«Награда для Вождя Пролитариата».

На следующий день Соколов вернулся к себе со смешанным чувством, вспоминая и анализируя первую встречу с Октябрьским: он в общем-то поверил вождю, потому что тот играл в открытую. Но не слишком ли в открытую? Чувство меры – вопрос вопросов любой работы. В разведке – особенно. Порой даже чрезмерная подозрительность казалась Соколову менее безопасной, чем избыточная откровенность. После долгого разговора с Лерой, Соколов почувствовал, что ему, в какой-то степени, действительно стало легче. Дыхание вновь стало спокойным, и ощущения наступления панической атаки не было. Та странная, не приятная, горячая теплота в груди тоже прошла, и на место ей вернулся привычный безразличный холод. «Октябрьскому. Совершенно секретно. Напечатано в одном экземпляре.Сегодня в 12.42 объект вызвал служебную машину. Объект попросил шофера отвезти его к остановке метро «Комсомольская». Здесь он вышел из машины. Попытка обнаружить объект на других станциях оказалась безуспешной. Владимиров». Октябрьский спрятал это донесение в свою черную папку, где лежали наиболее секретные и важные дела, и снова вернулся к изучению материалов по этому новому объекту. Он сам не мог понять, что именно заставляло его уже который час изучать не многочисленные материалы, читать и перечитывать донесения, которые ему предоставили. То-ли бесконечная неизвестность, которая заставляла искать ответы на все пустые вопросы, то-ли уже сильная заинтересованность в этом человеке. Он отметил красным карандашом то место, где сообщалось, что все свободное время объект любит проводить в музеях, назначая там свидания определённым людям, которые, чаще всего, были коренными москвичами. 17.08.2051. 21 час. 49 минут. Соколов приехал к своему связнику. Он передовал указания, задания или сообщения от Центра ; помогал поддерживать деловые или политические связи с Данией, Швецией и Австрией. Будучи человеком довольно боязливым, в саму разведку он никогда не подавался : не брали. Мол, слабые нервы, быстро сдадитесь, моментально раскроют... 22 часа. 35 минут. – Вы тут не мёрзнете? — спросил Соколов, обняв себя за плечи. – Мерзну до полнейшего окоченения. А что прикажете делать? Кто сейчас не мерзнет, хотел бы я знать? В этом году лето действительно выдалось холодным, – ответил связной. – В Кремле, признаться честно, очень жарко топят… – Ну, это понятно… Вождь должен жить в тепле. Разве можно сравнить наши заботы с его тревогами и заботами? Мы есть мы, каждый о себе, а он думает обо всех русских. Ну, и не только о русских, судя по последним новостям. Соколов обвел внимательным взглядом комнату : ни одной отдушины здесь не было, аппаратуру подслушивания сюда не всадишь. Поэтому, затянувшись крепкой сигаретой, он сказал: – Будет вам, агент 007… Явно не здоровый человек подставил миллионов жизней, ради выполнения своей цели, под смерть, а сам сидит, как сволочь, в безопасном месте и смотрит кинокартины вместе со своей бандой… Показал себя героем, говоря, что покажет настоящий путь в светлое будущее, а сам — та ещё мразь, что хватает совести делать абсолютно любые вещи, не боясь последствий, осознавая, что ему за это ничего не будет. Лицо связного сделалось мертвенно-белым, и Соколов пожалел, что сказал все это, и пожалел, что он вообще пришел к несчастному человеку со своим делом. ,, Хотя почему это мое дело? – подумал он. – Больше всего это их, русских, дело и, следовательно, его дело. Он же русский по крови. Не я, а они его выбрали, они за ним пошли, нет? " – Ну, – сказал Соколов, – отвечайте же… Вы не согласны со мной? Тот по-прежнему молчал. – Если вы не поверили в мою жёсткую критику, то ответьте тогда ещё на один вопрос : где все те, кто окружали его ещё задолго до Января? Где все те, кто стояли с ним в тот морозный ветренный день на трибуне у мавзолея? Не те, кто окружают его в данный момент, нет. Они слишком молоды и неопытны, чтобы знать о всех тайнах и правдах. Их глаза полны испуганного восхищения, счастливой тревоги ; они готовы загрызть глотку любому, кто скажет хоть одно негативное слово в сторону вождя, разве не видите? Ещё не тронутые, не знающие об этом человеке истины, они готовы у его ног лежать. А где те, кто был с ним все те годы, пока готовилась революция, которые знали его лучше, чем самих себя, те, кто умели и не боялись с ним спорить? Как вы думаете : где они сейчас? Мужчина всплеснул руками, словно закрывая лицо от удара. – Нет! – сказал он. – Нет и еще раз нет! Нет! – повторил он уже громче. – Нет! Я вам не верю! ,, Если бы они не были так красноречивы... Если бы они умели вовремя промолчать, где-то позволить ему почувствовать себя главным, а где-то — напротив. Что ж вы так яро с ним спорили, ребята? Неужели не понимали, что может с вами произойти, и чем все это может обернуться для вас? В лучшем случае — ссылка, в худшем случае сначала суд, потом тюрьма, а после — расстрел. Нет. Слишком они были умными, чтобы абсолютно ничего не понимать. Я работаю в суде не первый год и знаю, как работает вся эта система. Не такая уж сложная, если разобраться. Мы, юристы, конечно, те ещё твари порой, но нам приходится такими быть. Как и в разведке, — он, будто забыв о присутствие связного в комнате, угрюмо и холодно продолжал думать, — нужно уметь подстраиваться под человека, а если человек не хочет... приходится подстраивать его под себя. Как же я ненавижу эту часть, но что поделать людям моей профессии? Журналистам, в каком-то смысле, труднее в том плане, что они должны уметь заинтересовать человека, заставив его отвечать на определённые вопросы. Это не камера пыток, где можно вырывать ребра или разрывать позвоночник, заставляя отвечать или же прибегать к изнасилованию... Это труднее... Намного труднее ". – Он не герой , – ответил Соколов, – и он никогда им не был. Разведчик заметил до полусмерти напуганного связного : — Бога ради, не смотрите на меня так, а то я сам рыдать начну. А мою истерику лучше не видеть... — Я боюсь вам что-то говорить... Откуда мне знать, что все эти ваши слова — не проверка? — Вам же было сообщено моим Центром о том, что к вам на явку придёт ихний человек, то есть я. — Мне было сообщено о Рихарде Зауэре, но никак не.. — Это и есть я. Рихард Зауэр — мои настоящие имя и фамилия. Хотя, признаюсь вам честно, что иногда и эти фамилия и имя мне кажутся псевдонимом. С ума постепенно схожу... — А Александр Сергеевич Соколов — это?.. — Я это, я. Вернее, псевдоним, придуманный мною для работы за кордоном. Связной молчал. — Вы можете задать мне абсолютно любые вопросы, касаемые меня самого. Вернее, моей работы в разведке. Можете проверить мой почерк, хоть тест ДНК сделайте, в конце концов. Только я боюсь, что на это у нас времени не хватит. — Вам ведь тридцать девять лет? Соколов вздохнул : — Мне тридцать девять лет. Родился и вырос в Германии. Есть жена и старший сын от первого брака. Воспитывался отцом, матерью и старшей сестрой. В возрасте семи лет переехал из Гамбурга в Берлин с отцом, которому трудно было находиться в доме, где и скончалась его жена — погибла от рака лёгких. Окончил юридический факультет, но также имею образование журналиста. В возрасте двадцати трёх лет поступил в разведывательное агентство, окончил его с отличием и начал свою работу уже разведчиком во внешней, политической, немецкой разведке. Несколько раз жил и работал в России журналистом, где и познакомился со второй женой. В разведке состою уже четырнадцать лет, имею прекрасную характеристику и заслуженную репутацию перед начальством. Помимо родного немецкого, знаю ещё восемь языков : русский, английский, японский, украинский, португальский, польский, испанский и финский. В Японии состоял на должности дипломата и, какое-то время, на должности заместителя министра иностранных дел, — Соколов перевёл дух. — Я понимаю, что это до сих пор может звучать не убедительно, поэтому могу назвать вам.. — Не надо. Я вам верю. Скажите только одно : связаны ли вы лично с русской разведкой? – Нет. Я с трудом переношу тот факт, что являюсь немецким разведчиком. Ещё одно агентство я просто не выдержу — сдам. — То есть, вы там не работаете? — В русской разведке — никогда. Я б застрелися, случись мне там работать. — Отчего так?! Для вас, как для агента немецкой разведки, — это прекрасная перспектива и возможность! — Верно. Но мне бы, скорее всего, пришлось работать в том аппарате, где занимаются вербовкой или ловлей иностранных кадров. А практически ко всем людям, попавшим в то место, применяют, чаще всего, третью степень устрашения и, что самое главное, пытки. А я этого не перенесу. Пусть лучше моё остывшее тело найдут на холодном кафельном полу с перерезанными венами, чем мою «гордую» смерть за Россию, Родину и нового вождя. Соколов поднял голову и, внимательно взглянув в глаза собеседнику, поднялся, тихо застонав от боли, резко появившейся в пояснице. ,, Надо, всё - таки, обратиться по поводу этой боли, а то с каждым днём всё только хуже и хуже. И нельзя же уехать отдохнуть хотя бы на десять дней, ведь именно сейчас я нахожусь в самом эпицентре событий и расслабляться сейчас никак нельзя ". — Вы все ещё не верите в мои слова о том, что всех тех, кто был рядом с Октябрьским до свершения революции, убрали? — Я поверю только правдивым доказательствами... Соколов выждал паузу : — У вас ведь, насколько я знаю, был брат? — Да... Это был самый потрясающий и лучший человек в моей жизни. — Он ведь был знаком с Октябрьским? — Я не знаю точно, но он говорил, что имел радостную возможность быть знакомым с организатором движения коммунистов в России. — Значит, был знаком. Он состоял в партии? — Да, и достаточно долго. Он ещё и меня пытался уговорить, но я тогда уехал из России. — С одной стороны — правильно сделали, с другой — обрели самого близкого вам человека на гибель. — Что вы имеете ввиду? Соколов ничего не ответил и протянул ему письмо. Это было предсмертное письмо его брата: «Друг. Спасибо тебе за все. Я многому научился у тебя. Я научился тому, как надо любить и во имя этой любви ненавидеть тех, кто несет народу России рабство. Твой брат и вечный товарищ». Связной поднял голову и испуганно, словно мальчик, посмотрел в строгие глаза Соколова. А тот стоял не двигаясь, руки за спиной, ноги на ширине плеч. Последний раз он стоял так двенадцать лет назад, когда, получив полное доверие и симпатию от своего шефа, фотографировался впервые за два года своей работы в разведке. Он тогда был уставший, учитывая тяжёлую, выматывающую, но успешно проведенную операцию в Вене. Тогда он стоял также, лицо у него было таким же уставшим, однако всю общую картину делала совсем иной одна очень важная деталь : цвет глаз. Глаза его — обычно серые, покрытые какой-то тёмной, практически чёрной дымкой, всегда устремленные то-ли в даль, то-ли в пол — в тот момент были яркого изумрудного оттенка, поддернутые синим отливом, какими бывают сибирские леса летним утром. Тогда он чувствовал и осознавал то, что его старания и труды были далеко не напрасны. Он стоял, смотря в камеру и, вспоминая свой самый первый день в разведке, параллельно быстро думал и о настоящем, и о прошлом, и о будущем. *** Соколов никогда не гадал наперед, как будут развиваться события – в деталях. Часто он вспоминал эпизод: он вычитал это в поезде, когда пересекал Европу, отправляясь в Анкару, – эпизод врезался в память на всю жизнь. Однажды, писал дошлый литературовед, Пушкина спросили, что будет с прелестной Татьяной. «Спросите об этом у нее, я не знаю» , – раздраженно ответил Пушкин. В разведке все обстоит точно так же. Когда операция замышляется в слишком точных рамках, можно ожидать провала: нарушение хотя бы одной заранее обусловленной связи может повлечь за собой крушение главного. Увидеть возможности, нацелить себя на ту или иную узловую задачу, особенно когда работать приходится в одиночку, – так, считал Соколов, можно добиться успеха с большим вероятием. *** — Вы можете мне не верить, но не в том я сейчас положении и не тот вы человек, чтобы я вам врал. Вы — связной между мной и моим Центром, если вы, конечно же, не начали работать на НКВД РСФСР. Я действительно доверяю вам, раз рассказал обо всем этом. Увидев, как взгляд того стал более спокойным, а дыхание умеренным, словно в последние минуты перед тем, как погрузиться в ночной сон — дневной никогда не бывает крепким и абсолютно целебным, — Соколов продолжил своим угрюмым, даже немного мрачным тоном : — Ладно. Теперь, о деле... Сейчас я продиктую вам определенный материал, который вы зашифруете. Вернее сказать, я уже скажу вам шифровку, которую вы должны, как можно быстрее, отправить Центру. Конечно, как только придёт ответ, вы должны отдать шифровку мне. — Я вполне могу прочитать найденную вами информацию и зашифровать. — Вы кто : связной или официальный работник разведки? — Простите. Просто хотел предложить свою помощь. — Спасибо, — усмехнулся Соколов, — но с этим у меня получается справляться самостоятельно. 18. 08. 2051. 5 часов. 15 минут. Октябрьский вызвал к себе Шойлокова рано утром: он поспал после лекарства, которое дал ему Соколов и чувствовал себя отдохнувшим. Ноющая боль в спине и пояснице прошла, судорог больше не было, и даже давление пришло в норму. ,, Действительно, не подвёл, а наоборот, — помог, – думал он о Соколове, машинально перебирая тонкими, длинными пальцами по столешнице. – Обычно мне так просто, по - дружески никто не помогал, а этот, абсолютно чужой человек, просто так, ни за что, позаботился. Хотя, не такой уж он мне и чужой…" Глеб Александрович посмотрел на Октябрьского воспаленными глазами и улыбнулся своей натянутой улыбкой. – У меня вообще раскалывается череп, – сказал он, – мечтаю о семи часах сна как о манне небесной. Никогда не думал, что пытка бессонницей – самая страшная пытка. – А мне наоборот так хорошо стало после ночи, — проговорил Октябрьский, улыбаясь и откинувшись назад, заведя руки за голову. — Если хочешь, дам и тебе. Реально помогает. Он верил новому дипломату, поэтому с ним он шутил зло и честно и так же разговаривал. — А откуда у... тебя оно? — спросил Глеб Александрович, глядя на вождя. Тот всегда неожиданно переходил на «ты», каждый раз тем самым вводя в растерянность. — Твой любимый Соколов дал. Шойлоков замялся : — Что значит «мой»?! Октябрьский засмеялся, задрав голову. Смех у него был звонким, красивым, переливистым, с лёгкой хрипотцой. — Честно, я так и не понял, за что ты к нему с такой ненавистью относишься. Боишься меня с ним наедине оставить. Ревнуешь, что-ли? — Я... Константин Константинович... — Ладно, я шучу просто. Это мой юмор, — проговорил мужчина, звонко и твёрдо произнеся звук «р». — Ну, а если серьёзно, то скажи, что такой психованный последнее время? — Устаю. — Я тоже, но я же не кричу на первого попавшегося мне на пути офицера. Бедный пацан. — Откуда ты знаешь?.. — Шойлоков, — усмехнулся Октябрьский, — тебя, мне кажется, весь Кремль слышал, не только я. Он вдруг резко стал серьёзным, поднялся, вышел из-за стола и подошёл вплотную к собеседнику : — Спокойно срываешься на других, а оказаться на их месте не хочешь? — более тихим голосом спросил он. — Не хочу... — А жаль, я бы посмотрел на это. Мне даже интересно стало, — он чуть отстранился. — А что такое? Ты же хотел проявить себя мне. Или ты такой смелый только в присутствии кого-то ещё? Тот молчал. — Что ты как девица мнешься? Даже скучно, — разочарованно протянул Октябрьский, отойдя на несколько шагов назад. — Никакой выдержки и сдержанности, — добавил он и вдруг резко замолчал. — Товарищ Октябрьский, — резко воскликнул Шойлоков, не сильно, но довольно крепко схватив того за плечи, — простите, пожалуйста, ради Бога! Я просто вымотался очень, но я это исправлю, я вам обещаю, честно! Я.. — Отпусти, Шойлоков, — сквозь зубы проговорил Октябрьский, который ненавидил, когда к нему прикасались без разрешения. Тот испуганно убрал руки, глядя, словно побитая собака, сверху вниз, на вождя. — Вымотался он, бедный наш... Устал. А я не устал? А мне, по - твоему, так просто и легко? Будто я тут только и делаю, что балду гоняю. Не забывай, кто ты и кто я, Шойлоков. Не забывай, благодаря кому ты стоишь тут. И Бога ради просить меня о чем-то не стоит — я атеист. Лучше бы ради партии просил, ради будущего нашей страны, в конце концов, — он выдохнул, помолчал пару секунд. — Иди поспи где-то семь часов и принимайся за работу. Что бы через три дня принёс мне все те отчёты, о которых я тебе говорил, усёк, Васёк? — Так точно, товарищ Октябрьский... Я всё сделаю. — Ну разумеется сделаете. В конце концов, если здесь, в Кремле, перестанете приносить пользу, то мы всегда найдём вам применение в другом месте. — То есть? — В Сибири всегда трудовые руки лишними не будут. Я в любой момент могу это устроить, и ты это знаешь. Поэтому, — Октябрьский подошёл к нему и положил руку тому на плечо, слегка сжав его, — давай, не разочаровывай меня и мои ожидания. — Вы же сейчас шутили? — Нет, я на полном серьёзе. Ну ты сам посуди. Да, я, конечно, говорил, что не буду просто так ссылать в подобные места, но, если вдруг кто-то, кто работает близко и рядом со мной, оказывается предателем или полностью теряет пыл и желание трудиться, то ему два пути : либо куда-нибудь на работы в Сибирь, либо в трудовые лагеря. Или ты забыл? — Такое не забывается... — Нет, ну есть ещё один вариант развития событий, — продолжал Октябрьский таким спокойным голосом, будто либо не замечал состояния собеседника, либо попросту издевался, — но это уже к предателям Родины. — К стенке что-ли? — Ну а куда же ещё? — Смотря на то, какое именно предательство было совершено... — Предателей не терплю в любом случае. Пусть, хотя бы, в конце своего жизненного пути осознают, как они виноваты. Да и другим уроком будет. Да и вообще, что плохого в стенке? — Действительно... — Ладно уже. Хватит с тебя, а то ты сейчас в обморок грохнешься. Иди. А, да! Образуй мне этого своего Степана Богдановича, а то таким темпом потеряет очень быстро он свою должность. — Я постараюсь. — Ну я надеюсь, Шойлоков... Ладно. Всё, иди.