«Награда для Вождя Пролитариата».

« - Как больно, милая, как странно, Сроднясь в земле, сплетясь ветвями, - Как больно, милая, как странно Раздваиваться под пилой. Не зарастет на сердце рана, Прольется чистыми слезами, Не зарастет на сердце рана - Прольется пламенной смолой.» 13. 06. 2051. На торжествах, когда вся Россия гуляла его день рождения и Москва была иллюминирована ярче, чем на Первомай, Октябрьский, слушая бесконечные речи о великом вожде, гениальном стратеге, лучшем друге, выдающемся ученом, брате и соратнике Ленина, поднявшем на невиданную высоту его учение, несколько рассеянно оглядывая многочисленных гостей из-за рубежа, что привезли ему множество подарков, на какое-то мгновение отключился; надоела аллилуйщина; как-же всё-таки чисто и высоко было в том храме в Грузии, как прекрасен был хор, когда служители возносили слова Господу и купол вбирал их в себя, давал им новое, иное звучание, отдельное от нас, сопричастное с вечностью, а не с бренной плотью… Глядя на затылок очередного оратора, бритый под скобку (чистый охотнорядец, читал, не отрываясь от бумажки, написанной в Агитпропе и трижды утвержденной на Оргбюро, Секретариате и Политбюро, наверняка какой-нибудь дрессированный мужик из колхоза), Константин Константинович вдруг явственно услышал голос отца Георгия, который говорил им, замеревшим в зыбком восторге семинаристам, литые, значимые Слова, а не дребедень, что болтают в этом зале: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть…» Неожиданно для всех молодой, прекрасный, одетый в строгий, подтянутый костюм, вождь поднялся — как всегда норовил устроиться один где-нибудь в четвертом ряду президиума, поближе к выходу, — и, балансируя, на цыпочках, стараясь не мешать оратору, покинул зал. Вообще, он любил внимание к своей персоне, любил, когда о нем, именно о нем говорили на улицах, писали, переписывали, разглашая очередную немногочисленную, но уж слишком интересную информацию. Но сейчас, слушая эти бренные речи, Константин Октябрьский ясно понял : не то это, что ему сейчас хотелось слышать и слушать. Именно в такие моменты, когда все замечают твоё истинное великолепие, хочется иметь рядом близкого для себя человека, который верил в твой успех и, что самое главное, любит тебя. Именно в такие моменты, когда где-то в большом зале говорят торжественные речи в твою честь, хочется уединиться с этим самым любящим тебя человеком в какой - нибудь тёмной, душой, маленькой комнате, где всё время не хватает воздуха и вся окружающая обстановка пьянит и жутко расслабляет. Затянуть этого самого человека вслед за собой, и, абсолютно теряя самоконтроль, прижать его к стенке, сразу же, не давая тому прийти в себя, выхватив инициативу, резко и желанно поцеловать, параллельно придерживая того за талию. Целовать часто, не разборчиво, страстно, — шею, ключицы, скулы, — неважно это. А затем, наигравшись и вдоволь наслодившись этим коротким душным процессом и осознанием своего превосходства, — резко задрать голову и громко выдохнуть. И после снова уйти в большой зал, заполненный людьми, принять на себя бурные овации, радостные возгласы, но всё же с радостным наслаждением осознавать, что именно ради таких коротких моментов ты и живёшь... Октябрьский быстро вспомнил тот холодный январский день, когда его поздравляли, пожимая руку с  холодными, от мороза, пальцами, которые из-за этого стали ещё более цепкими, чем были обычно. Тогда он действительно хотел слышать эти поздравления, смотреть на счастливых людей и понимать, что вот это, то, к чему он шёл все эти годы, то, чего он так яро пытался добиться, то, к чему он вернул людей. В новое прошлое. Абсолютно новое, не похожее ни на одно другое. Он вошел в комнату, где были накрыты столы с бутербродами, водкой, минеральными водами, вином и коньяком, не обратив внимания на вытянувшихся официантов и нескольких членов президиума, вышедших перекурить, — сидели уже третий час, а конца и краю чествованию не видно. Крепко затянувшись — обычно не курил, но тут слишком уж захотелось почувствовать сладостно-горький вкус табака в лёгких, — он, меланхолично постукивая пальцами свободной руки по краю стола, неожиданно обратился к компании : — Не знаете, сколько ещё эта ахинея продолжаться будет? — Никак нет, товарищ Октябрьский! — сразу отрапортовал самый молоденький офицер. ,, Кто его такого в офицеры вообще взял? — без интереса подумал вождь, безразлично взглянув на мальчишку. — Сколько ему вообще лет?" — А вам не интересно, товарищ Октябрьский? — спросил уже офицер постарше. — Там же все говорят и думают только о вас и вашем подвиге. Данная смелость понравилась Октябрьскому, но виду он не показал. Смахнув с глаз прядь уставших русых волос, мужчина ответил : — Будет вам, товарищи. Мне уже череп разъедает от этих нудных речей. А что касается моего отсутствия...там остались мои товарищи, они знают, что делать в подобных ситуациях. Он, видимо, хотел ещё что-то сказать, но потом досадливо махнул рукой и вернулся на сцену, встреченный бурной овацией, что окончательно вывело его из себя; заставив себя улыбнуться, и, подняв руку, попросил всех садиться, легко отключился, когда возникла пугающая тишина, — остался сам с собою, отрешился от суеты; именно в этот момент и понял, что первая фраза, которую напишет в своем теоретическом труде, будет перчаткой, вызовом тем читателям, которые хоть что-то помнят: «Ко мне обратилась группа читателей из молодежи с просьбой высказать свое мнение в печати по вопросам языкознания…» Октябрьский ничего не слышал, кроме своего громкого, красивого голоса. Помимо всего того прекрасного, принадлежащего ему, он ещё и находится сейчас в том самом возрасте, когда глупая и наивная юность уже прошла, а на смену ей пришла гордая, крепкая, смелая и дерзкая молодость. Фразу, родившуюся столь стремительно (такого раньше не бывало, он по десять, двадцать раз правил тексты речей во время борьбы за власть), обсматривал со всех сторон, выверял интонационно, разглядывал со стороны, любовался ею, словно мать новорожденным. ,, Отлито; лучшего быть не может, — сказал он себе. — Слово — начало начал Бытия: именно Слово, Язык, существовавший всегда; и Маркс, и Ленин бежали этого парадокса, они норовили все подмять под производство, станки, науку, то есть Базис. Что ж, мне придется вернуть Слову его изначальный, основополагающий смысл… Реальных благ в ближайшем обозримом будущем мы русским не дадим. Что ж, вернем высший смысл Слова — Проповедь… Никого так просто не уговоришь, как русских, им я и передам примат Слова — отныне, присно, во веки веков". Слушая восторженные крики толпы, он перевёл свой острый взгляд на зал, глядя на то, чего пару лет назад не мог и представить, и внутри у него снова появилось то чувство восхищения самим собой и своими идеями, как тогда, когда он впервые призвал людей к революции и получил те-же поддерживающие возгласы. Глядя на всех этих человек, он вдруг понял, что вот она, его мечта, к которой он стремился ещё с подростковых лет, вот он, истинный момент счастья. Его счастья. Его победы. Его великолепия. *** Соколов посмотрел на Ванюшина, пожал острыми, худыми плечами и сказал : — Что-то с вами приключилось, Николай Иванович. Даже морщины возле ушей прорезались. Это знаете к чему? — К чему? — К тому, что вы еще на одну ступень мудрости подниметесь. Ванюшин не слушал его, загадочно усмехался и продолжал говорить: — А у всех купчишек — генералин в мозгу. Интеллигент не падок до власти — в этом трагедия нашего общества. У нас до власти падки торгаши, разночинцы и попы. А интеллигенты только правдоискательствуют, от этого страдают сами и заставляют страдать окружающих. И пророчествуют. Все время пророчествуют! — Я недавно смотрел Лао Цзы, — сказал Соколов. — Там очень хитро трактуется взаимоотношение между неким Большим и Малым. Малое, как утверждает Лао Цзы, должно быть наверху и тщеславиться, а Большое — внизу и довольствоваться тем, что оно большое. — К чему это вы? Снова хитрите? Вы хитрый человек, Александр Соколов. Зачем вы про большое и малое? Думаете, я — малое, а вы — большое? Соколов ничего не ответил. — Пойдёмте в прессу, Александр Сергеевич, — жалобно попросил Ванюшин, — а то я тут повешусь с горечи... ...Ванюшин шумно вошел в ложу прессы, бросил доху на кресло, не глядя сунул руку английским и японским газетчикам и громко спросил Соколова, шедшего следом: — Александр Сергеевич, что сегодня показывают в этом бардаке? Вы программу не купили? В зале — среди делегатов — прокатился шум, председатель сокрушенно покачал головой, поглядывая на Ванюшина с укоризной, и позвонил в звоночек. Оратор — эсер Павловский — продолжал выступление. — Мы завоевали власть голыми руками! — говорил он. Ванюшин, облокотившись о балкон, крикнул: — Только в японских перчатках! — Вызовите сторожа! Пусть он выведет этого зарвавшегося господина! — возмутились делегаты. — Господин Ванюшин! — поднявшись со своего места, сказал председатель. — Я делаю вам последнее замечание. Вы мешаете обсуждению серьезнейшего вопроса. — Серьезнейшее обсуждение глупейших идей, — хмыкнул Ванюшин и сел в кресло. — Я замолчал, председатель! Я замолчал! Я нем как рыба! — крикнул он веселым голосом. — Соколов, подтвердите, что я завонял, как рыба, протухшая с головы. Павловский, досадливо махнув рукой, продолжал: — И сегодня, когда все мы празднуем канун полного освобождения родины от красной тирании, следует еще раз вернуться к вопросу о налоговых обложениях тех наших граждан, которые своей предприимчивостью и бескорыстием скопили национальные богатства, которые в конце-то концов, господа, принадлежат народу! Но люди, занимавшиеся деловой деятельностью, тем не менее вынуждены до сих пор маскировать свою торговлю с Японией и Америкой, потому что, видите ли, находятся демагоги, считающие такую торговлю предательством национальных интересов. Я думаю, что в дни нашего победоносного шествия по России мы проведем в Народном собрании законопроект, снимающий тарифные ограничения на торговлю лесом и свинцовыми рудами, в которых так нуждаются наши союзники, наши друзья и братья! Ванюшин поднялся с кресла, подошел к балкончику, обтянутому малиновым бархатом, и крикнул: — Заплатите сначала за свое благополучие! Макиавелли говорил, что гражданская свобода состоит в благополучии своем собственном, жены, дочери и имущества. Но когда всем этим обладают — этого не ценят! Вы уже проиграли Россию, кретины! Думаете только о своих минутных свинцовых и лесных барышах! Не понимаете вы — армия разложилась! Стала пьяной ордой! А вы — слепые скоты, жиром заплыли! — Вон его! — закричали делегаты. — Полицию сюда! Полиция! Соколов набросился на громадного, белого от бешенства Ванюшина и, легко скрутив ему руки за спину, выволок из ложи. Он бежал вместе с ним по фойе, слышал полицейские свистки; плечом распахнул дверь и затолкал Ванюшина в стоявшее рядом такси. Падая рядом с ним, он крикнул водителю : — Гони! Ванюшин плакал, бормоча ругательства. Плакал он жалобно, по-женски. По-видимому, так плачут холостяки: всхлипывая, растирая по лицу слезы и очень себя жалея. — Пусть он едет на Шестую Матросскую, в дом Сидельникова, — сквозь слезы, пьяно всхлипывая, попросил Ванюшин. — Там, может быть, Настенька будет, она мне поможет... Настенька — как всегда одетая очень скромно и даже, можно сказать, бедно, но очень чисто и аккуратно — встретила их двоих, всплеснув руками, но, заметив уставшие, просящие о помощи глаза Соколова, всё, кажется, сразу поняла. Подбежав к ним, она, забирая Ванюшина в своё распоряжение, кивнула Александру Сергеевичу, улыбаясь своей тонкой, милой, заботливой улыбкой. Соколов, выдохнув, ушёл в соседнюю комнату — та была маленькая, но, опять - таки, довольно чистая и уютная, — и, постояв неподвижно несколько секунд, задрав голову, вдруг упал на колени, положив руки на кровать, а голову — на руки. У него довольно часто случались моменты полного обессилия, когда не было сил даже подняться на ноги. Настенька зашла в комнату через несколько минут и застыла молча на пороге. Она смотрела на мужчину, на его худое тело, на острые лопатки, которые виделялись на спине, несмотря на чёрный пиджак. Соколов поднял голову и посмотрел на девушку. Глаза его смотрели устало - вопросительно и в глазах его читался лишь один вопрос :,, Ну и? " Настенька села рядом с мужчиной на колени и протянула к нему, обнимая того, свои красивые, худые, белые руки. А тот прижался к её груди, не говоря ни слова, закрыв глаза тяжёлыми веками, и в сознании его стало спокойно и тихо. *** Соколов — 1. ( Польша.Варшава.2048) 21. 02. 16 часов. 17 минут. Мучаясь уже который месяц недосыпом и, буд-то бы не обращая внимание на бесконечную боль то в голове, то в пояснице, Соколов смог, уже полгода находясь в Польше, уговорить Центр, через определённые связи, наладить ему встречу с женой. Его предупредили, что данная встреча, возможно, может оказаться последней и поэтому, только поэтому ему позволяют выйти с ней на прямой контакт. Естественно, помимо основных правил, в голове оставался, пожалуй, самый главный пункт : ни Настенька, ни Володька — его сын — ни в коем случае не должны узнать о том, кем на самом деле является Соколов и кого он представляет. Они никогда и не знали его настоящего имени и фамилии. Володькой был его первый сын от первого брака, с которым он однажды сумел встретился. Абсолютно случайно, неожиданно, не запланировано. О своём втором сыне он практически ничего не знал. ...Соколов почувствовал, как ослабли ноги и остановилось сердце, когда в комнате, куда его ввели, он увидел Настеньку, стоящую у окна. Это была уже не та маленькая девочка, какой он увидел её на Красной площади ; только глаза были ее — огромные, голубые, мудрые, скорбные, любящие… Такие же, как и прежде. — Садитесь на против , — сказал организатор встречи. — Друг к другу не подходить, если ослушаетесь, прервем свидание. Я оставлю вас наедине, но правила вы помните. И, по-солдатски развернувшись на каблуках, мужчина вышел из комнаты… — Любовь моя, — сказал Соколов и понял, что он ничего не сказал — пропал голос. — Любовь моя, — повторила Настенька. — Сашенька, Александр Сергеевич , нежность вы моя единственная… Зачем я не умею плакать, горестно подумал Соколов, как счастливы те, кто может дать волю слезам; от инфаркта чаще всего умирают улыбчивые люди. — Пять лет назад… Я видел в Шанхае сон… Будто я вернулся к тебе, в Москву… И мы едем на пролетке, — прошептал он, откашлявшись. У Настеньки задрожали зрачки… Я оставил ее, повинуясь приказу, пришедшему во Владивосток из того дома, подумал Соколов. Она была ещё девочкой тогда для меня… А сейчас? И я не имею права сразу же спрашивать о сыне, я должен что-то сказать ей… — Ты похудела, любовь, но тебе это очень… Даже не знаю, как сказать… К лицу… — Сашенька… Я же знаю про себя все… Женщины все про себя знают… Даже если отобрали зеркальце… Я уже не та маленькая девочка, Саша… Далеко не та… Вы меня не успокаивайте, вы ж всегда подтрунивали надо мною, вот и сейчас будьте таким… Я вас тоже видела во сне… Это были какие-то кинофильмы, а не сны… — Ты сказала «отобрали зеркальце», — Соколов осмотрел камеру; сразу же обратил внимание на большую отдушину, понял, что их не только записывают, но и снимают. — Тебя давно арестовали? За что? Может, я в чем-то виноват? В чем обвиняют? Говори быстро, потому что могут прервать свидание… Настенька покачала головой: — Мне сказали, что не прервут, дали честное слово… И разрешили отвечать на ваши вопросы… Можно я спрошу, Сашенька? — Конечно, любовь… — Вы были верны мне все эти годы? Ее заставили задать этот вопрос, понял Соколов, до конца ощутив их трагическую, непереступаемую отгороженность друг от друга: дело здесь не в том, что она говорит мне «вы», она и во Владивостоке так говорила, дело в другом, совсем в другом, нам обоим неподвластном. — Я люблю тебя, — ответил он, неотрывно глядя в ее лицо, словно бы стараясь снять усталость, пепельность, отеки, чтобы увидеть прежнюю Настеньку. — Я всегда любил тебя… — Но ведь вы живой человек… У вас были женщины? — Да. — И они ничего не значили в вашей судьбе? Они не остались в вас? Зачем она говорит это, подумал Соколов. Нельзя так говорить, это совсем даже и не Настя, это не моя Настенька… Я же никогда не посмею спросить, был ли у нее мужчина. Конечно, был, но ведь любовь, такая, как наша, отмечена иной печатью, другим смыслом… — Они оставили рубец в душе, потому что их из-за меня убили, — ответил он и ощутил, что сердце наконец перестало колотиться. — Вы совсем не изменились… — прошептала Настенька. — Такой же красивый… Нет, даже еще красивей… Вам так идет эта худоба и, — она грустно улыбнулась,— ваша чёлка, которую вы всегда так упрямо не хотели убирать. Спасибо, что вы сказали правду… Вы всегда были таким чистым человеком… Только чистые люди честны… Помните, когда я просила вас читать мне Лермонтова или Есенина? Вы всегда читали, но терпеть не могли читать свои стихи. А я больше всего любила именно их... — Я это чувствовал, любовь… Я был так благодарен тебе за это… Мужчина очень гордится, когда любимая все про него понимает… Ведь понять — это значит простить, нет? — Понять — это значит любить, Сашенька… Вы не спрашиваете про сына… Почему? Не хотите сделать больно? — Да… Не знаю… За эти годы я приучился ждать, когда сам чело… Фу, как ужасно я говорю… Я растерян, Настенька… Да, я привык, что люди сами говорят то, что посчитают нужным сказать… Но ведь ты не человек… Ты Настенька… — С ним все в порядке. Он растёт здоровым и радостным, — из ее глаз покатились слезы; лицо было прежним, страдальческим, но губы все же таили в себе какое-то умиротворение, появившееся в первое мгновение их встречи. — Однако я боюсь, Саша... Я боюсь, что и он уйдёт от меня... Соколов замолчал, опустив голову. Он чувствовал, как слезы душат где-то в горле. Он понял, что именно по его вине она, Настенька, его Настенька, вынуждена жить в страхе все эти годы, в одиночестве выращивая родного, но одновременно и чужого мальчика. — Прости меня, — проговорил он, не поднимая глаз, — пожалуйста, прости меня. Пожалуйста, если сможешь, прости меня... — Любовь моя, — её руки резко поднялись, чтобы обнять мужчину, но сразу же опустились, — я бы простила, если бы злилась на тебя. Я не злюсь, я всё понимаю : у тебя много работы, тебя не отпускают ко мне... Но я всё - равно люблю тебя и жду. — Ты давно тут? — Нет. Я уезжаю завтра. — Я спрашиваю, ты давно тут сама? — Три месяца подряд. Когда я вернулся из Талина, сразу же понял Соколов ; чуть ли не в тот же день… — В чем тебя обвиняют? Из ее глаз еще горше покатились слезы, которые как-то странно молодили лицо; безутешность свойственна детству или юности, люди средних лет и старики готовы к потерям, в них нет такого отчаяния, как в малыше или девушке; те еще слишком остро ощущают несправедливость, свою беззащитность и малость, страшное противостояние огромного мира; потом это проходит; утраты меняют людей. — Сначала уехал ты… Я никак не могла с тобой связаться... Только спустя пол года я узнала где ты... Никакого общения, никакой связки. И ты ничего не рассказываешь о том, где был всё это время, и что с тобой было... — Я был в порядке. И я не предатель, — повторил Соколов. — Пожалуйста, верь мне, любовь… — Вы не называете меня по имени… Почему? — Потому что у тебя два имени… Одно — Настенька, а второе — Любовь… В Латинской Америке к женщине обращаются — «Любовь», «Амор»… — А теперь я вам расскажу правду, ладно? — Конечно. Тебе разрешили? Тебя не предупреждали, что мне можно говорить, а что нельзя? Та покачала головой: — Нет, меня ни о чем не предупреждали… — Я боюсь, если ты откроешь всю правду, свидание прервут… — Мне сказали, что в вашей власти помочь мне… — Если я сделаю то, что от меня требуют, тебя выпустят? Тебе это сказали? — Не выпустят… Нет, в общем-то выпустят… Просто сошлют — с правом работы по специальности… — Ты же поэт, — Соколов наконец смог улыбнуться. — Это не специальность, любовь… — Я учитель русского языка в начальных классах, Саня… — Осталась там же? — А вы - юрист, хотя помню, как хотели стать журналистом. Не понимая толком зачем, он сказал: — Я и журналист - тоже. На юридическое я же пошёл только ради отца. Потом перебежал на другой факультет. Ты вырастишь прекрасного сына, — внезапно повторил Соколов. — Только будь молодцом, ладно? — Сашенька, вам ничего про меня не говорили? — Нет. Настенька глубоко, прерывисто вздохнула; Зауэр чувствовал, как тяжело ей переступить в себе что-то; бедненькая, она хочет мне признаться в том, чего не могло не случиться за это время разлуки; он понял, что обязан помочь ей: — Любовь, что бы ни было с тобою, с кем бы тебя ни сводила жизнь, я буду любить тебя так же, как любил. И случилось чудо: ее лицо вдруг озарилось таким счастьем, такой пасхальной надеждой, что он наконец смог увидеть прежнюю девочку, ту, которая жила в его памяти все эти годы. — Вот сейчас ты стала неотразимо красивой, — сказал Соколов. — Такой, какой жила во мне все время нашей разлуки. — Сашенька, — голос ее прервался, дрогнул; она резко откинулась, распрямила плечи, ему сразу же передалась ее струнная напряженность. — Любовь, — она улыбнулась через силу, — вы верите мне? — Как себе… — Вы верите, что я любила, люблю и буду вас любить и умру с вашим именем в сердце? — Эта фраза — бумеранг, — Соколов тоже улыбнулся через силу. — Не думаю, что когда-то мы будем жить вместе, Саня… Я сделалась той, какой делается женщина за годы одиночества… Вы же сохранили силу и молодость… Вы еще очень молодой, а я больше всего ненавижу принудительность — в чем бы то ни было… Если Господь поможет, мы всегда будем друзьями… Я буду благодарно и счастливо любить вас… Это будет грязно, если я посмею разрешить вам быть подле меня… Вы проклянете жизнь, Сашенька… Она сделается невыносимой для вас… Равенство обязано быть первоосновой отношений… А еще я ненавижу, когда меня жалеют… Так вот, когда вы уехали, а я не знала, что делать с сыном, для меня все закончилось… Я не знаю, чтобы со мной было сейчас, если бы… если бы не тот... — Я понимаю, Настенька. Я все понимаю. — А когда меня выписали, он переехал ко мне, на Фрунзенскую. Он был прописан там. И жил со мной несколько месяцев... Но каждый раз перед собой я видела вас... Только вас... — Бедненькая ты моя, — проговорил Соколов, — любовь, нежность… — И помню все, абсолютно все, каждый миг, проведённый рядом с тобой... — Ты что-нибудь подписала на допросах? Она ничего не ответила. Глаза резко помутнели. Дверь резко отворилась, вбежали два человека в военной форме, подхватили девушку под руки и вынесли из комнаты. Соколов молча, опершись о колени, поднялся с места. Не поднимая головы, подошёл к окну, опершись о подоконник, чтобы не потерять равновесие. Волосы спадали на лицо, не давая разглядеть истинных эмоций. Организатор встречи, стоявший возле двери, мрачно заметил: — Она в обмороке… Не волнуйтесь зазря, быстро приведут в чувства…  — Я смогу с ней поговорить ещё раз? — Нет. Уже сегодня ночью вам нужно пересечь границу Польши. Вы же помните все наши условия. Соколов поднял голову, параллельно открывая окно, как-то злобно прохрипел : — Воды дайте, пожалуйста. Подавая разведчику стакан с водой, мужчина посмотрел тому прямо в глаза и тихо, практически мысленно сказал на немецком :,, Упрямый вы, Рихард, как черт знает что. Знали же, что у девки этой вашей слабая психика, так она ещё и вам успела нервы потрепать". Соколов, услышав такое обращение в адрес Настеньки, взглянул на собеседника мертвенно-злобным взглядом : — Пошёл вон, — сквозь зубы ответил он, допивая стакан холодной воды. «- Пока жива, с тобой я буду - Душа и кровь нераздвоимы, - Пока жива, с тобой я буду - Любовь и смерть всегда вдвоем. Ты понесешь с собой, любимый, - Ты понесешь с собой повсюду, Ты понесешь с собой повсюду, Родную землю, милый дом. С любимыми не расставайтесь! С любимыми не расставайтесь! С любимыми не расставайтесь! Всей кровью прорастайте в них, - И каждый раз навек прощайтесь! И каждый раз навек прощайтесь! И каждый раз навек прощайтесь! Когда уходите на миг!»