«Награда для Вождя Пролитариата».

25. 08. 2051. 10 часов. 12 минут. До сих пор Соколов — сколько ни думал о причинах, приведших к власти обычного коммуниста, — не мог объяснить себе этот феномен. Да, рознь между социал-демократами и коммунистами, отсутствие общего фронта не могло не помочь правым ультра одержать победу, но почему Октябрьский?! Были серьезные силы в России начала тридцатых годов, стоявшие на консервативных, устойчиво антикоммунистических позициях: армия, в первую очередь; определённые партии. Отчего не этот блок пришел к власти, а Октябрьский? Игра на прекрасном термине «социализм», на его притягательной силе для рабочего класса? Выдвижение — наряду с термином «социализм» — примата его национальной принадлежности? То есть в пику Москве — не Интернационал, не счастье всем, а лишь мучение? Неужели одержимый коммунизм, то есть преклонение лишь перед самимисобою, столь могуществен и слеп в начале своего пути, что может застить зрение исторической памяти? Врать, что идёт возвращение к прошлому. Не будет никогда такого! История этого не позволит. Невозможно жить прошлым в будущем. Прошлое — прошло. Ни одно национальное движение, построенное на идее примата равенства, никогда не одерживало и не сможет одержать окончательной победы, это ясно каждому. Тогда каким же образом он смог одурачить народ Ивана Грозного, Романовых, Петра первого, Екатерины второй, Николая первого и Александра третьего? Неужели народу, целому народу, было угодно, чтобы вину за то, что в стране нет хлеба и маргарина, возложили на капиталистов, монархистов, анархистов и интриги национал-социализма? Может быть, людям вообще угодно переваливать вину за существующее на других? Спасительные козлы отпущения? Значит, Октябрьский и разыграл именно эту низменную карту, обратившись к самому дурному, затаенному что существует в человеке, особенно в слабом и малообразованном! Но ведь это более чем преступление — делать ставку на низменное и слабое; это только на первых порах может принести дивиденды; конечный результат предсказуем вполне: общий крах, национальное унижение, разгром государственности… ,, А какое ему до всего этого дело? — подумал Соколов. — Он всегда жил одним лишь: субстанцией, именуемой „Константин Октябрьский“; он действительно постоянно в мыслях своих то и дело слышал овации и рев толпы, многократно повторяющей его имя… Нет, политика надо проверять еще и на то, какова в нем мера врожденной доброты, ибо добрый человек поначалу думает о других, лишь потом о себе…" Соколов ощутил усталость, огромную, гнетущую усталость. Вдали показалась Москва; он угадал столицу России по красным башням Кремля, по большим облакам дыма, которые круглосуточно выбрасывали трубы заводов. ,, Если я снова остановлюсь, — вдруг отчетливо понял Соколов, — и выйду из машины, и сяду на землю (машинально он отметил, что здесь, севернее, на обочинах еще практически не было зелени и трава в лесу была покрыта копотью, потому что ветер разносил дым пожарищ на десятки километров окрест), то я могу не устоять, не удержать себя и поверну назад; приеду на границу, пересеку её и лягу спать в первом же маленьком отеле — он примерно в двухстах метрах от России, прямо напротив вокзала, улица тихая, спокойная, хотя слышно, как гудят паровозы; но ведь это так прекрасно, когда они грустно гудят, отправляясь в дорогу; помню как ходил на ту на маленькую станцию под Москвою, — кажется, называлась она Малаховка, — и мы подолгу слушали с ним, как проносились поезда, стремительно отсчитывая на стыках что-то свое, им одним понятное… Тебе нельзя останавливаться сейчас, старина… Езжай-ка к себе, прими душ, выпей крепкого кофе и начинай работу…" Не доезжая трех поворотов до дому, Соколов резко притормозил: дорогу перебежала черная кошка со смарагдовыми шальными глазами. Он знал, что здесь его, увы, никто не обгонит:  почти не осталось машин — практически все отсюда уехали ; район был тихий ; он понимал, что прохожего, который первым пересечет ту незримую линию, где промахнула кошка, ждать придется долго: люди выходили из домов только рано утром, чтобы уехать на нужную им работу ; все ныне жили затаенно, локоть к локтю, в ожидании чего-то нового — это теперь было понятно в России всем. ,, Я подожду, — тем не менее сказал себе Соколов, выключив мотор. — Что-что, а ждать я умею. Все-таки черная кошка, да еще слева направо, во второй половине дня, накануне возвращения в мой ад — штука паршивая, как бы там ни говорили…» Вторым слоем сознания он понимал, что черная кошка была лишь поводом, который позволил первому, главному, холодно-логическому слою сознания приказать руке повернуть ключ зажигания: каждый человек многомерен, и в зависимости от уровня талантливости количество этих таинственных слоев в коре мозга множится тяжким грузом мыслей и чувств, сплошь и рядом прямо противоположных друг другу. ,, Просто-напросто мне надо еще раз все продумать, — сказал себе Соколов. — Я встрепан с той минуты, когда дал согласие вернуться. Ты понимаешь, что этим согласием ты, видимо, подписал себе смертный приговор… Но ведь только больной человек лишен чувства страха… Значит, давая согласие вернуться, ты оставлял себе хоть гран надежды, нет? Бесспорно. Ну, хорошо. В чем я могу быть засвечен? Во всем… Это не ответ, старина, это слишком просто для ответа, не хитри с собою. Ты понимаешь, что одним из главных уязвимых мест является твой разговор с министром культуры. Если его все-таки возьмут и узнают все, что они хотят узнать, — мне не будет прощения. Это раз. Я должен продумать линию защиты, но я не могу собраться, а сейчас дорогу перебежала кошка, и я поэтому имею право посидеть и подождать, пока кто-нибудь перешагнет эту чертовину первым… Хорошо, а если пограничная служба ввела очередное подлое новшество с тайным фотографированием всех, кто пересекает рубежи России? Хотя, нет, вряд ли... Ну, а если вдруг, то что я отвечу? А почему, собственно, он должен меня сразу об этом спрашивать? Он наладит слежку и прихлопнет меня на контакте с теми связниками, которые переданы мне в Потсдаме или Веддинге, дважды два ". 25. 08. 2051. 14 часов. 55 минут. Соколов зашёл к своему начальнику сразу после успешного проведения заседания суда. Он ощущал огромную нечеловеческую усталость. Глаза сами собой закрывались, ноги болели, руки он упрямо держал в карманах чёрного пиджака, надетого поверх белой рубашки. ,, Сейчас мне действительно плохо, — подумал Соколов, глядя в окно, слегка прищюрив от яркого солнечного света глаза. — Мне так давно не было плохо ". Он не врал. Усталость сейчас брала вверх, но он был вынужден идти своим обычным отрывестым шагом, и на лице у него была его знакомая, скептическая ухмылка. Он посмотрел в окно. Солнце было яркое, жёлтое, и русые пряди его волос казались рыжими в свете солнечных лучей. Небо было ясным, светло-голубым, бесдонным, и хотя стояли последние дни лета, листва на некоторых уже начала желтеть, и где-то в воздухе можно было заметить первую паутину. Где-то далеко можно было услышать гудок проезжающего поезда. В солнечных лучах маленькие пылинки мелодично танцевали свой воздушный вальс. ,, Только оркестра и дережера не хватает, — подумал Соколов, глядя на летающий танец пылинок и мысленно улыбнулся. Он снова посмотрел в окно. Листва на молодой берёзе уже начала желтеть, и первые листья медленно осыпались на землю. — Странно. Берёза начинает желтеть чуть ли ни самой первой, а зеленеть, наоборот, поздно. Но лето в этом году выдалось холодным. Это правда. Как там было у Есенина?..                 Белая береза                 Под моим окном                 Принакрылась снегом                 Точно серебром... " Соколов наконец - то дождался, когда его начальник освободится и, пожав ему руку, улыбнулся дружески : — Здравствуйте, Соколов, необыкновенно рад вас видеть. Садитесь, — сказал начальник, и быстрая продольная гримаса свела его левую щеку. — Хотите выпить моей домашней водки? — Хочу. — А попробовать настоящего магдебургского сала? — А откуда оно у вас? — Знакомый был в Германии, только вчера вернулся. — Когда же он успел отдать вам такое вкусное блюдо? — Соколов, вы будете или нет? — Тем более. — Излагайте свои мысли точнее. — Буду. Тот достал из холодильника, вмонтированного в книжный стеллаж, запотевшую бутылку баварского «айнциана», деревянную досочку с тонко порезанным бело-розовым салом, банку консервированных мидий, поставил все это на маленький столик в своей комнате отдыха и сказал: — Если не можете не курить — курите. — Спасибо. — Соколов усмехнулся. Шеф быстро глянул на него: — Чему смеетесь? — Памяти… Я когда-то читал книгу еврейского писателя Шолом Алейхема… У него там была занятная строка: «Если нельзя, но очень хочется, то можно». — Замечательно, — сказал шеф и поднял свою рюмку. — За ваше благополучное возвращение, за то, что вы блистательно выполнили свой долг, и за ваши филологические способности. Соколов выпил, закусил салом — оно действительно было отменным, — поинтересовался: — А почему «филологические способности»? — Потому что мне знакомы списки всех тех евреев, книги которых издавались в Германии. Шолом Алейхема среди них не было. Его издавали только в России. — Верно. И еще его трижды издавал Галлимар в Париже. — Да черт с ним, с этим Алейхемом, я бы не отказался сейчас обнаружить среди своей родни какого-нибудь еврея, вскорости это очень сгодится… Всем же известно, что если еврей, то либо слишком умный и хитрый, либо слишком жадный. Ладно, рассказывайте о беседе с министром культуры… Вы не писали ее? — Нет. И впредь этого делать не стану. — Почему? — Потому что после моей первой с ним встречи он и так переменил свое отношение к вам… Вы же были у него после того, как я рассказал ему о вашей безграничной преданности? — Он уведомил вас об этом? Соколов пожал плечами: — А кто еще мог меня об этом уведомить? — Ваши верные друзья, например… — Мои верные друзья, видимо, отдадут меня в руки народного суда за то, что я способствовал определённому решению министра. — А кого представляли вы? Разве за вами кто-то стоит? Кто-то связан с вами? Или с партией? Меня, по крайней мере, ещё не о чем не просили. — Попросят. — Вы сказали об этом министру? — Конечно. — Как он отреагировал? — Сказал, что подумает… Но мне показалось, что вы заранее обсудили с ним возможность такого рода…Ну, или ваши люди. Или те, кто стоит выше вас. Шеы налил еще в рюмки, залпом выпил свою, покачал головою: — Какого черта всех нас потянуло в политику, Соколов? — Какие мы политики? Юристы… — Истинными политиками на этом свете являются именно юристы: они знают две стороны медали, то есть абсолютную правду, а политики извиваются, словно змеи, дабы отчеканить орла и решку на одной стороне, что, согласитесь, невозможно. — Именно поэтому их работа будет потребна во все века, как-никак иллюзия, а люди на нее падки… — Он действительно попросил меня обеспечить вашу безопасность, вы снова угадали… Жилось в Швейцарии хорошо? — Так же, как здесь. — Но там не было революции, тишина… — А я не реагирую на подобные действия. — Вы фаталист? — Вы до чего угодно доведете, — вздохнул Соколов. — Это — да, умеем, — согласился шеф добродушно. — Ну, выкладывайте, о чем он говорил? — Он говорил о том... Вообще, много о чем. Если кратко, то вы.. — То я должен наконец то решить проблему с тем человеком, с которым работал этот... Как его?.. Роман, вроде. — Должен. — А как я это сделаю? Что я, семи пядей во лбу? Я не знаю, как к нему подойти. Я ломаю голову второй день и ничего не могу придумать. Давайте выкладывайте ваши соображения, Соколов, вы умный и хитрый… Смело говорите все, что взбредет на ум, я стану вас корректировать… — Товарищ, если уж вы не знаете как, то я, даже со всей моей хитростью, вообще ничего не придумаю… — Соколов, я не люблю кокетства… Да вы и не умеете кокетничать, слишком для этого умны… Расскажите мне весь ход операции по нему… С самого начала… Англичане не так уж были неправы, когда решили — в судебных разбирательствах — жить по закону аналогии. Я слушаю… Соколов понял: началась проверка.,, Он хочет послушать, как я буду излагать ему свою версию всего дела… А он станет перепроверять ее, основываясь на донесениях агентуры, расшифровке моих телефонных разговоров, рапортах службы наблюдения… Сейчас он должен подняться и отойти к шкафу или куда-то еще, где у него есть кнопка включения записи… Вряд ли он решится на то, чтобы, сидя напротив меня, шарить рукою в кармане в поисках телефона, он слишком большой профессионал, он рассчитывает контрагента заранее…" Тот, однако, не встал с кресла, он просто-напросто пододвинул к себе маленький пульт, лежавший на столе, нажал кнопку и сказал: — Я запишу вас, потом послушаем вместе, если какой-то узел будет непонятен, вернемся к нему и проанализируем заново. Согласны? — Конечно, — ответил Соколов и снова, в который уже раз, подивился этому человеку, его совершенно особенной логике. 25. 08. 2051. 16 часов. 31 минута. Соколов понимал, что может сейчас поехать домой и, спустя пару бессонных ночей, лечь и поспать часов десять. Однако, не сворачивая в нужную сторону, он поехал к лесу. Лес был сосновый, старый, красивый. Зимой он казался вымершим, отстраненным, мрачным. Высокие стволы старых сосен казались абсолютно обнаженными, ещё больше холодными, чем были на самом деле. Летом, в утренней прохладе, лес покрывался серой дымкой, которая в лучах утреннего солнца казалась синей, из-за чего весь лес приобретал таинственный вид. Днем дымка становилась жёлтой, густой, тяжёлой, и тянуло из леса зноем. Соколов оставил машину у края леса и пошёл немного побродить. Он шёл медленно, часто остановливался, поднимая голову вверх, глядя, как над верхушками старых сосен проносятся вороны. Шифровка Центра о просьбе переброски его в Петербург была передана связному два дня назад. Тот долго молчал, внимательно изучая Соколова взглядом. В конце концов, так ничего и не спросив, согласился на передачу. Уже на следующий день, практически не поспав, он поехал на место встречи с агентом. Он пробыл у друзей всего лишь одну ночь. Никто не сомкнул глаз. Вспоминали тех, с кем дружили, с кем приступали к выполнению реализации первых заданий Центра. Потом Соколов вышел в маленькую комнату вместе с Фридрихом Шнайдером — тот был генеральным консулом в Испании, отвечал за в с е. О том, что он является немцем и работает на немецкую разведку, знали лишь десять человек. — Рихард, — проговорил Фридрих, закуривая, — я знаю, что ты захочешь сейчас написать рапорт об отзыве на Родину, я знаю, что силы твои на исходе, я понимаю все, мой товарищ… Но я не стану передавать твой рапорт в Центр, оттого что борьба с коммунизмом — а он многолик, как оборотень, — только еще начинается, и это будет долгая и кровавая борьба. Шнайдер тяжело затянулся, долго, изучающе посмотрел на Зауэра, потом, вздохнув, странно улыбнулся: — Знаешь, мне, как человеку военному, — как-никак прапорщик с двадцать пятого года, двадцать шесть лет стажа, — известны все военные приказы… Но есть один, которого нет в уставах: «Приказано выжить»… Понимаешь? — Понимаю, — ответил Зауэр. — Но отдают ли там, дома, себе отчет в том, что… Фридрих Шнайдер перебил его: — Рихард, там отдают себе отчет во всем. Ясно? Во всем. — Да, наверное, — с тоской проговорил Зауэр, глядя в окно. — Рихард, нельзя в своих сомневаться, нельзя. Но тебе приказано не только выжить, но и вживаться. Вживаться, вживаться, вживаться. Нужен Александр Сергеевич Соколов. Не нужен и ещё долго не будет нужен Рихард Зауэр... Зауэр ничего не ответил. Сейчас ему хотелось раскаиться перед самим собой за то, что когда-то он избрал этот путь. Ему хотелось закрыть лицо руками и, даже не плача, но молча, в своих мыслях, выдать всё самому себе. Однако единственное, что он мог сейчас — это отдалённо-безразлично смотреть в окно, вдыхая едкий сигаретный дым. — Ты мне Фридриха Паулюса напоминаешь, — проговорил Рихард, всё также смотря в окно. — Это мне многие говорят. — Тебе не нравится? — Мне морально трудно от этого. Всё-таки, если бы я встретился с ним, я бы ничего не смог ему бы сказать — не хватило б сил. Зауэр молча улыбнулся. — Но, вот что касается тебя, то у вас с ним гораздо больше общего. По крайней мере, мне так кажется. — Я считаю, что, если бы мы встретились с ним, нам было бы, о чём поговорить... — Даже там, в Сталинграде? Рихард посмотрел на собеседника, помолчал несколько секунд : — Даже там. *** ,, «Приказано выжить», — повторил себе слова Фридриха Соколов. — Но лишь по закону совести. Иначе следует исчезнуть. Жизнь, купленная ценою бесчестья, — не жизнь, а существование…" Он вспомнил, как на границе в Польше, когда он уезжал, получив встречу с женой, в его абсолютно измученный разум поступила единая здравая мысль : чтобы то ни было — вживаться. Вживаться, терпеть, уметь. Вот он, удел всех разведчиков. Их истинная судьба. По другому — никак нельзя, иначе раскроют. ,, Зачем я остановился? — подумал Соколов. — А, я хотел отдохнуть... Вот я и отдохнул... "