«Награда для Вождя Пролитариата».

21. 08. 2051. 15 часов. 15 минут. «Д-8 – Октябрьскому. Совершенно секретно. Напечатано в одном экземпляре. Автомобиль марки «АвтоВАЗ» оторвался от наблюдения в районе Академический. Судя по всему, водитель заметил машину наблюдения. Памятуя ваши указания, мы не стали преследовать его, хотя форсированный мотор позволял нам это сделать. Передав службе Н-2 сообщение о направлении, в котором поехал «АвтоВАЗ» , мы вернулись на базу. Номерной знак машины разглядеть не удалось». «В-192 – Октябрьскому. Совершенно секретно. Напечатано в одном экземпляре. Приняв наблюдение за машиной марки «АвтоВАЗ», номерной знак которой замечен не был, мои сотрудники установили, что владелец этого автомобиля в 13.27 оставил его, зайдя в «Дом Культуры». Объект покинул помещение через запасной выход, которым пользуются работники заведения, в 14.05. Помня о необходимости проявления профессионализма в данной операции, удалось установить, что Объект все время находился в холе здания, ведя беседу с личным представителем и заместителем министра культуры. Также из разговора удалось выяснить, что Объект искал пути выхода на министра иностранных дел, налаживая связи с министерством культуры. Дальнейшее наблюдение за Объектом установить не удалось». Октябрьский долго держал эти бумаги слегка дрожащими пальцами. Некое чувство холодного азарта начинало зарождаться в сознании. Раздраженность вперемешку с интернетом, нездоровое влечение вперемешку со здравым умом, ненависть вперемешку с заботой. ,, Зачем тебе сдался министр иностранных дел, Саша? Ну это ещё ладно, а откуда у тебя, Са-шень-ка, — как-то злобно проговорил он мысленно это имя по слогам, — такие связи, чтобы вести беседы с заместителем министерства культуры? Это интересно. Даже очень интересно. Тут главное не переторопить события... Надо сначала дать ему ко мне привыкнуть, иначе я с ним не смогу спокойно общаться". Он прекрасно понимал, что такой интерес к обычному, с первого взгляда, человеку появился не случайно. После ухода Соколова — как всегда — быстрого, незаметного — он почувствовал в себе, помимо нарастающего интереса, желание как можно больше узнать об этом человеке, и, когда прибежала Лера, спрашивая, куда он подевался, Октябрьский окончательно решил : так просто он его не отпустит, так просто оставить его он не может, так просто забыть о нём он не может. Сейчас, когда уже прошло достаточно часов с их встречи, он не мог забыть едкий запах дыма крепких сигарет, строгий серый пиджак, облягающий довольно худую, но красивую, крепкую, подтянутую фигуру адвоката и такие же серые, уставшие, глубокие, задумчивые глаза, которые почти все время скрывала чёлка русых волос. Больше всего, пожалуй, в памяти остались его руки : аккуратные, холодные, с бледной, с небольшими ссадинами, кожей, с длинными, тонкими пальцами. Он вспомнил, как, взяв его руку, заметил, как тот напрягся, заставляя себя сдержаться, чтобы не выдернуть руку обратно. Он спокойно мог это сделать, но продолжал играть свою партию, оставаясь таким же, как и при их первой встрече : сдержанным, молчаливым, загадочным. Октябрьский вызвал к себе одного из сотрудников, который хоть и числился в НКВД, но уже как год занимался другими вещами, выполняя достаточно лёгкие задания руководства : к кому-то подлизаться, что-то узнать, записать ввиде рапорта, отдать в нужные руки — ничего интересного ; рапорты, доносы, жестокая критика... Именно для подобного задания Октябрьский и решил его вызвать. 21. 08. 2051. 17 часов. 35 минут. Соколов решил, что освободится сегодня пораньше и уедет куда - нибудь за город, к озеру ; оставит у дороги машину и пойдёт побродить по лесу, наблюдая за последними летними днями, уже чувствуя в воздухе первый запах осени. Такой-же родной, как и запах моря, солёной воды, замороженной рыбы, серых предрассветных сумерек и холодного, чужого, на первый взгляд, морского бриза. Он помнил, как год прожил у холодного, чуть ли ни северного моря. Заданий от Центра тогда не поступало и на какое-то мгновение его это напугало, встревожило : не случилось ли чего, того, к чему он не был готов? Однако, получив, спустя месяц, информацию о том, что начальство, пока что, в его работе не нуждается, он уехал к морю, решив дать себе подышать настоящим, соленым, морским, пропахшим парусами, утесами, криками чаяк и канатами, воздухом, вперемешку с горьким, ставшим слишком родным, дымом сигарет... Он очень любил тот старинный кабачок. Он назывался «Грубый Готлиб» потому, что хозяин, встречая гостей, говорил всем – вне зависимости от рангов, чинов и положения в обществе: – Чего приперся, жирный боров? И бабу с собой привел – ничего себе… Пивная бочка, туша старой коровы, вымя больной жирафы, а не баба! Сразу видно, жена! Небось вчера с хорошенькой тварью приходил! Буду я тебя покрывать, – пояснял он жене гостя, – так я тебя и стану покрывать, собака паршивая… Постепенно Соколов стал замечать, что наиболее уважаемых клиентов Грубый Готлиб ругал особенно отборными ругательствами: в этом, вероятно, тоже сказывалось уважение – уважение наоборот. Соколова — на тот момент – Зауэра — Готлиб встречал рассеянно: – Иди, жри пиво, дубина… Зауэр пожимал ему руку, давал две марки и садился к крайнему дубовому столику, за колонной, на которой были написаны ругательства мекленбургских рыбаков – соленые и неуемно-циничные. Это особенно нравилось стареющим женам промышленников. Анализируя и обдумывая каждый день прибывания там, спустя пару месяцев, он понял, что именно его так радовало в данном прибывании там : к нему обращались по настоящим имени и фамилии. Когда кто-то грубо и резко кричал ему :,, Зауэр! ", — его это ничуть не оскорбляло. Наоборот, думал Соколов, я был счастлив в те моменты. Как-же разведчики, все-таки, умеют ценить счастливые моменты из своей жизни... Тяжелее всего становилось в те долгие летние вечера, когда он, медленно прогуливаясь по пристани, мучительно, с отчаянной тоской смотрел на бездонное море, на пустынный берег. И ему становилось до ужаса больно. И он вспоминал такой-же летний вечер, и розовый закат, и красивых молоденьких девушек в белых платьях, будто все они вышли из советского кинофильма, и молодых парнишек в чёрных пиджаках, и смех людей, и бой курантов на Кремлевской площади, и синюю дымку в небе, которая со скоростью света стала серой, и чёрных ласточек, которые носились над рекой, разрезая небо своими длинными хвостами, и свой неудобный пиджак, который он терпеть не мог, и Настеньку, которая смотрела на него своими огромными голубыми глазами. Они тогда были полны счастья, детского ликования, абсолютного бесстрашия и простой, но настоящей любви. Её любви. Такой, какой могла любить и любила только она. Такой, какой больше он бы нигде не нашёл. Такой, которая согревала его теми длинными зимними ночами. Такой, которая вытаскивала его из того мокрого, бесконечного бреда в летнюю жару в Испании. Он запомнил навсегда её образ. Тот лёгкий образ, что остался в его душе. И именно с того вечера её образ жил в нем, спасал в самые тяжёлые моменты, напоминал о себе, помогая встать на ноги. Только по ночам она никогда не снилась. Вернее, снилась, пару раз, когда он, уставший, потерянный, не имеющий силы думать и анализировать, пересекал границу Польши. Но тогда она лишь плакала и ничего ему не говорила. 21. 08. 2051. 18 часов. 05 минут. Однако освободиться пораньше ему так и не удалось. Коллега по работе попросил его помочь с одним делом. Соколов прекрасно знал, что этот тип, на самом деле, из НКВД. Генрих — он же Коля, каким его знали — смог устроиться на работу в данные органы и, уже спустя неделю, показать Соколову список людей, работающих в этой структуре. Их характеристики, рекомендации и рапорты Соколов помнил прекрасно : память у него была феноменальная ; он мысленно фотографировал все записи, предоставленные на бумаге, откладывая эти материалы в памяти до нужных времен. — Вы знаете, действительно нужна помощь. Я замучался тут. Сидячая работа, люди, приходящие ко мне — те ещё любители поговорить, а мне хотелось повеситься от их разглагольствований. — Ну, значит, они вам доверяют, раз рассказывают всю эту информацию. Разве нет? — Ну, наверное. Ладно, неважно это, пошли! — Если это настолько неважно, зачем же вы мне об этом рассказали? — А вы собираетесь использовать данную информацию против меня? — Конечно. До дома ехали медленно. Оба молчали. ,, За мной следят, — понял Соколов, ведя машину. — Причём, пуще прежнего. Я надеялся, что та погоня на Тверской была последней слежкой, но, по всей видимости, нет... Хреново ". К вечеру скопилось много машин, и Соколов, постукивая кончиками пальцев по колену, продолжал думать. Ну хорошо, в чем они могут меня подозревать? По всей видимости, они следили за мной весь день, и я не удивлён, если донос о том, с кем я был и где... уже давно лежит на столе у Октябрьского. А зачем ему информация обо мне? Неужели он настолько тобой заинтересован, чтобы... Нет! — приказал себе он. — Не смей так быстро заканчивать игру. Ты понимаешь, что вчерашний диалог он явно хорошо запомнил, и я только заставил его этим самым продолжить за мной наблюдение. За моими действиями. Скорее всего, его, в первую очередь, будет интересовать вопрос : а что я, собственно, делал и о чем говорил с заместителем министра культуры. Хотя, что-то мне подсказывает, что о нашем разговоре уже доложено. Все - таки, как ни крути, а работают его люди славно. Ну, ладно. Это не так страшно. Страшно то, что я не знаю, что именно он от меня хочет. Даже проанализировав наш с ним вчерашний разговор три раза, я не могу найти ответ на этот вопрос. Меня подозревают? В принципе, это возможно, но тогда бы вряд ли они стали так тянуть. А может, он решил поиграть со мной? А зачем ему это? Октябрьский — человек со стальной хваткой. Всё, что он делает, он делает по плану. Ему просто нет смысла хитрить. Страна только начинает вставать с колен. У него явно нету времени обрабатывать кого-то тщательным образом. Напротив, если поступит информация о нахождении иностранных разведчиков, данную проблему будут устранять как можно быстрее. — Эй, товарищ, не спите! — окликнул его «коллега» по работе. — Разве не видите? Машин больше нет, можем проезжать. — Да, извините. Устал. — Работы много? — Больше сидячей. Спина теперь болит... смертельно. И поясница. — Прекрасно вас понимаю. У меня похожая ситуация. Кстати, я.. А, Соколов, там впереди два оврага, осторожнее! — Спасибо. Я всегда осторожен... 21. 08. 2051. 19 часов. 17 минут. — С куревом у коллег было плохо? – спросил Соколов не оборачиваясь. Он стоял у окна – громадного, во всю стену, – и смотрел, как вороны дрались на мокрой траве из-за хлеба: здешний сторож получал двойной паек и очень любил птиц. Сторож не знал, что Соколов связан с судебным делом , и был твердо уверен, что коттедж принадлежит либо гомосексуалистам, либо торговым воротилам: сюда ни разу не приезжала ни одна женщина, а когда собирались мужчины, разговоры у них были тихие, еда – изысканная и первоклассное, чаще всего американское, питье. – Да, я там замучился без курева…Говоруны  попались, а мне хотелось повеситься без табака…Слушайте, отличные у вас сигареты. Не, ладно турецкие, но откуда у вас немецкие? Да и не дешёвые, надо заметить. — Я не один год прожил в Германии, вы же знаете. Оттуда и привез. — Значит, и немецкий хорошо знаете? — Ну последуйте за анализом событий, составьте логическую связь и поймёте. — Слушайте, Соколов, говорите со мной прямым текстом! Соколов беззвучно рассмеялся. Он понял, что агент привык, чтобы его боялись, отвечали быстро, резко и отчётливо. Привык, чтобы его слушались и подчинялись. Агента звали Роман. Красивое, романтическое имя абсолютно не шло его натуре. Он вернулся из Швеции два года назад. Чем именно он там занимался — никому было не известно. Никому, кроме Соколова. ... Работал этот агент артистично, обезоруживая собеседников искренностью и резкостью суждений. Ему позволяли говорить все, лишь бы работа была результативной и быстрой. Присматриваясь к Роману, Соколов с каждым днем их знакомства испытывал все возрастающее чувство страха. ,, А может быть, он болен? – подумал однажды Соколов. – Жажда предательства тоже своеобразная болезнь. Занятно. Он полностью бьет Ломброзо` – он страшнее всех преступников, которых я видел, а как благообразен ". Соколов вернулся к столику, сел напротив Романа, улыбнулся ему. – Ну? – спросил он. – Значит, вы убеждены, что подсудимый наладит вам связь? – Да, это вопрос решенный. Я больше всего люблю работать с интеллигентами. Знаете, это поразительно – наблюдать, как человек идет на гибель. Иногда мне даже хотелось сказать иному:,, Стой! Глупец! Куда?!" – Ну, это уж не стоит, – сказал Соколов. – Это было бы неразумно. – У вас нет рыбных консервов? Я схожу с ума без рыбы. Фосфор, знаете ли. Требуют нервные клетки… – Я закажу вам хорошие рыбные консервы. Какие вы хотите? – Я люблю в масле… – Это я понимаю… Какого производства? Нашего или… – «Или», – засмеялся Роман. – Пусть это непатриотично, но я очень люблю и продукты и питье, сделанные в Америке или во Франции… – Я закажу для вас настоящие французские сардины. Они в оливковом масле, очень пряные… Масса фосфора… Знаете, я вчера посмотрел досье того, кого вы сейчас судите. Вернее, ведёте к суду... Судебное дело, одним словом. – Дорого бы я дал за то, чтобы взглянуть на него хоть одним глазом… – Это не так интересно, как кажется… Когда вы говорите, смеетесь, жалуетесь на боль в печени – это впечатляет, если учесть, что перед этим вы провели головоломную операцию… А в его досье – скучно: рапорты, донесения. Все смешалось: его доносы, доносы на него… Нет, это неинтересно… Занятно другое: я подсчитал, что по вашим рапортам, благодаря вашей инициативе, было арестовано девяносто семь человек… Причем все они молчали о вас. Все без исключения. А их довольно лихо обрабатывали… – Зачем вы говорите мне об этом? – Не знаю… Пытаюсь анализировать, что ли… Вам бывало больно, когда людей, дававших вам приют, потом забирали? – А как вы думаете? – Я не знаю. – Черт его поймет… Я, видимо, чувствовал себя сильным, когда вступал с ними в единоборство. Меня интересовала схватка… То, что будет с ними потом, – не знаю… Что будет потом с нами? Со всеми? – Тоже верно, – согласился Соколов. – После нас – хоть потоп. И потом, наши люди: трусость, низость, жадность, доносы. В каждом, просто-напросто в каждом. Среди рабов нельзя быть свободным… Это верно. Так не лучше ли быть самым свободным среди рабов? Я-то все эти годы пользовался полной духовной свободой… Соколов спросил: – Слушайте, а кто приходил позавчера вечером к вашему человеку? – Никто… – Около девяти… – Вы ошибаетесь, – ответил Роман, – во всяком случае, от вас никто не приходил, я был там совсем один. – Может быть, это был его знакомый? Наши люди не разглядели лица. – Вы наблюдали за его домом? – Конечно. Все время… Значит, вы убеждены, что не будет работать на вас? – Не будет. Он согласится только ради денег. Вообще я чувствую в себе призвание оппозиционера, трибуна, вождя. Люди покоряются моему напору, логике мышления… – Ладно. Молодчина, Роман. Только не хвастайтесь сверх меры. Теперь о деле… Скажите, когда мне начинать с ним работать? — А вы хотите его защищать? — Я — адвокат. Это моя профессия, в конце концов. Мне нужно, для начала, поговорить с ним лично. — Зачем это вам? — Обычное дело психологии. Поговорить вживую, увидеть его во всей красе, понять, что именно он скрывает, а потом окончательно решать : помогать ли ему на суде или закрывать дело. — Ну, вы тут в психологии шарите, вам с ним и говорить. — Спасибо, что признали. Вас довести до дома или вы сами? — Лучше довезите, а то сам буду часа два добираться. — Спешите? — Я — нет. Я бы с радостью остался на ночь у вас. — И выкурили бы все мои сигареты. — Вы читаете мысли? — Пока — нет. — На самом деле, если я не приеду, эта снова начнёт истерить. — Кто «эта»? — Жена. — Зачем же тогда женились, если так несчастны в браке? — Да сначала все нормально было, а потом она мне истерики начала закатывать. — Ревнует. Это самая страшная форма ревности. Верная и преданная... Спустя пол часа, они быстро ехали по пустынной дороге, лишь изредка тормозя. Учитывая всю обстановку, доклад о нашем разговоре будет готов только к вечеру завтрашнего дня, да и то не факт. Хорошо. Если они хотят получить обо мне как можно информации — получат. Хотите поиграть в игру разведчика — поиграйте, только потом не плачьте. Погоняю их по городу. Не выйдет так просто, как он хочет. И, помимо этого, нужно срочно налаживать связь с теми «друзьями» министра культуры, про которых он мне рассказал. Если все получится, нужно будет просить разрешение у Центра на переезд меня в Петербург, а уже оттуда — в Финляндию. Потому что, учитывая характер вождя, я не могу понять, что именно он от меня хочет и как мне нормально с ним общаться. Или же подружиться. ... Подбросив агента домой, Соколов медленно поехал домой. Он уже ни о чем не думал. Медленно анализируя их долгий диалог, он медленно ехал обратно к себе. Однако, поняв, что начинает засыпать за рулём, Соколов, протерев глаза, быстро понёсся по дорогам, чувствуя холодный порывестый ветер в волосах и вспоминая забавные истории из жизни, чтобы окончательно не заснуть.