам, Соколов. — Буду вас ждать, — ответил Соколов, не оборачиваясь и смотря в окно. Когда Ванюшин ушёл, Соколов ещё несколько минут неподвижно стоял у окна. — Александр Сергеевич, вы простите меня, — раздался сзади голос Настеньки, и та смело подошла к мужчине, встав рядом с ним. — Смотрите, Настенька, сейчас рассвет начнётся. — Не вижу совсем. И пасмурно ведь, как мы солнце увидим? — Смотрите внимательно, — улыбнулся Соколов, — во-о-он туда, за башни Кремля. Сейчас начнёт показываться алая полоска. Солнце встаёт всегда, каждый день, даже тогда, когда идёт дождь. — Вы спать не хотите, Александр Сергеевич? — А что? — У вас глаза запали и белки красные. И слезятся глаза всё время. — Понятно. — Опять курить пойдёте? — Откуда знаете? — Вы всегда, когда у вас что-то не ладится или вы устали, идёте курить. Так вы окончательно себе здоровье испортите... — Вы учились на медицинском? — Перестаньте шутить, Александр Сергеевич, я же серьёзно! — Простите, Настенька, — виновато ответил Соколов, опустив голову, — просто я порой — та ещё мразь. — Не говорите так о себе. Вы же сами себя убеждаете в этом, тем самым, делая себе лишь хуже. — Вы прекрасный человек, Настенька, — проговорил Соколов, протянув руку и заправив прядь её русых волос ей за ухо. — Так вы обещаете, что больше не будете курить? — С вами — точно не буду. Смотрите, тучи на запад отходят. Сейчас увидим рассвет. — Пойдёмте на крышу, Александр Сергеевич? Там намного красивее будет. — Дождь идёт, Настенька, промокнем ведь совсем. — Ничего, это не страшно! Поверьте, вам очень понравится! Вы пиджак свой наденьте и холодно не будет. — Да я же не за себя переживаю, славная вы девочка... Вы же можете заболеть. — Это ничего, я в порядке буду, правда! Ну, Александр Сергеевич, ну миленький, ну пойдёмте посмотрим! — Ну, если вы так хотите, то пошли. И они оба выбежали из дома, крепко держась за руки, словно дети. Настенька бежала смеясь, глотая крупные капли дождя ртом. Они забрались на крышу и встали у края. — Если вниз посмотреть, то голова кружится начинает, — проговорила девушка, подходя к краю крыши. — Вы лучше рядом со мной стойте, Настенька. Не дай бог сорвётесь ещё. Соколов осторожно, бережно притянул к себе девушку, приобняв ту за плечи. А она прижалась к нему, совсем не боясь его действий. — У вас волосы приятно пахнут. — Правда? — Правда. Фиалками. И дождём. И мокрой скошенной травой. — А ваши — дымом от костра. И гиоргинами. — Понятно. Вон, смотрите, Настенька, уже начинается. Девушка подняла голову. Далеко, над крышами домов, над лесом показалась алая полоска, которая постепенно начала расползаться по всему небу. Воздух был холодным, сжатым, голубоватым, с лёгкой, мокрой, серой дымкой. Ветер стих, и тучи, отходившие на запад, застыли неподвижно, ожидая новый порыв ветра. Пахло кругом свежестью и морским бризом. С ветвей чёрных деревьев начала капать вода, и дождевые капли заблестели на жёлтых листьях в лучах красного солнца. — Забавно, — проговорил Соколов, стоя рядом с Настенькой и, задрав голову, смотря в небо, — сколько у каждого писателя уходит времени, листов бумаги и чернил, чтобы дать подробное описание природе или пейзажу, который он увидел. Думаю, когда - нибудь наступит то время, когда, вместо долгого, большого описания определённого природного пейзажа, всё можно будет уместить в одно предложение из трёх слов :,, Эти ноябрьские рассветы ". Сжато, конечно, но разве в этом предложении читатель не увидит и пасмурное небо, и грозовые тучи, и высокие деревья, и жёлтую редкую листву на ветвях этих самых деревьев, и карканье съежившихся от холода ворон, и капли росы в лучах красных холодных лучей солнца? — Вы очень поэтичный, Александр Сергеевич. Я вообще не такая. Не умею, как вы, видить столько деталей в одном пейзаже. — Этому не долго научиться, Настенька. — Нет, этому не научиваются. Только двум вещам невозможно научиться : любви и таланту. — А дружбе, состраданию, заботе? — Это тоже часть любви. Ведь любовь — это не только взаимоотношения между партнёрами. В белорусском языке для этих самых отношений есть даже отдельное слово : «каханне». Но любить можно ещё и как друга, как товарища, как родителя, как знакомого... И не надо говорить, что нету настоящей любви. Просто кто-то найдёт её раньше, кто-то — позже. — «Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!» ` — Булгаков? — Михаил Афанасьевич. — Почему вы никогда не называете его по фамилии? Этим самым всех в тупик ставите. — Ему бы не понравилось. Он терпеть не мог, когда к нему обращались просто по имени или по фамилии. — Откуда вы столько о нём знаете? — Потому что я люблю его. Солнце поднялось, и пасмурное небо на несколько минут стало ярким, высоким и бездонным. Соколов посмотрел на Настеньку, и, сняв с себя пиджак, накинул той на плечи. — Вы уже подмерзли. — Как вы поняли? — У вас кожа побледнела и дрожь пошла по телу. Вы не молчите о таких вещах, Настенька, говорите сразу. — Тогда и вы говорите о том, что вас тревожит, — порывисто проговорила девушка, схватив своими миниатюрными, белыми, маленькими ручками небольшие, но крепкие и холодные, покрытые многочисленными ранками, руки Соколова, крепко, но не больно сжав их, как ребёнок, который просит взрослого о чем-то не существенном, но таком важном для него. — Пожалуйста, я очень вас прошу! Я же не для себя, а чтобы... вам было лучше. — Я постараюсь, Настенька, — тихо ответил Соколов, осторожно отпуская руки девушки. Заметив её взволнованный взгляд, он быстро перевёл тему. — Вы сегодня вечером придёте? — Вы же меня пригласили, и я согласилась. Я слово дала. Значит, я не могу не прийти. — Танцевать будете? — А вы хотите? — Что значит «хотите»? Я не имею права указывать вам, что делать и как делать. — Если вы согласитесь со мной потанцевать, я тоже буду танцевать. ...Горькая тишина ночных ресторанов, обреченная нежность одинокой грусти, когда тушат на столиках свечи замотанные официантки и пьяный пианист тихонько наигрывает твои самые любимые песенки, а женщина за соседним столом кажется тебе самой красивой и единственно тебя понимающей! Это ожидание рассвета, когда в открытые окна тихонько прокрадывается, словно наемный убийца, серый, зыбкий, тревожный утренний свет. Где все несчастья, где война, окопы, вздувшиеся серые трупы, когда ты пьешь смирновскую водку из синих рюмок, а на коленях у тебя хрустит белая салфетка?! А та быстрая и отчаянная дружба, которая завязывается здесь, а те песни, которые ты поешь вместе со всеми, и тебе кажется, что никогда и нигде еще лучше не пели, чем сейчас… А то легкое счастье, когда ты возвращаешься к себе домой и глядишь на утреннее, первое, бело-синее солнце и на желтую полоску рассвета! Но это все потом, а сейчас надо сидеть и замирать, и холодеть, и радоваться, и плакать, слушая, как пани Анна стоит на сцене в свете двух прожекторов и поет о варшавском Старом городе, где тихие улочки, дымные рассветы, где влюбленные похожи на пластилиновые фигурки в игрушечной декорации средневекового замка и где только крик – отчаянный, одинокий крик переносит вас в сегодняшнюю ночь. Но кого же зовут, на кого надеются те, кто кричит в ночи? Им не на что надеяться, им совсем не на что надеяться, им можно надеяться разве что на сонное бормотание Вислы и на то, что вокруг сейчас ночь, которая всегда с влюбленными... ... Вечером было душно, жарко и тесно ; пахло жаренным мясом, вином и сигаретным дымом ; каждый говорил о чем-то своём, и весь этот говор сливался в один общий равномернный гул. Соколов, сидя у стола, закинув ногу на ногу и подперев одной рукой голову, безразличными сонными глазами смотрел на всю эту общую массу, то и дело часто моргая и нехотя вытирая выступавшие на глазах слёзы, которые появлялись из-за резкого запаха лука. Настенька — ломкая, худенькая, но всё такая же прекрасная и милая — подошла к Соколову. Она тяжёло дышала, и на лице её разлился нежный румянец. — Александр Сергеевич! — обратилась она к мужчине, переводя дух. — Пойдёмте танцевать, вы обещали! Соколов лениво улыбнулся, потянулся, хрустнув суставами и протёр глаза. — Может, мы лучше с вами выйдем пройдёмся? Мне что-то не хочется танцевать... — Но вы же обещали! — Всё правильно девица говорит, — вылез, бог знает откуда, Ванюшин, встряв в разговор, — идите, Соколов, покажите нам класс. — Я балету не учился, — сонно ответил мужчина, поправляя свой чёрный пиджак. Ванюшин ничего не ответил и не сильно, но настойчиво поддалкнул Соколова в спину. Тот сделал пару шагов в сторону девушки и, протянув ей руку, улыбнулся той самой заботливой и ласковой улыбкой, на которую только был способен. Они оба вышли в центр комнаты и остановились, ожидая начала вальса. Как только заиграла музыка, пара — сначала медленно, потом — быстрее — начала делать первые фигуры по залу. Настенька, дыша еле слышно, через раз, широко-раскрытыми глазами смотрела на Соколова. Её длинные ресницы, оставляя тени на больших голубых глазах, делали её худенькое, девячье личико ещё милее и красивее. Посторонние разговоры не прекращались, однако несколько взглядов устремились на пару молодых людей, также чего-то ожидая. — Думала, вы захотите мазурку станцевать, — прошептала Настенька. — А вы умеете её танцевать? — Мама научила ещё в детстве. — Полячка? — По матери — да. Отец был русским. — Понятно. Ближе к концу, когда музыка уже начала туманить сознание, и девушка, сама этого не замечая, ещё больше приблизилась к Соколову, тот, неожиданно ей улыбнувшись, вдруг крепче обнял её за талию и, подняв вверх, сделал разворот на ногах, после чего, опустив девушку на пол. Она засмеялась, все, смотрящие на них, — тоже, настрой стал живее, музыка — громче и радостнее, а движения пары — быстрее и энергничней. Спустя где-то пятнадцать минут, Соколов и Настенька, оба тяжело дыша и улыбаясь, отошли к своим местам. Ванюшин, довольный, как слон, улыбаясь во все тридцать два зуба, подошёл к уставшему Соколову, положил свою тяжёлую, мазолистую, сухую, тёплую руку тому на плечо. — Ну как, понравилось? — громким, басистым голосом спросил он. — Зря я не хотел, — уклончиво ответил Соколов, восстанавливая дыхание. — Вот именно. Вы меня, Соколов, всегда слушайте, я вам плохого не посоветую. — Постараюсь учесть. — А я всё надеялся, что вы поцелуетесь. Ишь, как она на вас смотрит. Все глаза, видимо, ночью выплакала, а вы от неё нос воротите... И красивая ведь, и умная, и талантливая, и одета хорошо, и образование есть, и родители — золотые люди. И чего вас, не могу я понять, не устраивает в ней, Соколов?! Женились бы, гляди, уже б и детки, может, были, а вы всё в кусты!.. Так и молодость ваша вся пройдёт, она ведь, знаете ли, не долговечна. Вон, уже седые волоски у вас, а вам всего-то каких-то двадцать четыре... Это я, помню, в свои двадцать четыре... — Думаю, вам на сегодня хватит алкоголя, — перебил Ванюшина Соколов, забирая у того не полный стакан водки. — Завтра на работу можете не идти, — проговорил Ванюшин, топчась на месте, — отдохните, я разрешаю... — Отрезвеете — заберёте свои слова назад. — Не заберу, — гаркнул Ванюшин, — честное пионерское! — Вы же всегда были против коммунистов и их движения. — Сегодня — можно. — Как-же вы быстро переобуваетесь. — Что? — не понял Ванюшин. — Обуйтесь, говорю, по-лучше : там дождь сильный идёт. — Кстати, я давно хотел спросить, — Ванюшин положил руку на голову мужчины, — эти ваши рыжие патлы... Это настоящий цвет или крашенный? Соколов убрал чужую руку со своей мвкушки: — Настоящий. — Любите быть заметным? — Да как-то не особо... *** ... Они стремительно выехали на «ЗИСе» от  Кремля ; возле ресторана «Иртыш», что наискосок от памятника первопечатнику Ивану Федорову, Октябрьский сказал притормозить, вышел из машины первым, протянул руку Соколову, усмехнувшись при этом:,, Не шатает?", захлопнув дверцу, бросил шоферу: — Позвоню. Разведчик ощутил в горле слезы: его обтекала толпа обычных людей, он слышал русскую речь, она сливалась в какую-то музыку, он ощутил в себе могучие такты «Богатырской симфонии», на какой-то миг совершенно забыл, что является немцем, что это один из эпизодов в той работе, которую против него ведут, и он ведёт против них, одна из фаз задуманной операции; он просто вбирал в себя лица людей, их голоса, смех, сосредоточенность, радость, угрюмость, спешку; не свои, но ставшие такими родными... Октябрьский, цепко наблюдавший за ним, чуть тронул его за локоть: — Ну, пошли, тут до ресторана «Москва» рукой подать. — Сейчас, — ответил Соколов. — Меня действительно зашатало. Он мотнул головой, отгоняя от себя воспоминание и обратился к вождю : — Вы бы ещё дороже ресторан выбрали бы... Тот усмехнулся : — Не беспокойтесь, товарищ, я меру знаю. — Как мне к вам обращаться в общественном месте? — А что? — Не поймут, если обращаюсь к вам официально. — Не поймут, так примут. Называется просто по имени. — Костей? — От вас приятно такое слышать. — Зато мне не очень привычно... — Ну, пошли, — повторял Октябрьский. — После обеда погуляем по городу, покажу новую Москву, небось интересно? — Еще бы… Они двинулись вниз, к Охотному ряду, который перестал быть базарным рядом, а сделался огромной площадью — шумной, в перезвоне трамваев и гудках автомобилей; как много русских марок машин и ни одной иностранной, машинально отметил Соколов; и еще очень много людей в царских вицмундирах, такие носили финансисты; он помнил эти мундиры по декабрю сорок седьмого, когда участвовал в национализации банков. — Слушайте, Константин Константинович, — спросил Соколов, кивнув на спешивших куда-то чиновников, — а когда ввели эти вицмундиры? — Недавно, — ответил тот. — Одновременно с переименованием народных комиссариатов в министерства. — Смысл? Зачем отказались от наркоматов? «Народный комиссариат» — это же символ Революции. — Не ясно? После победы произошел реальный прорыв России в мировое сообщество. Надо убрать фразеологические барьеры, на Западе, представьте себе, до сих пор плохо понимают, что такое «нарком»… В конечном итоге, какая разница? Что нарком руководит ведомством, что министр — смысл социализма от этого не меняется… Соколов угрюмо промолчал. — Не согласны? — поинтересовался вождь. — Вы преподали мне урок: над каждым словом надо думать, у вас умеют каждое слово, словно лыко, ставить в строку… — Вы поразительно сохранили язык, — задумчиво сказал Октябрьский. — Прожив более десяти лет в Германии, вы продолжаете показывать большой словарный запас и хорошо поставленный литературный слог... — Мой словарный запас составляет двадцать семь тысяч слов. Это неплохо, но можно и лучше. — У вас прекрасный русский, нашим бы нынешним чекистам так говорить, как старая гвардия… …В ресторане «Москва» они устроились возле окна; вид на Кремль был ошеломляющим; Соколов нашел глазами те окна в «Национале», где когда-то давно, в том далёком двадцатом веке, жили Владимир Ильич и Надежда Константиновна; Каменев жил этажом выше, рядом с ним был приготовлен двухкомнатный номер для Троцкого, но наркомвоенмор сразу же перебрался в свой поезд, который сделался его штабом, — вплоть до конца двадцатого мотался по фронтам: в номере жили его жена Наталья Седова и сыновья Сережа и Лев. — Так-с, смотрите, что я предлагаю , — потянувшись, весело сказал Октябрьский, разглядывая наименования блюд, написанные на шершавой серой бумаге от руки. — Закуска: селедка с картошкой, две порции икры и балык. Сборную солянку будете? Не забыли, что это такое? — Я просто не знаю, что это такое, — ответил Соколов. — В Мюнхене и Берлине такого не было, а в Токио подавали все больше рыбные блюда. Октябрьский поднял глаза на Соколова, в них были сострадание и забота : — Тогда обязательно угощу сборной солянкой… Это наше, типично русское… Потом возьмем рыбу «по-монастырски», тоже из серии забытых блюд, так сказать, золотопогонных… Традиционная еда, наша, не «деваляй» какой или «шнитцель»… Русская кухня вполне может соревноваться с французской, и не только соревноваться, но и победить. Вы рыбу любите? — Терпеть не могу, — ответил Соколов, — но лучше поем. Надо постепенно привыкать, ибо фосфор, всё-таки, костям и суставам не обходим. — Если вы хотите что-то сказать — говорите смело. Я понимаю, что вам не привычно и неловко, но поверьте : я бы не стал вас приглашать, если бы не был заинтересован в вас, — мужчина сделал театральную паузу, задумавшись о чем-то. — Если всё ещё вам не комфортно, можем алкогольные напитки взять. Вы что предпочитаете? Белое, красное, тоник, коньяк? — Да нет, что вы. Я и так с утра уже водки напился. Я не буду. Октябрьский наигранно-обиженно воскликнул : — Не смейте отбирать мой хлеб! Тут только я имею право на завтрак, обед и ужин пить настоящую, русскую водку! — В таком случае, уж лучше самагон сделать... — Ладно. Так вы сами что хотите? Коньяк немецкий любите? — Не отказался бы. — Славно. Вы уж извините, если еда будет не такой изысканной, как у вас в Германии. Только-только карточки отменили, что вы хотите, страна лишь начинает оживать… — Она по-настоящему оживет, — заметил Соколов, — когда не будет сажать своих солдат в одиночки внутренней тюрьмы… — Тоже верно, — абсолютно легко согласился Октябрьский. — Вы правильно расставили акценты: «своих солдат». Чужих — будем сажать и ставить к стенке, если те, конечно, будут вредить нашей Родине. — Докажите, что я не «свой», — можете ставить к стенке. — Ну, милый вы мой, у меня нет времени доказывать вашу невиновность! Это вам — карты в руки! Я же не работаю в НКВД. Это им надо шпионов ловить, бендеровцев выкуривать из лесов, мельниковцев, литовских и эстонских «черных братьев»… Кто это за них будет делать?! Соколов обвёл взглядом потолок ресторана и ничего не ответил. Октябрьский, продолжавший всё это время пристально за ним следить, вдруг как-то резко вздрогнул, дернув плечом. — Что с вами? Судорога? — Вчера вернулся из Лондона, погода там дрянь, знобит чего-то, третью таблетку аспирина жую, как бы не свалиться…  — Вчера? Это вы так быстро? — Ну это же не в Америку лететь. Соколов ничего не ответил и достал из нагрудного кармана пиджака пластинку с таблетками : — Держите. Перед сном выпейте и постарайтесь ночью резких движений особо не делать. На утро всё должно пройти. Октябрьский взял у того из рук лекарство, касаясь длинных, холодных, чужих пальцев. Улыбнувшись, он спросил : — А откуда мне знать, что вы действительно хотите мне помочь? Соколов наклонил голову, потерев пальцами переносицу, будто его собеседник сказал большую несуразную глупость : — Константин Константинович, я даже не знал, что мы пойдём сегодня с вами куда-то. Более того, я бы не успел подготовиться. Этого лекарства нет в России. Ну, во всяком случае, пока нет. — Ну ладно - ладно, не злитесь, — улыбнулся Октябрьский, положив свою руку на руку Соколова, слегка её сжав. Тот внутренне вздрогнул. Он сидел, отвернув голову в сторону, и вождь не увидил широко раскрытых серых глаз. Теплота и мягкость чужой руки явно была чужда холоду и жёсткости руки Соколова. Соколов давно, ещё от своего начальника слышал о подобном психологическом приёме : неожиданные лёгкие прикосновения для расположения к себе собеседника. Разведчик — не важно, в какой именно ситуации он оказался — обязан быть готовым ко всему. Соколов был готов к этому. И он бы остался абсолютно спокойным — как внешне, так и внутренне, — но в этот раз, с этим человеком...всё было по - другому, и он почувствовал неловкость и лёгкую теплоту в груди. — Да, видимо, — ответил Соколов, продолжая смотреть куда-то в сторону, — вы правы. Он снова обернулся на своего собеседника. Как только принесли еду, Октябрьский сразу же убрал свою руку от чужой, будто в этом жесте было что-то постыдное. Молоденькая официантка, глядя на гостей, поинтересовалась, отчего один из них не желает снять очки. — У него тяжёлая светобоязнь, — тут же нашёлся Соколов, — он их даже дома не снимает. ... Ели они молча, сосредоточено, как едят солдаты в окопах, медленно и тщательно пережевывая пищу. — Ну, как? — спросил Октябрьский, поднимая голову. — Нравится вам наша солянка? — Довольно специфично... Как я понял, просто берётся всё, что есть под рукой и смешивается в единую массу? — Вы как-то слишком мрачно это описали, но да. — Смысл? — Вкусно. Если не нравится — давайте мне. Я доем. — Это же не гигиенично... — Доедать за кем-то? Бросьте, это абсолютно нормально! — Я никогда так не делаю. — Да ладно вам, чего добру пропадать? Давайте мне. Соколов поднял взгляд на Октябрьского и вдруг улыбнулся. Улыбка у него была слабая, но, по всей видимости, искренняя. — Что это вы? — спросил Октябрьский. — У вас веснушки у глаз и на щеках. — Ну и что? — Вам идёт очень. И действительно. На красивом лице вождя, с тонкими и острыми чертами лица, маленькие веснушки не делали общую картину менее привлекательной. Напротив. Из-за этого мужчина был ещё более красивым и очаровательным. Октябрьский, услышав слова Соколова, долго смотрел в его глаза, не в надбровье, не на уши, а именно в глаза; смотрел внимательно, изучающе и даже, пожалуй, ласково. После того как официантка убрала стол и поинтересовалась, что «дорогие гости» возьмут на «третье» (единственное слово, что осталось от тех времен, подумал Соколов ; на Западе это называют «десерт»; русские во время революции «третьим» называли компот), вождь заказал мороженое с кофе, дождался, пока официантка отошла, помолчал пару минут и обратился к Соколову: — Если не секрет, кем вы мечтали стать в детстве? — Ещё вспомнить надо, — медленно ответил Соколов, — это ж было много лет назад... Вообще, изначально, мечтал быть летчиком. Улететь куда - нибудь в далёкий край, — он откашлялся, — но после передумал. Всё-таки это очень большая ответственность. Да и по состоянию здоровья меня бы вряд ли пропустили б. А зачем вы спросили? — Мне интересно, какие мечты были у тех, кто вырос в хорошо развитой стране, пускай там общественный строй не такой, какой у нас. — Насколько я знаю, одна из главных идей и целей коммунизма — это движение вперёд с технологиями, то есть, в ногу со временем и промышленностью. Хотя, у Маркса это показано немного в другом виде... — То есть? — спросил Октябрьский, слегка склонив голову на бок. В его глазах показался интерес к собеседнику и разговору. — Ведь большевики занимались тем, о чём Карл Маркс даже подумать не мог : построение социализма в отдельно взятой стране. Вообще, «коммунизм» — это когда нет ни государства, ни денег, а все люди равны и ничего не делят. Сам Маркс считал, что построить коммунизм в одной определённой стране — нельзя. Социалистическая революция должна быть мировой и дело это отдалённого будущего. Сперва, должен быть «социализм», промежутчная стадия, когда все фабрики уже общие, но некоторые социальные различия ещё есть. Да только вот я не согласен с его мнением о том, что революция должна быть мировой. — Почему же? — Потому что это невозможно. Октябрьский быстро допил свой кофе и, встав из-за стола, обратился к Соколову : — Пойдёмте с вами в какой - нибудь парк. Там проще поговорить будет. — Заплатить. — Чего? — Вы заплатить забыли. У меня денег с собой нет, так бы я уже рассчитался. — А, да, точно. Девушка! — крикнул мужчина, изменив свой голос. — Константин Константинович, ну не вежливо же так... — Молчи, зубрила несчастная. Девушка! — громко повторил он. — Посчитайте наши убытки! — Спасибо, — мрачно отреагировал Соколов на новое данное ему прозвище. — Не обижайтесь, я же любя. Молоденькая официантка, которая до этого уже обслуживала двух мужчин, быстро подошла к нужному столику. — Скорее, девушка, — отчего-то торопил её Октябрьский. — Пожалуйста, ваш счёт, — тонким красивым голосом ответила та. — Благодарю, — ответил мужчина, доставая нужную сумму денег, протягивая её официантке. Как только та взяла деньги, Октябрьский сразу изменился в лице, улыбнувшись своей очаровательной улыбкой. — Прошу вас, гражданочка, — ласково проговорил тот. Соколов поднялся из-за стола, подошёл к своему собеседнику и, не сильно, но уверенно схватив того за локоть, вытащил его всего довольного из-за стола, обратившись параллельно к девушке : — Простите его, ради Бога, — это уже вошло в привычку. Он и со мной такой чокнутый. И да, проверьте состав кофе, который вы ему дали. Если туда был подмешан коньяк, я не удивлюсь. Официантка, так и не успев ничего сказать, смотрела, удивленно хлопая глазами, на двух уходящих мужчин. ... Спустя где-то пол часа, они оба медленно прогуливались по тенистой аллее парка. Солнце было ярким, слепительным, но густая зелёная листа не давала его лучам мешать видеть всё вокруг. — Значит, вы считаете, что прекращение покупки товаров из-за границы — это хорошая идея? — спросил Соколов, глядя вперёд себя и щюря свои серые глаза. — Россия — огромная страна. В ней можно производить всё, что только захочется. Видите ли, покупка товаров из-за границы помогает улучшить лишь политические отношения, но никак не экономические. Именно это и есть зависимость всех капиталистических стран друг от друга. Та же самая Америка и Китай, которые до сих пор «помогают» себе таким образом. — Вы не боитесь, что это приведёт к полной изоляции России от других стран? — Полной изоляции точно не будет. Вот смотрите. Например: мы прекращаем покупку товаров из-за границы, и компенсируем это всё производством всего у себя. Положительные качества: Первое. Из-за огромного количества товаров, они, товары, будут малостоящими для населения. То есть, маленькая цена, что есть хорошо. Второе. Продажа излишнего товара за границу, и получения с этого прибыли. Именно наша продажа, а не покупка. Вывод: население нашей страны счастливо, деньги есть на развитие отраслей, чтобы в будущем расти в индустриальном плане. — А покупка доллара? — Это удел капиталистических стран. Понимаете, у страны, которая покупает товар, цена покупки зависит от валюты, то бишь, от доллара. Если мы покупаем товар, а цена на него растет, значит мы тратим больше денег на этот товар, тратим больше денег на бензин, и мы вынуждены продавать товары своим гражданам дороже, так как тогда цена покупки будет больше, чем цена продажи, за которую мы продаем товар народу. Одним словом, не оправдана. Из-за того, что люди потом не могут купить более качественные и дорогие товары — нехватка денег, — они начинают покупать дешевые и некачественные, из-за чего понижается обмен рублем с государством. Люди берут недорогие товары, тогда государство начинает печатать больше денег, чтобы люди смогли позволить себе что-то подороже. Но! Так как денег много, наш рубль становится массовым ( это как с товарами : если товаров много, то они дешевые, так и с рублём). У нас много рублей. Значит, доллар, по сравнению с нашим рублём, увеличивается. На самом же деле, это не доллар увеличивается, а рубль уменьшается. Рублей стало много. Люди, в надежде, что, если они переведут рубль в доллар и позже переведут обратно, получают больше денег. Таким образом, происходит недоверие к валюте, а значит, люди, обменивая свои рубли на доллар, способствуют его повышению, а рубль, напротив, — занижают. И так постепенно вгоняют государство в кризис. ,, Государство в кризис не вводится, — мысленно отметил Соколов. — В нормальной стране государство делает всё возможное, чтобы жизнь людей в стране была достойной, чтобы эти самые люди могли работать там, где хотят, получать достойную зарплату и покупать то, что им необходимо. Россию же именно государство в полный пиздец, в свое время, и ввело... " — А теперь представим себя Россией. — На месте России. — Хорошо. На месте. Мы покупаем товары у других стран, понижая свою валюту. И тут, мы вдруг начинаем производить всё это у себя. Те же самые медикаменты, продукты, фрукты, овощи. Словом, всё возможное. Нам становится этого достаточно. Зачем нам покупать тоже самое, если мы теперь производим это у себя? Только зря деньги тратить. Теперь же мы производим этот товар у себя, он не зависит от доллара, так как он наш. Наша собственность. Мы сами выбираем ему цену у себя для наших граждан. Но товар этот должен себя окупать, как это было и в капиталистической цепочке, но теперь, опять-таки, мы производим этот товар у себя, у нас позже может случится его излишек, и мы можем его продавать в другие страны, тем самым повышая свою валюту и свое производство. Мы начнем тратить деньги на развитие этой отрасли. Например.. — Далеко не факт, что данная схема сработает. Не просто так ведь между странами развиваются экономические отношения. Какая-то страна действительно может делать что-то лучше, чем другая. В России уже была попытка самостоятельно решить подобную проблему. И, хоть я не особо был в курсе дела, но знаю, что всё пошло, как говорится, по одному месту. Чтобы производить качественный товар, который будет ещё лучше того, что предоставляла другая страна, одних природных ресурсов недостаточно. Ещё необходимо учесть и соблюсти очень много факторов. Октябрьский улыбнулся : — Ну не просто же так я пришёл к власти, верно? Я тоже всё это осознавал в свое время. — Вы считаете, что у вас хватит сил на подобные действия? — Не у меня, Соколов. У нас. Не забывайте главную идею революции. — Разве одной из самых главных идей коммунизма не является всеобщее равенство? — Правильно. Но ведь в том-то и есть весь смысл! — Стирание границ между богатыми и бедными и общая работа на общее благо? — Абсолютно верно. Кто вёл Холодную войну с Америкой? Советский Союз. Ведь даже после Второй мировой войны, когда, можно сказать, весь мир находился в глубочайщем экономическом кризисе, СССР, несмотря на то, что сам, мягко говоря, сильно пострадал, продолжал оказывать помощь другим странам. — Ни правительству США, ни правительству СССР не хотелось, чтобы в мире было ещё одно могущественное государство. Это и было самым главным поводом для войны. Ничего героического в этом не вижу. — Тоже верно. Но согласитесь, что СССР действительно был мощной державой. — Я и не отрицал этого. Действительно, во времена правления Сталина данная страна превратилась из отсталой страны в индустриальную. Только вот какой ценой. — Ну да, есть такое. А вы что хотели? — Ничего. Меня там не было. — Невозможно совершить подобное мирным способом. Само управление государством не может быть без определённого рода насилия. Жестокость, как говорится, порождает добро. Побеждает сильный. — Побеждает умный. — Ну, может быть, в какой-то ситуации — да. Не буду говорить, что эти ваши слова — романтика и позопрошлый век. Где-то и им есть применение. Но посудите сами. «Союз нерушимый республик свободных Сплотила навеки Великая Русь». Уже в этих словах говорится о том, кому принадлежит главная заслуга создания данного государства. И я искренне жалею тех, кто не видит истину. — Не видеть истину — это пол несчастья, а вот видеть её, но бояться признать и принять — намного большее несчастье. — Мне известны только два действительных несчастья : угрызение совести и болезнь. И счастье есть только отсутствие этих двух зол. — А полное отсутствие интереса к собственной жизни? — Это тоже, своего рода, болезнь. Чтобы иметь интерес к жизни, необходимо иметь прочную цель. — Цель не может быть прочной. Прочными бывают принципы или политические взгляды. Нельзя называть цель надёжной, пока не исполнил её. Это лишь разработка... — Однако и в этом есть свой недостаток. Не многие понимают, как им лучше на самом деле. Для меня главное — итог. — Результат, — снова поправил Соколов. — Результат. Но, к сожалению, мой любимый вывод зависит от множества различных фактов и развилок, и я стараюсь закрывать их так, чтобы мой задуманный идеальный результат был именно таким, каким я его и планировал. Или, хотя бы, приблизительно таким же. Я бы советовал всем поступать именно так. Честное слово, я даже представить не могу, как люди могут жить без цели, поэтому, прийдя к власти, я буду стараться дать её всем, чтобы мои граждане находили то, ради чего они могут жить и стараться. — Идеала не существует, — вздохнул Соколов, — мне это очень хорошо известно. А что касается старания... Тут надо, в первую очередь, начинать с юного поколения. — Это, само собой, разумеется. Молодёжь — наше будущее. Будущее нашей страны. Поэтому, необходимо им прививать определённую любовь к Родине и чувство патриотизма. — Каким образом? — Дети учатся по советской системе образования. — В Советском Союзе была сильная школа математики и физики, а ещё удалось победить безграмотность. Однако тем, у кого был уклон в языки, историю и литературу, приходилось гораздо труднее. Им нужно было учить много ненужного материала, который особо в жизни и не пригождался. — Я знаю. Но я же не копирую прошлое, верно? Мне не нужна копия старого государства. Я прекрасно понимаю, что много чего устарело и что это необходимо усовершенствовать. Как там говорится? «Всё новое — это хорошо забытое старое»? Да, идеи и некоторые действия схожи, но и отличия, конечно же, тоже будут. Дети, после окончания школы, смогут подать заявку сразу в несколько учреждений. Была огромная проблема в том, что подростки, которые учились, нуждались в практике ; их устраивали на работу, но из-за малого количества мест они не только не могли не пройти достойно практику, но и деньги получали мизерные. И все это из-за того, что пенсионеры, которым уже давно была пора покинуть свой пост, продолжали работать. Им платили и пенсию, и они еще и на работе получали много. Выход из данной ситуации: разрешить пенсионерам только подрабатывать для того, чтобы учить молодежь, которая только устроится на предприятия. Тем самым будут и места для молодежи, и пенсионный возраст понизится, что будет хорошо для людей. Взрослый человек же будет просто работать. Развития пионерства и воспитания патриотизма в детях. Вознесение хороших поступков. Обязательные бесплатные пионерские лагеря, в которых дети будут отдыхать каждый год. Дети, которые будут очень хорошо учиться и являться примером для других, будут чем - нибудь награждаться — там придумаем, — и, что самое важное, — поездка во всесоюзный Ленинский пионерский лагерь Артек. Туда будут ездить лучшие из лучших. Детям нужна мотивация, и многие игры ими и будут. Каждый ребёнок раньше мечтал стать первым из класса пионером. Надо детям это внушать с самого детства, и тогда, — он выдохнул, — мы воспитаем Людей с большой буквы, которые будут трудиться и восхлавлять нашу Родину и страну. — Если Родина будет принимать их труд. — К чему вы клоните? — Рассуждаю. На самом деле, ваши идеи довольно неплохие и, что самое главное, практичные. Но я бы ещё позаботился о военном патриотизме. — То есть? За разговором мужчины даже не заметили, что прошли через всю аллею и вышли на городскую площадь. Несмотря на то, что на улице был день, людей на площади не было. Они подошли к памятнику Ленина. Соколов несколько мгновений молча смотрел на монумент, после чего продолжил : — Логично, что детям будет не просто сразу начать учить основы марксизма - ленинизма или уставы военного коммунизма, научную основу пропаганды и прочую изотерику. Это можно оставить на старшие классы. Однако знания о военном прошлом — это не есть плохо... Опять - таки, в старших классах можно ввести военную подготовку. Но не так, что дети на данных уроках просто сидят и ничего не делают. Обучение техники нападения, защиты, базовая техника рукопашного боя, обучение пользованием огнестрельным и холодным оружием, обучение, хотя бы, базовым основам медицины, как девочек, так и мальчиков. Тут не должно быть каких-то делений. На войне и на фронте не важно, что у тебя в штанах, важно, какую именно пользу ты можешь оказать. Но это лучше оставить на старшие классы. В начальной и средней школе можно давать детям читать военную литературу (не только ту, где показаны героические подвиги военных, но и реальные истории из жизни солдат) и рассказывать о том, что есть настоящий солдат и патриот своей Родины. — Здравые мысли. — Только надо очень умело это объяснять, — Соколов помолчал, опустив голову. — Слишком тонка грань между фанатизмом и патриотизмом. — В конце концов, как говорится : «Пока есть жизнь, есть и счастье». — Пока есть жизнь, — Соколов быстро устремил свой взгляд на вождя, — есть возможность найти это самое счастье. — Тоже верно, — согласился Октябрьский, переведя взгляд на памятник. Соколов повернул голову в другую сторону, смотря, часто моргая, на трамвайные пути. — О чём задумались? — неожиданно спросил Октябрьский. — О двух вещах, — отозвался Соколов, — очень занимают меня последнее время. — Могу я узнать, какие это вещи? — Вполне. Я думаю о том, как можно, при помощи органической химии, оставить процесс оглупления масс... Трудно работать и жить в такой обстановке. Меньше всего я не люблю и боюсь идиотов, говорящих красивые слова. Потому что это самые опасные люди. От них не знаешь, чего ожидать. «Мягко стелит — твёрдо спать». — Вы будто на меня намекаете. — Вы считаете себя идиотом? Вроде не похожи. Вождь хмыкнул от смеха : — А вторая вещь, о которой вы думаете? — Да о вас и думаю. — Вы серьёзно? — Ну вы же хотите, чтобы я был честен с вами. — Есть что-то интересное, что вы обо мне надумали? — Не о вас, а на ваш счёт. — Черт возьми... Вы можете перестать цепляться к словам, Соколов?! — Увы. Да и вы сами этим часто грешите, я уверен. — Откуда такая уверенность? — А по вам видно. — Это и есть те самые мысли на мой счёт? — Не только. На самом деле, — вздохнул мужчина, — я, послушав вас и ваши речи, по отношению к стране, не могу не спросить : вам никто не говорил когда - нибудь, что вы похожи на Сталина? — Случалось, вроде бы, — медленно ответил Октябрьский, — а что? — Слишком вы с ним схожи. Очень много от вас слышно не смешных, но довольно дерзких шуток, над которыми стоит задумываться ; вы, сам по себе, строгий, но любящий свою страну человек, и страна эта — самое важное, что есть в вашей жизни. — Это всё? — Самое основное. — А вам, Соколов, никто не говорил, что вы похожи на Штирлица, м? Знаете, хотя бы, кто это? — Мне кажется, о нем хоть раз в жизни слышал каждый человек, — спокойно ответил Соколов, глядя в небо, — это известный литературный персонаж. — Ну так вы с ним очень даже схожи. — Разве? — Особенно манерой общения. — Ужас. А я и не замечал этого. — Опять врете? — Да я, вроде бы, и до этого момента ни разу вам не солгал. — Уверены? — Абсолютно. У меня прекрасная память, я б запомнил. А вы просто пытаетесь найти причину ко мне пристать. — Ладно, вы меня раскрыли. — Сдавайте оружие. — У меня его, к вашему сожалению, нет. — А у меня есть. — Да ну. Покажите - ка. Соколов достал из кармана пиджака небольшой чёрный пистолет и протянул его вождю. Тот взял оружие и повертел его в руках. — Не беспокойтесь, лицензия на оружие у меня есть. Право носить его с собой — тоже. Он сейчас не заряжен, можете пощелкать, если хотите. — В русскую рулетку когда - нибудь играли? — Я, конечно, больной, но не на столько. Октябрьский протянул пистолет его хозяину. Тот снова убрал оружие в карман. — А ведь если кому-то просто скажите — не поверят. — Правильно сделают. — Вам не нравится, когда вам верят? — А мне и не нужно, чтобы все во всё верили. — Потому что так легче соврать? — Что вы во всех моих словах ищите подвох или ложь? — А вы во всех моих словах ищите сарказм! — Ну так поменьше тогда шутите. — А вы будьте менее скрытным! — И вот зачем вам играть в русскую рулетку, используя оружие? — вздохнул Соколов. — Вы и так мозг вынесете кому угодно... — Соколов, вы издеваетесь? — Смысл? — Вам настолько скучно? — Не беспокойтесь, мне есть чем заняться. — Тогда почему нельзя отвечать на вопросы прямо? — Ну отчего же «нельзя»? Можно, но так жить скучней. — Просто я пытаюсь до вас донести, что маленькая ложь рождает большое недоверие... Вы об этом знали? — Прошу простить, бригаденфюрер. — Ну, вот и... Так, стоп, с каких пор я стал Шелленбергом? — Действительно? — А ещё говорите, что у вас нет чувства юмора, Соколов. — Да я, вроде бы, сейчас и не шутил. Вам идёт. — Что именно? Быть бригаденфюрером? — И это — тоже. У вас даже с ним возраст совпадает. Хотя, — он достал сигарету и зажигалку, — слыша ваши имя и отчество, на ум приходят другие ассоциации... Вы, случайно, польский не знаете? — И вы туда же... Нет, не знаю. — Вот облом. — На самом деле, я о многом пока не знаю. — Например? — Например, я не могу быть действительно спокойным с вами из-за того, что, к слову, я не уверен в вашей идеологии. ,, Не в вашей идеологии, а вашей принадлежности к определённой идеологии ", — мысленно поправил вождя Соколов. — Я — коммунист, — ответил он, пожав плечами. — С чего вы это решили? Есть же, что вы поддерживаете, а что — нет? Только давайте честно. Поверьте, мне просто интересно. Вам не обязательно быть тем, кем вы представились. И потом, всё в этой жизни исправимо. — В том смысле, что любого можно переубедить? — Вполне. Но вы ответьте на вопросы. И, пожалуйста, постарайтесь это сделать нормально. — Что для вас «нормально»? — Прямые ответы на вопросы. — Серьёзное требование. — Я знаю. Ну ладно. Давайте, отвечайте. — Пускай я и не Тухачевский``, но ладно... Почему я поддерживаю движение коммунистов? Тут всё гораздо проще. Я всегда был сторонником идеи общего равенства. Отсутствие определённых нравственных приград между людьми — это, на мой взгляд, не есть плохо. Всегда считал справедливой и верной идею : сколько заработал — столько и получил. И если человек честно работает, то работа его должна честно оплачиваться, а если нет — нечего и огород городить... Помимо этого, важно понимать, что коммунизм не равен государственному аппарату. При проведении политики коммунизма государство не имеет полную власть над людьми ; граждане страны работают и получают то, что им необходимо. Кроме того, есть органы, которые должны следить за порядком, — Соколов помолчал пару секунд. — Всё — во всяком случае, очень многое — решает воспитание молодёжи, то есть, нового поколения, — он замолчал и устремил свой взгляд на Октябрьского. — Это убедительно или вы ещё в чем-то не уверены? — А минусы какие? — Минусы? — Коммунизма. Соколов поднял голову, глядя в холодное, высокое, голубое небо. Постояв так где-то секунд десять, он, опустив голову и выдохнув холодный воздух, будто курил, произнёс : — Их нет. Есть минусы при построении данного политического строя и при его поддержании, но не у самого коммунизма, как такового. — Что ж, вполне приемлемо. Да, возможно, не идеально, но... — Что значит :«Да, возможно, не идеально»? Это абсолютно не сочетается. Идеала не существует ( по крайней мере, среди людей), и это нормально. Вам может нравиться какой-то человек, вы можете брать с него пример, но явно вы не должны молиться на него. Это не разумно... Да и, само по себе, не нужно и глупо. Вот у вас есть какая - нибудь историческая личность, которая вам сильно симпатизирует? — Эрвин Роммель. ``` — Вот видите... В его биографии есть как хорошие поступки, так и не очень. И это логично, поскольку он, как и вы, как и я, как и все остальные, был человеком. Обычным человеком. Хотя, на самом деле, порой поступки его были, можно сказать, ужасными. — Например? — Я могу вспомнить, но на это уйдёт очень много времени, и мы с вами останемся торчать здесь до ночи, а не у меня, не у вас нет достаточно на это сил и, опять - таки, времени. И потом, вам должно быть об этом известно гораздо лучше, нежели мне. — Напротив. — Что? — Я никуда и не спешу. — Два часа, — неожиданно сказал Соколов. — Что? — Два часа уже, говорю, прошло. — Ну и что? — Вы же сами сказали, что данная встреча будет длиться два часа подряд, нет? — Лень возвращаться к работе, если честно... — Мне — тоже, но надо. — Тоже верно. Ладно. Пойдёмте с вами более длинной дорогой, если вы не против? — Не против. Когда они медленным шагом пошли снова по аллее, мимо прошла молодая пара. Соколов молча проводил их взглядом и, с какой-то злой обидой в глазах, отвернулся. — Не нравится вам подобное? — спросил Октябрьский, тоже обернувшись и посмотрев на прошедшую мимо пару. — Не могу сказать, что не нравится. Если хотят, то пусть влюбляются, но свои чувства друг другу пусть выражают наедине, где больше никого нет. — Сразу видно : вы никогда не были переполнены чувством влюблённости, когда сносит голову окончательно. — Мне кажется, я вообще не могу испытывать данное чувство. Я могу любить, но не той лёгкой, беззаботной и страстной влюблённостью, какая бывает у многих. — А что в вашем представлении «любить»? — Уважать, заботиться, оберегать, понимать, ценить. — Но это же относится не только к возлюбленным, верно? — Любить можно по - разному. Только есть разница между любовью, влюблённостью, привязанностью и одержимостью. Если в любви к определённому человеку появляется желание обладать им, иметь его только у себя и для себя и полное нежелание этого самого человека делить с кем-то, то это уже не здоровые отношения. Во всяком случае, я считаю это ненормальным. — Ну, а если один человек, например, любит другого, но не может ему об этом сказать прямо? — Не может или не хочет? — Ну, боится, к примеру. — Тогда не хочет. Если кто-то действительно хочет, чтобы другой узнал о его чувствах, то расскажет об этом. Рано или поздно. — Ну, вот он, допустим, расскажет, а тот, кому он это рассказал, — уйдёт, пропадёт. Как вы на это смотрите? — Он и так уйдёт. Никогда не знаешь, что тебя ждёт завтра. Да что там «завтра»... Неизвестно, что тебя ждёт в следующую минуту. Да, можно планировать будущее, но знать наверняка — невозможно, иначе бы жизнь людей была совершенно иной. Конечно, может быть страх признаться, ведь есть возможность, что другой человек не примет этого. Но таким образом можно дотянуть до того момента, когда твой объект обожания исчезнет из твоей жизни, вольно или невольно. — Ну и что в таком случае? — В таком случае, будет ещё обиднее, потому что была возможность, а вы её упустили. — Никто же не знает, как действительно всё закончится. — Вы, когда планировали революцию, тоже были абсолютно уверены в своих действиях и в будущем? — Не совсем. Но я точно знал, чего хочу и делал для этого всё возможное. — А здесь всё гораздо проще. Просто признаться человеку в чем-то. Да, не факт, что он ответит взаимностью. Не факт. Вся человеческая жизнь — это сплошной, бесконечный «не факт». Но в этом и заключается часть смысла существования человечества. Поэтому... уж лучше сказать, чем после не сказать совсем. Октябрьский ничего не ответил, но было видно, что он принял эти слова к сведению. Он смотрел на Соколова также, не убирая с лица той своей улыбки, но глаза его смотрели с некой своенравной благодарностью и одобрением. — А что у вас самого на личном фронте? — спросил вождь, как-то заискивающе глядя на Соколова. — То есть? — У вас, судя по вашему опыту, большой круг общения. — Скорее, наоборот. — Почему так? — Я действительно умею находить новые знакомства, только я не считаю это нужным. Вернее, считаю это нужным только в те моменты, когда мне самому что-то нужно от того или иного человека. — Вам не кажется это слегка эгоистичным? — Разве вы никогда не заводили знакомства ради выгоды? — Было дело, — вздохнув, признался Октябрьский. — Ну а знакомства ради дружбы вы не заводили? Соколов посмотрел прямо тому в глаза : — Мне трудно найти того, кто понравится мне. Трудно найти того, кто поймёт меня. — А если я скажу, что я вас понимаю? — Мы с вами очень мало знакомы, — это невозможно. — Ну а если я быстро анализирую людей, чтобы их понять? — Даже если и так, одного анализа недостаточно. Анализ — поверхностное действие. По - настоящему понять человека не так легко, как кажется. И это дело не только времени. Можно быть знакомым с человеком много лет подряд, а потом, в один момент окажется, что этот самый человек — совсем не тот, каким ты привык его видеть. — Да, здесь вы правы, — проговорил Октябрьский и тут же упрекнул самого себя. Он понимал, что эти слова были абсолютно не тем, что он хотел сказать и, тем более, что он думал. Он вдруг понял, что ему хочется заботиться об этом человеке, дать ему тепло и что-то такое, что сделает его счастливым. Он не мог найти пока что причину такого неожиданного порыва чувств, но понимал, что желание это его сильное и, что самое главное, не имеет неких жарких и быстрых порывов страсти, которая исчезает также быстро, как и появляется. Соколов же смотрел на него тем самым обычным, спокойным, холодным, сдержанным взглядом, который, как ни крути, шёл его лицу. В его глазах не было ни злости, ни раздражения, ни ненависти, ни скуки. В них было невозможно что-то прочитать и разглядеть. Было ясно лишь то, что все его чувства закрывают собой сдержанность и рассудительность. ... Они разошлись только спустя сорок минут. Почти всё это время они шли молча, лишь изредка перекидываясь дежурными фразами. При расставании, Октябрьский протянул правую руку в знак прощения. Соколов мгновение думал, что сейчас ему снова больно сожмут запястье и придётся ещё долго оттирать красные пятна. Однако этого не случилось. В этот раз вождь пожал протянутую в ответ руку хоть и крепко, но, в тоже время, бережно и по - дружески. Возможно, данное рукопожатие длилось чуть дольше, чем нужно, ведь оба мужчины нашли свои причины для этого. Соколов, как-бы это странно ни звучало, грел свою руку в чужой. Действительно, это чужое тепло было приятно и всё-равно, несмотря на это, чем-то отталкивающим от себя. Октябрьский же, делая абсолютно привычный для себя жест, на этот раз на миг задумался и вновь осознал, что все действия со стороны этого человека, даже если они самые мельчайшие, становятся для него какими-то особенными, манящими к себе, но и совсем не подпускающими к их исполнителю. Возможно, именно это и заинтриговало вождя больше всего. *** Соколов устало присел на край кровати, положив руку на голову, закрыв глаза и машинально перебирая тонкими пальцами пряди русой чёлки волос. Только сейчас, спустя уже несколько часов после этой встречи, он осознал, как сильно вымотался. Обычно различные деловые встречи не приносили ему много новых эмоций и мыслей. Напротив. Он быстро анализировал человека, с которым и прошла та самая встреча, анализировал ихний разговор и, сделав выводы, со спокойной душой — по крайней мере, насколько это было возможно — принимался за работу. Однако сейчас ему стало ясно : в этот раз всё было совершенно по - другому. ,, Но что именно было по - другому? — мысленно спрашивал он себя, то и дело краем глаза глядя на сгустившиеся за окном сумерки. — Отчего я чувствую себя совершенно не так, как должен чувствовать? Что значит «должен?» Разве человеческие чувства кому-то что-то должны? Абсолютно нет. Но ведь какие-то новые эмоции и чувства не появляются просто так, верно? Значит, раз ничего не было, то и я должен остаться точно таким же, каким и был до этой встречи... Опять ты врешь сам себе, — мысленно грустно осёкся он, — опять ты стараешься сделать вид, что всё именно так и должно быть. Когда пересекал границу Польши, тоже так думал? И не смей сейчас говорить, что это совсем другое!.. Но... это ведь действительно совсем другое. Там, в Польше, в стране, где почти никто тебя не знает, была она... Настенька... Она — не другое. Она — жена, она — любимая женщина, она — самый дорогой мне человек, в конце концов. Но тогда, в ту нашу встречу, она была той самой маленькой, напуганной девочкой, которую ты когда-то полюбил. Она ведь с годами стала только прекрасней. И именно эта её грусть и одиночество и сделали её такой. Хотя, почему только её грусть? Это и моя грусть — тоже. «Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого любит»```` ... Булгаков, Булгаков, как же ты был прав, Боже ты мой... И как же эта фраза жестока, но и справедлива одновременно. А самое главное то, что она... абсолютно правдива ". Соколов не успел додумать начатое. Резкая вспышка электрического света на миг ослепила его. Он зажмурился и автоматически закрыл лицо руками. — Сань, ты чего в темноте сидишь? Мужчина протёр глаза и, убрав руки от лица, поднял голову : — Лер, ты, пожалуйста, если не забудешь, в следующий раз предупреждай, когда будешь свет включать. Он не планировал заходить к ней домой, но девушка, случайно столкнувшись с мужчиной на Тверской, уговорила того побыть с ней. — Да, извини, совсем забыла... Так ты чего? У тебя случилось что-то? — Надо тебе память потренировать. А я устал просто и спать хочу... ,, Не помогли, сволочи, пришлось самому добираться... Устал смертельно, не могу ", — додумал Соколов, смахивая с глаз чёлку. — А от тебя пахнет духами, — неожиданно сказала Лера, сев рядом с ним. Соколов удивительно посмотрел на неё : — Я не пользуюсь парфюмерией. — Я знаю. Дай, пожалуйста, свою руку. Соколов, пожав плечами, протянул ей руку запястьем вверх. Та бережно взяла её : — Ну да, всё правильно. Это, если я не ошибаюсь, Caron's Poivre. — Это же одна из самых дорогих марок. — Ага, я знаю. У Кости такие как раз есть. Просто он очень трепетно относится к своему внешнему виду и соблюдает все возможные детали. — А ещё он очень много внимания уделяет своим рукам... — В смысле? — Они у него чистые, белые, тёплые, как у девушки. — Ты тоже заметил?! Скажи, классно, да?! На самом деле, я.. Кстати, а где ты эти духи купил? И откуда у тебя столько денег на это? Не, я, конечно, знаю, что ты, сам по себе, в деньгах не нуждаешься, но такая покупка для тебя... Ну... — Слишком? — Да. Ты только не обижайся... — Всё в порядке, успокойся. А что касается покупки, — он вытянул спину, слегка откинувшись назад, вывернул плечи, после чего снова сел в обратное положение, — то я ничего и не покупал. Видимо, когда он меня за руку взял, то запах и передался. Соколов не стал говорить о том неожиданном прикосновении в ресторане, которое до сих пор не давало ему покоя. В конце концов, всё ведь не закончилось на данном прикосновении. — А когда это было? — Сегодня. — А как именно? — Что значит «как именно»? Просто руку мне пожал. Больше ничего. Он пожалел, что сказал это «больше ничего». — Получается, вы сегодня встречались?! — Почему тебя это так удивляет? — А вы... Ну, вы в Кремле были? — Нет, мы гуляли. — Нифигарики - фонарики... — Интересное выражение, — усмехнулся Соколов, — надо запомнить. — Прости, просто я удивлена. — Я заметил. — Просто ты — первый человек, с которым он встретился, после начала своей... карьеры вождя, скажем так, вот так. В неофициальной обстановке. Об этом кто-то знал? — Да. Шойлоков. — Это тот мужик с чёрными волосами? Соколов кивнул. — Терпеть его не могу... — Почему? — Он странный. Вернее, он психованный и нервозный какой-то. — Тут не могу не согласиться. — А куда вы с Костей ходили? — В ресторан. Потом просто гуляли. — А тебе даже повезло : на халяву пожрать получилось. Кстати, ты, во время этой прогулки, что-то чувствовал? — Я чувствовал, что не хочу говорить о чувствах. — Тебе с ним тежяло было? Просто, судя по его поведению, по отношению к тебе, он о тебе заботился. Ну, или заботится. — Он душит этой своей заботой, — мрачно отозвался Соколов, — и считает, что уже сразу знает, кому и как будет лучше... — Господи, как же ты прав, Саня! — неожиданно воскликнула Лера. — Он, на самом деле, так считал ещё и в школьные годы. — Однако надо отдать ему должное : в большинстве случаев действительно всё выходит очень даже неплохо, с учётом того, что всё прошло по его плану. — Я очень долго считала, что это у него так выражается эгоизм, но, может быть, он просто хочет, чтобы окружающие его люди, выполняя его поручения, всё же обрели в итоге счастье? — Да нет, он просто хочет получить идеальный результат. — Ты можешь его в этом плане понять? — растерянно и как-то грустно спросила девушка. Соколов ответил не сразу. Он повернул голову в сторону окна, глядя на летние сумерки, на чёрные облака, на полоску заката малинового цвета. Вздохнув, он тихо ответил : — Понять, как вождя, могу, но не принять. — Понятное дело, — согласилась Лера, сидя рядом с ним, — мозгом всё гораздо легче осознавать, а вот сердцем... Иногда хочется поступить, как Данко. — Сердце понять не может, — ответил мужчина, — сердце может принять. Понимает разум. Тебе вот самой нравится всё то, что произошло? — Если честно, то, — девушка начала перебирать пальцами край длинной блузки, — не очень. То есть, я рада за него, он мечтал об этом всю жизнь, он добился всего того, чего хотел, но... Но я понимаю, что наша дружба уже никогда не будет прежней. Такой, какой она была, хотя бы, пять лет назад. Да что там, даже год назад! Да, он — тот человек, который, скорее всего, сможет изменить жизнь в стране к лучшему ( по крайней мере, он целую революцию смог совершить) ; да, он является прямым доказательством того, что мечты действительно сбываются, стоит только поставить цель и делать для этого всё возможное, но... Иногда мне кажется, что... В первую очередь, он сделал это лишь для себя... Да, он думал о народе, но... Но у него получилось заверить народ в том, что то, что нужно ему, нужно и всем остальным. Она замолчала и посмотрела на Соколова. Тот не сказал ни слова, но в глазах его светились понимание и отсутствие осуждения. — Когда он рассказывал мне о своих планах раньше, то бишь, когда мы ещё учились, я не воспринимала его слова всерьёз. Нет, я понимала, что он не шутит, но и, признаться честно, не верила, что у него действительно это получится. Я думала, что он станет юристом, найдёт себе пару (хотя, не знаю, насколько отбитым или терпеливым должен быть человек, чтобы вытерпеть его и его характер), может быть — это не точно, — создаст семью и будет продвигаться по карьерной лестнице, устранять, как он и любит, конкурентов, и станет максимум... Этим... Кто самый главный в суде? — Прокурор. — Ну да, вот. То есть, я считала, что это будет самое большое, что он сможет сделать. Ну ладно, учитывая то, что он имел хорошие связи, может быть, спустя какое-то время, он смог бы стать каким - нибудь министром. Но он!.. Ты понимаешь?! Я просто... Я... У меня до сих пор это в голове не укладывается... Пацан, которого я знала с дет. сада, который со мной играл, блин, в одной песочнице ( мы друг друга пытались песком засыпать, я готовила ему куличики, он ел мой песок, — всё было классно), пацан, с которым мы.. — Я, видимо, единственный, кто в детском саду не пытался есть песок. — А кому - нибудь предложение делал? — Вроде бы... нет. Ну, там была одна девочка, у которой были длинные косы, и я был ею заинтересован, но она предпочла другого. — Ужас. Разбила пацану сердце. — И не говори. — Ну вот. И этот пацан, с которым мы много лет подряд сидели за одной партой, воровали хлеб из столовой, списывали, терпели психи нашей руссички... Кстати, ты хлеб в столовой воровал? — Я не учился в школе. — Совсем? Типо ты на домашнем обучении был? — Не совсем. Что-то я учил сам, чему-то учил отец. Он считал, что так я буду учить только то, что мне нужно, и не буду тратить лишние часы на изучение ненужного материала. — А экзамены? — Когда все их сдавали, я тоже пришёл, сдал, оказался в списке лучших и ушёл. — А у нас с Костей экзамены очень весело прошли. Мы сдавали русский и базу математики. Матан у нас была первой. Я, конечно, ничего не знала и приготовила шпоры. Попросилась выйти и скорее побежала в туалет, чтобы хоть что-то подсмотреть. Забегаю в туалет, достаю шпоры из-под юбки и до меня доходит, что я забежала в мужской туалет. Но в тот момент мне было без разницы, и я начала смотреть шпоры. И тут распахивается дверь кабинки, на пороге стоит Костя и спрашивает, правильно ли он решил уравнение. До сих пор не понимаю, как он так быстро смог меня найти. — Телепатическая связь, — хмыкнул Соколов, — к астрологам за помощью обратился. — Но вот с русским нам повезло меньше. Я, конечно, в нем получше шарю, но шпоры у меня всё-равно были. Мы договорились выйти в одно и то же время, но оказалось, что я не умею определять время по обычным часам, и мы всё просрали. — У меня тоже интересный случай был, когда я в университет поступал. — Расскажи! — Я писал экзамен, всё было нормально, а потом попросился выйти. Не для того, чтобы ответы подсмотреть, а просто выйти погулять по пустым коридорам. — Ты тоже так делал?! — Мне кажется, так делали абсолютно все. Ну, и я выхожу, иду спокойно по коридору и понимаю, что где-то недалеко от меня идёт преподаватель. Я решаю зайти в туалет, но мне же не было известно, что на этаже три туалета. — Ну и что? — Пришлось сделать вид, что возвращаюсь обратно в аудиторию. Поскольку этот самый преподаватель за мной наблюдала, я, толком не глядя на номера аудиторий, зашёл в ту, которая показалась мне знакомой. Захожу, прохожу спокойно на свое место и не понимаю, где моя работа. Только спустя где-то пол минуты до меня дошло, что это не моя аудитория. — Я бы там уже в обморок свалилась. — В конечном итоге, всё смог сдать. А зачем вы хлеб воровали? – Ну а ты сам попробуй просидеть голодным восемь часов подряд! — Я несколько дней подряд могу ничего не есть и мне нормально будет. — Так вот, почему ты такой худой. У тебя, случайно, ребра не торчат? — Не знаю, торчат скорее всего. — В смысле «не знаешь»? Ты что, в одежде спишь? — Да нет, я просто очень сильно устаю и, когда раздеваюсь, не обращаю внимания на свое тело. Просто бросаю одежду, куда придётся, и ложусь. Утром ищу её по всей квартире. — А ещё говорят, что немцы очень любят порядок. — Немцы — такие же люди, как и все остальные. И немцы тоже устают, и им тоже бывает лень что-то делать. — А правда, что все немцы — бесконечные патриоты своей страны? — Ну, за всех немцев я ручаться не могу, но если немцу предложить выбор — друзья или Родина, — он выберет Родину, потому что это существует выше него, это врождённое и вложенное в подсознание. — Всё - таки умный ты, Саня, даже слишком. — Спасибо, — улыбнулся Соколов. — А за что на вас учительница по «Русскому языку» злилась? — А, да за сочинения по литературе. — Списывали? — Лучше бы мы списывали. Ну, мне вообще было лень что-то писать, а Костя никогда не умел выражать свои чувства или нормально говорить о них, поэтому у него где-то четыре было почти за все сочинения. — Вам меня не хватало. — Ты бы нам сочинения писал? — Любой каприз за ваши деньги. Это очень плохо прозвучало, но, думаю, ты понимаешь, что я имел ввиду. — Костя бы тебя за эти слова убил. Ну, сначала бы сказал, что ты говоришь, как истинный капиталист, потом прочёл бы тебе наизусть всего Карла Маркса.. — Процетировал наизусть весь «Капитал» Маркса. — Ну да. А потом бы уже и... Ну, всё потом. Крышка. — Действительно. — Да... И вот как я и говорила до этого, всё ещё не верится, что теперь тот самый обычный Костя — это теперь Константин Константинович Октябрьский или... Как к нему обращаться в официальной обстановке? — Товарищ Октябрьский. — Капец... Нет, у меня мозг до сих пор не может принять этот факт... Соколов поднялся, и, открыв дверь на балкон, впустив прохладный ночной воздух в комнату, вышел на него, опершись о перила. Лера, встав со своего места, прошла на балкон, подойдя к нему. Помолчав, мужчина проговорил : — Дружба — это труд. Нет гарантии, что она сохранится... Она может быть сложной, не идеальной и не предсказуемой. Дружбой очень трудно управлять, но ещё труднее осознавать, что эта самая дружба держится лишь на приятных моментах из прошлого, но никак не на настоящих. А такая «дружба» долго не продлится, потому что нужно жить этим днём, а не прошлым. Прошлые хорошие моменты можно и нужно помнить, но нельзя в них оставаться, иначе есть риск потерять себя. — Да, я знаю, просто... — Просто тебе, в первую очередь, нужен друг, а не вождь Пролитариата. — Да, ты прав. Но... Вот ваша встреча... Тебе совсем было плохо? — Бывало намного хуже. Не скажу, что я был в радостном настроении.. — Ты никогда радостным не бываешь. Ты слишком строг к себе и серьёзен к окружающим тебя людям. — Это хорошо или плохо? — Для тебя — точно плохо. Ты либо не можешь, по какой-то причине, дать себе волю расслабиться и, как говорил Костя, жить проще и словить кайф от жизни, либо ты просто не знаешь, какаво это, потому что всю жизнь был таким, либо просто не хочешь. ,, Ты бы удивилась, узнав истинную причину ", — подумал Соколов и на мгновение в голове, в ушах, в глазах, в сознании у него стало пусто, темно и страшно. — Мне слишком часто приходится очень быстро адаптироваться к новой обстановке. Это хорошо, в какой-то степени, в физическом плане, но моей психике это явно не нравится. — А ты умеешь делать сразу несколько дел одновременно? — Это очень просто, на самом деле. Я и засыпать умею в любой обстановке, при любых обстоятельствах. — Серьёзно? Прям везде? — Абсолютно. Даже стоя могу уснуть. — Круто... Я бы хотела также... — Этому, на самом деле, не долго и не сложно научиться. Я, когда был в Японии.. — Ты был в Японии?! Соколов вздрогнул от громкого воскрика, но продолжил спокойным голосом : — Почему все так удивляются этому? — Извини, просто люблю эту страну. А как долго ты там был? — Год. — То есть, полноценно там жил? — Ну разумеется. — Значит, ты знаешь японский?! Мужчина молча кивнул. — Погоди, сколько вообще всего ты знаешь языков? Ну, помимо русского и немецкого. — Японский, английский, украинский, немного польский и португальский. — Ишь ты... А какой было сложнее всего учить? ,, Русский", — мысленно мрачно ответил Соколов. — Наверное... Японский. — Просто многие говорят, что жить там довольно трудно. — Правильно говорят. Конечно, это не Северная Корея, но своих трудностей хватает. — А аниме ты любишь? — Не интересуюсь. Времени тоже особо нет. — А сама атмосфера там какая? — То есть? — Ну, я имею ввиду природу. — Там весной красиво, когда сакуры цвести начинают. Но довольно быстро приедается и надоедает. Во всяком случае, я говорю за себя. — А ты можешь что-то сказать по - японски? ,, Что ж ты как ребёнок, ей богу ", — устало подумал Соколов. Он потянулся, поднял голову, осматриваясь по сторонам, будто что-то искал и ответил : — これを聞かれるのは我慢できない。````` — Ничего не поняла, — проговорила девушка. — Просто больше не проси меня о таком, пожалуйста. — А, ладно, хорошо. Извини, если что. Дальше они стояли молча. Небо стало совсем чёрным, и кое-где начали появляться маленькие холодные огоньки звёзд. Ветер стих. Воздух стал холодным, но не морозным. Тонкие ветви чёрных деревьев практически сливались с чёрным небом и не были бы видны совсем, если бы не яркий свет уличных фонарей, который ещё горел на улицах. Соколов, довольно громко вздохнув, не глядя на девушку, спросил : — Что? — В смысле? — не поняла та. — Я знаю эту напряженную тишину. Что? — Тебе надо было на психолога идти, Саш, а не на юриста. Хотя, ты и так уже психолог. — Я псих, а не психолог. Так что? — Костяна жалко. Уже ночь, а он, скорее всего, сейчас работает сидит. — Да нет, вряд ли. — Почему ты так решил? — Потому что он сегодня днем был в очень преподнятом настроении. В нём явно проснулось вдохновение. А как говорил Пушкин :,, Вдохновение — это умение приводить себя в рабочее состояние ". Поэтому, скорее всего, сделал он всю нужную работу ещё днем. Так что, спит спокойно сейчас твой Костя, — Соколов протёр глаза, — да и нам пора. — Саня! — вдруг громко окликнула его Лера, будто её сейчас посетила очень важная мысль. — Ты, если он тебя обидел сегодня, прости его, пожалуйста. Он, можно сказать, таким образом и проявляет к кому-то свои чувства. Ну, в том смысле, что ему легче какую-то шутку сказать, чем комплимент сделать. Он такой, Бог с ним. Я тебе говорю, что ты сильно не обижался и зря нервы не тратил... — Я и не обижался. — Просто ты.. Погоди, что? Ты серьёзно? — Меня не так просто обидеть, как может показаться. — Мне казалось, что это вообще невозможно... — Да нет, возможно. Просто я на многие обидные слова не обращаю внимания. — А есть что-то, за что ты явно по головке не погладишь? — Если кто-то начинает шутить по поводу моего зрения — убить готов на месте. — Серьёзное заявление... — Ну не просто же так я пистолет с собой ношу. Словом, просто лучше меня не злить. Тогда всё, возможно, будет хорошо. — Так ты не сердишься на него? — Сказать честно? — Скажи. — Я не могу сказать, что я счастлив в его компании, но этот человек умеет завлечь в разговор, заинтересовать собеседника и он, сам по себе, просто гениальный стратег. И, хоть я ему в этом не признался, но мне действительно было комфортно с ним. — То есть, вам правда было хорошо вместе? — Скорее да, чем нет. Он очень харизматичный и интересный. Я, как и он, не особый любитель говорить о чувствах, но думаю, мы друг друга поняли. Ну и он, даже с моего наблюдения, очень даже хорош собой. — Даже не думала, что всё именно так у вас сложится. Я думала, будет хуже. — Я тоже. Однако всё прошло нормально. И он, кстати, так и не вернул мне мои линзы, зараза. — А по - твоему, с ним возможно стать счастливым? Соколов, который уже начал уходить с балкона, повернул голову в сторону девушки : — Ему действительно можно доверять и не бояться за свою честь и будущее. Но счастливым с ним не станешь. Во всяком случае, если это касается именно меня. И, если других людей можно поблагодарить за правду, то его можно благодарить за ложь, потому что, если он её говорит, то только ради чего-то блага. Хотя, в любом случае, обман никогда ни к чему хорошему не приведёт... Это уже аксиома. Девушка ничего не ответила, а лишь молча подошла к мужчине, обняв того, как ребёнок, который старается таким образом выразить свои чувства. — И не давай никому садиться тебе на голову. Держи дистанцию. Я редко шучу и сейчас всё это сказал на полном серьёзе. — Я знаю, Сань. Спасибо. Соколов почти сразу же отвернулся и громко чихнул : — У меня, кажется, аллергия на чувства. Лера непонимающе взглянула на него. — А вот это как раз была шутка.