«Награда для Вождя Пролитариата».

27. 08. 2051. 13 часов. 13 минут. — Вам нужна девка. Хорошая девка. Вы каких любите? Худых или рубенсовских? — Я в психотерапию не играю, доктор. Я не болен. Я все время хочу спать, но когда ложусь – сна не получается, устал. И девки не помогают. – Убеждены? – Убежден. – Значит, не нашли пару. Вас что - то в них раздражало. Девка обязана быть гармоничной – тогда вы устанете: от гармонии устают больше всего… Понаблюдайте за собой в музее: после третьего зала вам нестерпимо хочется спать, но чтобы не казаться нуворишем, вы пялите глаза на картины и подолгу читаете имена художников на металлических дощечках, чтобы хоть как то спастись от зевоты. Разве нет? – Я живопись люблю… – Это как же вас понять? Вы – исключение? Вы не зеваете в музее? – Не зеваю. – Сие анормально. Все люди хотят спать в музеях. А вы еще говорите: «не псих». Все – в той или иной мере – клинические психи, только некоторые умеют притворяться. ,, Надо продержаться еще неделю, – подумал Соколов, – через неделю я сяду на пароход и там сразу же усну, и кончится этот ужас. Только бы он дал мне сейчас что нибудь посильней – иначе я сорвусь, ей богу, сорвусь…" – В английской аптеке мне сказали, что появился «препарат сна» – гарантия от бессонницы. – Вы еще верите гарантиям? – доктор хохотнул и, приподняв веко левого глаза, перегарно задышал в лицо пациенту. – Вниз глядите. На меня. Влево. А теперь направо. ,, Если бы я только мог сказать ему всю правду... Он же не знает о моей истинной работе, о Настеньке, о сыне... Никакие девки тут не помогут... Мне только хуже от этого станет... Нет, надо уезжать отсюда. Уезжать любыми способами, любыми путями, но вырваться отсюда. Вырваться за пределы этой страны и больше никогда сюда не возвращаться. Да только кто тебя отпустит, Соколов? Когда за тобой следят; ежедневно, ежечасно следят... Твой резкий уезд явно даст знать, что ты что-то скрываешь. И тогда — все. Конец ". — Поймите, доктор, — медленно заговорил он, открывая глаза и часто моргая. — Единственное, что мне нужно — это просто хорошее снотворное, чтобы поспать хотя бы десять часов. Все. О большем я вас и просить не смею. — Соколов, ну вы же сами таким образом гробите свое здоровье. Поймите и вы меня : вы — мужчина, вам необходима... Когда, кстати, последний раз у вас была... половая близость? Вы извините, если я этим задеваю личные границы, но и вы должны понимать меня. Тот горько усмехнулся и посмотрел на врача, не убирая чёлки с глаз, из-за чего те казались чёрными : — Прелюдия или сам половой акт? — Сам половой акт. — Честно? — Ну, хотелось бы. — Десять лет назад. — Соколов, ну сейчас не время для шуток. — Если бы я шутил... Может, двенадцать. Уже точно сказать не могу. — А вы говорите, что с вами все в порядке. — Я такого не говорил. — Ну, думали, в конце концов! — нервно ответил врач. — И даже в мыслях не было. Доктор ничего не ответил, быстро отмахнувшись, и, сев за свой рабочий стол, мрачно начал выписывать необходимый — по его мнению и решению — рецепт. 27. 09. 2051. 13 часов. 25 минут. ,, Что ж он настолько нервный? Хотя, врачи практически все такие. Работа нервная, забирающая слишком много сил, терпения, умения держать себя в руках... У меня — тоже. Только отличает нас один важный момент : я умею не показывать правды. Я ведь вру... Я ведь вынужден это делать. Врать почти всем подряд. А когда я вообще последний раз говорил правду? Когда я вообще последний раз был собой? Видимо, до первой мысли о том, что хочу стать разведчиком... А когда я впервые так подумал? Лет в семь, что-ли... Да, в семь. Неужели я уже тогда изменился? Бесспорно. Появились новые мысли, новое желание. Кто ж знал, что обычное желание, спустя года, станет абсолютной жестокой реальностью? И ведь никому не говорил о нем. И никому в голову не придёт, что обычный человек так вынужден страдать, платя этим самым страданием за выполненное когда-то желание. Я ведь просто молча шёл к своей мечте. Только правильно ли ты сделал, что исполнил эту мечту? Возможно, да. Ну, если это произошло, значит все верно? Значит, получается, так и должно было случится? Или же это жестокая шутка судьбы? Ирония судьбы, ей богу... " 17 часов. 18 минут. Слушая последнюю речь подсудимого по поводу совершенного дела, Соколов, мрачно глядя сквозь сонную дымку на глазах на присутствующих в зале, подперев голову рукой, медленно продолжал подсознательно думать о контактах с Финляндией и Бельгией. Больше ему ничего не нужно было говорить сегодня, рабочий день, по идее, закончился, но нормы этикета и внутренние принципы заставляли дождаться окончательного вынесения приговора. ,, Как-же он отчаянно пытается доказать свою невиновность... Что ж ты так дрожишь, глупый? Тут все ясно как божий день, нечего доказывать. Тот редкий случай, когда все понятно с первого раза... " Он заставил себя поднять голову, выпрямиться, сжав зубы, чтобы не издать ненужных звуков, и, незаметно разминая затекшие мышцы и пальцы, не спеша продолжил думать о своём задании. ,, Тут даже я не знаю, что делать дальше... Сил у меня почти не осталось, времени на восстановление — тоже. Центр уже очень скоро затребует адреса, явки, пороли, имена людей, с которыми я должен был выйти на связь... а у меня ничего из этого не готово. Почти ничего. Я до сих пор не могу понять, почему именно через Октябрьского они приказали мне наладить контакт? Финляндия и Бельгия — это не те страны, с которыми у России ужасно крепкие отношения. Причём тут вообще он? Возможно, они хотели, чтобы я узнал что-то и от него. А что я должен узнать? Страна восстанавливается, никто не собирается на неё нападать, никаких важных таин у неё нет. Нет, в принципе, в Кремле всегда будет то, на что интересно будет посмотреть... Но неужели они думают, что я могу спокойно зайти в кабинет вождя и взять там все, что хочу? Нет, ну они же не идиоты, в конце концов... А что, если мне выйти на министра иностранных дел в Бельгии через министра иностранных дел здесь, в Москве? Хотя это тоже может привести к провалу, ведь с министром культуры меня уже заметили... И не факт, что они просто так оставили это дело. Хоть Октябрьский мне и пообещал, что все будет хорошо, что волноваться мне не нужно... но я не должен верить его словам, верно? А что, если он хочет, чтобы я ему не верил? Хотя вряд-ли. Не думаю, что у него есть достаточно времени, чтобы играться со мной. Он вождь, в конце концов. А что тогда с Лерой? В принципе, ничего. Она — обычная девушка, очень интересная в общении... И она не поддерживает идеи коммунизма. Она не коммунист. Она никогда им не была. И хоть она умеет хранить чужие секреты, я же не могу рассказать ей о себе всю правду о себе? Ну так ведь нельзя, Рихард! Нельзя не верить всем подряд. Надо же как-то жить. Хотя, в твоём случае будет правильно сказать : «выживать»... Но, если уж совсем остаётся без вариантов, то придётся рассматривать её как возможного связника между мной и Германией. Вернее, мной и Центром". *** Октябрьский — 1. (Москва, Россия, 2043) Небо и вправду было пепельным. Оно было одного цвета с песчаными дюнами, с морем, и поэтому трудно было догадаться, рассвет сейчас или сумерки. И небольшая вилла тоже казалась пепельной, словно бы рисованной размытой акварелью в манере северонемецких мастеров конца восемнадцатого века, и эта иллюзия ушедшего века была бы абсолютной, если бы в доме не гремел джаз, время от времени разрезавшийся высоким, серебряным звуком горна. Двое выпускников университета – Слава и Юра ( как их величали бывшие одногрупники) , сидевшие на застекленной веранде, разглядывали танцующих, отхлебывая пиво из грубых глиняных кружек. – Как лихо оттанцовывает этот Октябрьский! – сказал Юра. – Скотина… – Зачем так грубо? – улыбнулся Слава. – А я люблю его. – В самом деле? – В самом деле… А ты? – Завидую. Я завидую ему. Но очень добро, без зла. Порой с недоумением. – Почему? – Так… Не интересуется женщинами, а они летят к нему, как мотыльки на огонь; не умеет фехтовать, а выигрывает бои; посещает ваш дискуссионный кружок, а кутит на те деньги, которые ему присылает чрезвычайный и полномочный папа. Базарит за идеальную жизнь в политике коммунизма, — он поперхнулся пивом от смеха, — возномнив себя новым Марксом, гад... Шикарный, красивый, смазливый, суется, хер пойми зачем, а бабам это кажется геройством. Они готовы у его ног лежать, как верные сучки. – Это хорошо или плохо? – Занятно. Вообще-то он может позволять себе оппозиционность. Папа переводит ему столько денег, что не страшно побаловаться оппозицией. – Будь себе на здоровье и ты оппозиционером… – Я не могу. Мне никто не переводит денег. Я должен быть с клубом, а не против него… — Сильные мира сего не всегда состоят в одном клубе, – сказал собеседник. – Клуб против клуба – это не страшно; страшно, когда в клубе сильных появляется отступник. Да и не пойду я к нему. Ты хочешь, чтобы я так в открытую к нему подошёл, признал идеи этого чертого коммунизма действительными и вступил в ряды будущей партии?! Да он только этого и ждёт. Если я — открытый отступник, соперник — так позорно признаю свое поражение, он поймёт, что может абсолютно все. Он победит, а первая маленькая победа слишком ярко и сильно горит, заставляя двигаться к своей цели уже не ради других, а ради своих собственных тараканов в голове и принципов. — Ну так что ты до сих пор тут вертишься, раз так яро ненавидишь коммунистов? Езжай в Америку, в Европу... Будь тем, кем ты хочешь быть. Ты же капиталист, да? Тот упрямо баднул головой : — Я уже сам не знаю... Может и да, а может... Вообще, последнее время я больше смотрю в сторону демократии... Ну, там, свобода слова, индивидуальность личности, социализм... Напарник лишь закатил глаза : — Слушай, ты хоть немного в политических идеологиях разбираешься? — Что не так опять? — Социализм — одно из направлений коммунизма. Они рядом стоят. Демократие — это власть народа. А свобода слова и индивидуальность личности — характеристики идеологии либерализма. Ну, или же её самые главные, пожалуй, моменты. Тот пожал плечами от беззвучного смеха, на что говоривший с досадливой обидой отвернулся : — Что вам всем эти либералы сделали? Нормальные люди. По крайней мере, в разы лучше коммунистов. Они, хотя бы, ценят индивидуальность человека, говорят, что каждый — уникален и неповторим по своей натуре. Это же лучше, чем говорить, что ты один — никто, а весь народ — это мощь. Равенство... Какое, к черту, равенство? Невозможно абсолютное равенство. Такого не будет никогда. Потому что всегда кто-то будет против этого, потому что всегда кто-то стоит выше. Умнее, богаче, красивее — без разницы. Главное, что разница всегда будет. Она существовала с самого начала зарождения нашего человечества. Она нас отделила от животных, а потом, живя племенами, люди также продолжали быть разными. — Феминизм — это прекрасно... — Ты дебил? Причём тут феминизм? — Сейчас это слово незаслуженно стало чуть ли не ругательством, хотя в Совке к этому относились нормально. Я имею ввиду, что феминизм — это прекрасно, особенно, если ты — диктатор и тебе на заводах нужно много рабочей силы. — А, ну с этой стороны — да, логично. — А тебе бы поскорее определиться со своей идеологией. — Что ты так нервничаешь из-за этого? — Да потому, глупая твоя башка, что ты сам себе роешь могилу. Ты, не имея своих политических взглядов, лучшая находка для очередного фанатика. Он же умеет находить подход к людям. Каким-то способом, более долгими путями, но он сумеет заставить тебя поверить в превосходство коммунизма. И не только поверить, но и благотворить его. Обожать Ленина, Сталина... Они станут для тебя богами, а он — твоим новым хозяиным. На похоронах Сталина погибло 1500 человек. Людей было дохрена, они просто убивали друг друга. Все хотели увидеть своего вождя в последний раз, ведь без этого не представляли жизни... Ты этого хочешь? Хочешь стать таким же фанатиком, как и он? — Ну, а вдруг он не фанатик? Вдруг он абсолютно трезво смотрит на вещи? Да и не похож он на идиота. — Идиот и фанатик — разные понятия, — он поднялся и быстрыми шагами прошел взад-вперёд по веранде, после чего снова сел на свое место. — Фанатик не фанатик, идиот не идиот, — какая разница?! Неважно, кто он! Важно, что он упрямей любого барана. Мы учились вместе с ним четыре года! За это время я понял одно : он угробит свое здоровье и нервы, он угробит людей на своём пути, но он дойдёт до своей цели! Сама его жизнь позволяет ему это. Ты посмотри сам : внешность у него потрясающая, тут даже я не могу об этом не сказать, голос приятный, говорит красиво, умно. Любимчик, одним словом. А таких всегда любили, во все времена. — Ну, тут ты, конечно, прав... — Поэтому, давай, дружище, — он тяжело вздохнул. — Определяйся ты со своими политическими взглядами и, если жизнь в России не мила, езжай куда-нибудь в Европу. — Ну, а что насчёт... – Ты убежден, что клуб не прощает отступничества? – Конечно. Во всяком случае, я так думаю. – Но ты еще не член нашего клуба, – заметил тот. – Я желаю тебе вступить в наш проклятый, скучный и дряхлый клуб как можно скорее. Ты его видишь снаружи, и он кажется тебе прекрасным, а мы рождены в нем и знаем, что он такое изнутри. – Ну и что же он такое изнутри? Объясни мне, плебею, ты – сын министра. – Я не силен в словесной агитации. У тебя крепкие челюсти, ты войдешь в клуб: нашим старикам нужны свежие кадры. — Там он с твоей в соседнюю комнату пошёл. — Чего?! Где? — Да вон, сам посмотри. — Ах он сука, — тот резко вскочил с места и убежал с веранды. Друг засмеялся и, допив напиток, потянувшись с хрустом, поднялся, медленно пошёл вслед за убежавшим. Он и подумать не мог, что, спустя восемь лет, когда этот самый «фанатик» придёт к власти, полноценно совершив революцию, его отношение к коммунизму будет абсолютно другим, и в коммунистической партии будут приветствовать его как одного из самых лучших участников коммунистического движения.