«Награда для Вождя Пролитариата».

*** Октябрьский — 2 ( Март, 2047 год) Приход весны ощущался лишь в воздухе. На голых ветках мокрых деревьев то и дело пронзительно кричали голодные грачи. Снег лежал плотный, грязный, в некоторых местах даже сливаясь с серыми лужами скользкого асфальта. Небо было высоким, белым, и лишь изредка можно было увидеть и почувствовать на лице бледно-желтые лучи весеннего солнца. Трава везде оставалась ещё прошлогодней, грязно-зелёного оттенка. То и дело под ногами слабо хрустели темно-коричневые листы клена, которые смогли каким-то чудом сохранится за целую зиму. Из парадного большого, старого, но ещё хранившего свою красоту дома, вышел мужчина 38-ми лет и, почему-то постоянно оглядываясь назад, задирая голову вверх, на самые последние окна дома, под крышей, быстрым шагом пошёл к небольшому скверу, параллельно стараясь удержать равновесие на скользком, мокром асфальте. Хоть путь от дома до сквера занимал от силы минут семь, мужчина сильно задержался и, ругаясь то-ли на самого себя, то-ли на весь окружающий его свет, наконец остановился посередине главной дороги старой аллеи, презрительно разглядывая свой внешний вид.,, Проклятая слякоть... Терпеть не могу, — сквозь зубы ругался мужчина, отряхивая мокрые штаны и часто шмыгая носом, — и не подумают даже как-то позаботиться об этом... Нет же, на обычных граждан нам наплевать. А вот богатым особам — пожалуйста, все самое лучшее... Мрази... " За этим делом мужчина не заметил, как неподалёку от него остановилась машина чёрного цвета, из которой вышла женщина 50-ти лет. Одета она была далеко не по погоде и явно куда-то спешила, потому что, только выйдя из машины, начала тревожно и внимательно оглядываться по сторонам. Заметив мужчину, она окликнула его :,, Глеб Александрович!" Мужчина поднял голову и, смахнув с глаз чёлку, поняв, кто его зовёт, сразу же изменился в лице и подошёл к женщине : — Добрый день, Светлана Алексеевна, — поздоровался мужчина, пожимая той руку. Женщина приветливо улыбнулась и слабо (видимо, сильно стеснялась) пожала протянутую руку в ответ. — Какие у вас руки холодные... Хотите сходить кофе попить? Я угощаю. — Я бы хотела, — робко, но с наростающей решительностью начала женщина, — сразу, как говорится, к делу. Я хочу увидеть сына. — Вы действительно считаете, что сможете ему помочь? Светлана Алексеевна, я не хочу этим оскорбить вас, но поверьте, что пытались уже многие, но результата нет никакого. — И именно поэтому вы нашли мои данные и связались со мной. Глеб Александрович, я, может быть, не самая прогрессивная личность и я понимаю, что не смыслю так хорошо в вашем деле, но для меня, в первую очередь, важна не сама революция, не.. — Вы, получаете, уже знаете? — Ну конечно. Уже половина России только и говорит о вас. Я всегда сторонилась политики, но тут, когда с каждым днем об этом говорят все громче и чаще, даже я не могу стоять в стороне. — Нам всем, — мужчина откашлялся, — очень важен и нужен хороший результат нашего общего дела, поэтому мы.. — Глеб Александрович, — перебила его женщина. Тон её голоса был тихим, немного сиплым от мороза, по-своему ласковым и печальным, какой бывает у любящих матерей, когда речь заходит об их детях, — для меня, как для матери, в первую очередь, важно состояние моего ребёнка. Да. Да, и, пожалуйста, не смейтесь. Настоящая мать, в первую очередь, живёт не только тем, что вложила в свое дитя, но и тем, что вкладывается и после. Думаю, если бы у вас были дети, вы бы меня поняли. — Я и не думал смеяться, Светлана Алексеевна. Раз уж вы хотите прямо сейчас его увидеть, пойдёмте. Они оба быстрым шагом направились к выходу из сквера. Женщина продолжала свои объяснения : — Вы бы знали, сколько было вложено страданий и беспокойств, чтобы после радоваться на своего сына. А теперь, право, больше страха, чем радостей... Все боишься за него, все боишься. — Всё от воспитания зависит, — сухо заметил Глеб Александрович. Видно было, что разговор этот ему не нравился. — Да, ваша правда. Но страх ведь все-равно есть... — Чего же вы так боитесь? — Ну как-же... Много чего. И не только того, что он уже в том возрасте, когда чувствуешь себя особенно свободным, но и потому, что он один, в другой, чужой стране и делает свое, великое дело. Остаётся только надеяться и молиться, чтобы дело это его было лишь на благо другим людям. — Константин Октябрьский знает свое дело и единственное, чего он хочет — это общего блага и счастья для всех. Услышав эти слова, женщина сконфуженно промолчала. — Не согласны? — спросил Глеб Александрович. — Для меня он никогда не был Константином Октябрьским... Он для меня, в первую очередь, сын, мой сын, и я буду любить его, в первую очередь, как сына, несмотря ни на что. — Это ваш любимец, — усмехнулся Глеб Александрович, — я понял. — Он всегда был единственным ребёнком в семье, поэтому мне не с кем его сравнивать. Для меня он — лучший во всех отношениях. — Для нас — тоже. — Для кого именно? — «Нас», его партийных товарищей. — Больше всего я боялась, что он, уехав в другую страну, начнёт какую-то политическую деятельность... Он ведь все свое детство рвался жить в Россию, но я и подумать не смела, что он начнёт такое... дело. Он ведь всегда был жутко упрямым. Его невозможно было уговорить, ежели он сам этого не хотел. — Вы уважаете его как лидера? — Я больше боюсь за него. Ведь сколько врагов можно себе нажить, ведя подобный образ жизни... — Врагов у него достаточно, но он бы не был собой, если бы отважно с ними не управлялся. — Боже мой... Мне даже слушать о таком страшно, а уж представлять — тем более!.. Слава Богу, что он, все-же, живёт один. — В каком смысле? — Ну, что у него нет жены и детей. Муж должен много времени уделять семье, жене — особенно. Но, как видно, мой Костя не для семейной жизни создан. Ну, как знать, может, ещё кого-нибудь и найдёт, спустя время!.. — Да, насчёт этого... — мужчина остановился, опустив голову. — Светлана Алексеевна, он не может просто так найти себе кого-то... другого... — То есть? Что значит :«кого-то другого»? У него уже кто-то был? Или есть? Но если есть, то это ведь замечательно! Только почему я не знаю об этом? Мне он ничего не говорил... — Я и сам об этом только неделю назад узнал... Он женат, Светлана Алексеевна... И у него есть дети... Двое, мальчик и... девочка. Женщина резко вздохнула холодный воздух, будто собиралась кричать. Но она не закричала. Она лишь молча, своими большими голубыми глазами, такими же, какие были и у её сына, смотрела на собеседника, будто дожидаясь объяснений или, хотя-бы, некого завершения этой истории. — Он женился четыре года назад. Я до сих пор не знаю, сделал ли он это потому, что действительно влюбился и полюбил, или потому, что просто хотел, чтобы от него отстали с вечными расспросами о том, когда он уже найдёт себе даму сердца. Но, думаю, если бы он женился только ради того, чтобы прекратились расспросы, то вряд ли бы у них — его и его супруги — родились дети. Ладно ещё один ребёнок, бывает. Но тут двое. Явно, что это произошло не от балды. — Я... Да как-же это так... Ты... Вы хоть что-то ещё знаете? — Совсем немного, на самом деле. Знаю, что до рождения девочки у них все было, более менее, спокойно. Конечно, были постоянные споры, что, мол, ты мало уделяешь времени семье, тебе твои встречи и съезды важнее, чем я и сын... Ну, в основном, все скандалы начинала его жена. Он по началу терпел, потом тоже начинал срываться, хотя до последнего держал себя в руках. Однако, когда у них появился сын (первый ребёнок), то ихние отношения, видимо, немного улучшились. Я и не думал, что он может быть таким ласковым и заботливым в отношениях с детьми. Но такие моменты были крайне редко. В основном, он вёл себя с ним очень строго и холодно, что, как вы уже поняли, опять-таки не нравилось его жене. На самом деле, та ещё истеричка была... Вроде глянешь на неё в обществе — прекрасная, обаятельная, умная, понимающая девушка. И даже не скажешь, что мать двоих детей. А посмотришь на неё дома, когда она начинала очередную истерику — ничего, лишь эгоизм, тщеславие, тупоумие... Когда родилась девочка, стало ясно, что брак сходит на «нет». Она уже истерики не закатывала, но могла по две недели с ним не разговаривать. Ну и спала теперь отдельно, куда же без этого, мол, не дай Бог, рожу от тебя ещё одного ребёнка, а после смотреть на него не смогу всю жизнь, потому что буду видеть в нем только тебя. А аборт она не делала, потому что... Там мутная какая-то история, но она, вроде бы, из какой-то очень религиозной семьи, и ей вдолбили в голову, что аборт — это великий грех, поэтому, если ты это сделаешь, то не будет тебе прощения. Ну, вся вот эта ересь. Словом, закончилось все тем, что... она от него ушла. Значительно недавно. Детей тоже забрала с собой. Он именно после этого сам не свой стал. Поэтому я вас и позвал. — Час от часу не легче, — проговорила женщина. — Хорош мальчик, нечего сказать... — Ну, она тоже хороша. — Да причём здесь она? Женщину любить надо, которая, между прочим, любит тебя и твоих детей. Да и не только женщину... Если решил жить с любимым человеком, нужно разделять и его участь, иначе не следует и жить вместе начинать. — Вы лучше... скажите об этом ему, Светлана Алексеевна... Может, вас он послушает. И я очень надеюсь на это. Да и не только я. Женщина больше ничего не сказала и вошла в тёмное парадное. Шла она быстрым, решительным шагом. Хоть в ней сейчас и боролись материнская тоска и нежность и злость, она понимала, что тот, к кому она сейчас идёт, несмотря ни на что, нуждается в поддержке, заботе и ласке, пускай он сам об этом и не говорит. Она понимала, что какой бы значительной фигурой её сын не был для общества, в первую очередь, он был человеком, таким же обычным человеком, как и все остальные, и ему тоже не были чужды эмоции и чувства. Дверь долго не открывали. Женщина продолжала терпеливо стоять, дожидаясь хоть каких-то действий. Она понимала, что позвонить сыну не может : тот уже давно сменил номер телефона. Видно было, что он очень постарался отгородить себя от той, прошлой жизни и начать новую, сугубо индивидуальную. Сделал он это ради того, чтобы ему не мешали с его главным делом или ради того, чтобы просто перестать общаться со своей семьёй, женщина не знала. Наконец, услышав с той стороны быстрые мужские шаги, она отошла назад. Дверь решительно открыли. На пороге, однако, стоял неизвестный ей юноша 25-ти лет. Взгляд у него был презрительно-вопросительным и, в тоже время, непонимающим. Он, видимо, хотел что-то сказать или спросить, но, оглядев женщину с головы до ног и, что-то резко и отчётливо то-ли поняв, то-ли вспомнив, посторонился, давая той пройти, бросив лишь краткое :,, Проходите, он дома". Как только женщина вошла в квартиру, юноша тотчас же схватил свое пальто и, мигом обувшись, шмыгнул на лестничную площадку, параллельно захлопнув за собой дверь. Все произошло настолько быстро и неожиданно, что в ушах ещё пол минуты стоял неприятный звон. Пожав плечами, женщина медленно прошла в глубь коридора квартиры. Внезапно из соседней комнаты послышалось такие же быстрые мужские шаги, и, открыв дверь, на пороге показался мужчина тридцати лет. Он поднял голову и сразу же замер на месте, широко раскрыв свои прекрасные, холодные, голубые глаза. Он так и продолжил стоять, держать одной рукой за ручку двери. Чувствовался от него лёгкий, едва ощутимый, запах перегара. Наконец, будто набравшись сил, он проговорил :,, Мама?.." *** 28. 08. 2051. 16 часов. 35 минут. — «Во мне теперь очень тихо и пусто, как в доме, когда все ушли и лежишь один, больной, и так ясно слышишь отчётливое, металлическое постукивание мыслей»`...Нету больше той дерзости, которая была мне свойственна где-то в семнадцать лет, нету такого ярого желания добиться своей цели. Ничего этого больше нет. Есть только холод, контролирующий каждый мой шаг, не дающий даже думать о том, о чём мне хочется думать на самом деле. — Это происходит со всеми разведчиками, Саш. Нам приходится не только играть ту роль, которую приказано было играть, но нам запрещено даже думать о своей настоящей личности. — Но ведь ты, живя здесь и сейчас, помнишь себя настоящего? Ты помнишь, что на самом деле ты не Коля, а Генрих? Что твой истинный дом — это Германия. — Конечно помню... Разведчик это помнит как никто другой. Разведчик, забывший свою истинную личность, может перестать считать себя разведчиком. Любой человек — загадка, а разведчик — тем более, потому что он играет сразу несколько ролей. — «Человек — как роман : до самой последней страницы не знаешь, чем кончится. Иначе не стоило бы и читать...» `` — Так-же, как и человеческое счастье. Ты сам помнишь, когда в последний раз был счастлив? — Я точно могу ответить за счастье других известных мне людей. — Ну а ты? — Я не знаю. Возможно, это было ещё тогда, когда я мог быть с женой. Я чувствовал её тепло, её любовь — пусть ещё детскую, наивную, — но любовь. Настоящую любовь. Я просто был там, где хотел и с кем хотел, и я был счастлив... *** Соколов — 5 ( Лондон, Англия. 2049 год) — Здравствуйте, я ваш следователь, меня зовут Роберт Клайв Макгрегор. После того как мы проведем цикл допросов, вы вправе вызвать адвоката: если бы вы не были тем, кем были, мы бы дали вам право пригласить любого адвоката уже на этой стадии следствия. — А кем я был? — поинтересовался Зауэр. — Мы располагаем достаточной информацией о вашем прошлом. Суть следствия заключается в том, чтобы во время нашего диалога окончательно расставить всё точки над «i». — Могу я задать вопрос? — Пока мы не начали работу — да. — Вы назвали свое имя, но я не знаю, какую страну вы представляете… — Я представляю секретную службу Великобритании. Удовлетворены ответом? — Вполне. Благодарю. — Фамилия, имя, место и год рождения? Зауэр готовился к такому вопросу, он понимал, что все зависит от того, кто, где и как будет произносить эти, казалось бы, столь простые слова, но, услыхав их, ощутил растерянность, не зная, что ответить… …Приученный четырнадцатью годами к тому, чтобы анализировать, рассматривая и оценивая с разных сторон не то что слово, но даже паузу, взгляд и жест — как свой, так и собеседника, — Зауэр был убежден, что своим, вернись он на Родину, и отвечать не придется, там все знают… Однако во время морского, столь страшного путешествия с теми людьми он раскрепощенно, с душащей обидой и презрением разрешил себе наконец услышать тот вопрос, который жил в нем начиная с двенадцатого года его работы, после определённого процесса над внешней политической разведкой; ,, А, собственно, кто теперь знает обо мне, если все те, кто знал меня с первых дней моей работы в Центре — давно мертвы?" В тридцать седьмом, когда один за другим исчезли те, кто помогал ему, кто поддерживал абсолютно все его начинания, он ощутил зябкую пустоту, словно окончательно оборвалась та связь, связывавшая с изначалием; с осени сорок девятого люди из Центра вообще перестали выходить на него. Начало революционных действий в России он принял трагично, много пил, искал оправдания: объективные — находил, но сердце все равно жало, оно неподвластно логике и живет своими законами в системе таинства под названием «Человек». …Куда бы я отсюда ни бежал, сказал он себе тогда, понимая, что в который уже раз оправдывает себя, вымаливая у себя же самого индульгенцию, меня всюду будут воспринимать как того, кем я стал…русским. Но только они не знают, что своим русским я не русский. Я лишен права сказать, кто я на самом деле, потому что враги начнут кампанию. Ну ты, сказал он себе, восстановившись в Испании, сейчас надо сделать все, чтобы вернуться — нелегально — домой. И уничтожить там тех, кто предал прошлое. Это высшая форма преступления — предательство прошлого. Такое не прощают. За это казнят… Ты способен на это? Или ты трус, спрашивал он себя требовательно, с бессильной яростью. — Я не стану отвечать на ваш вопрос, мистер Макгрегор… Тот кивнул, закурил, пододвинул Зауэру «Винстон», записал ответ в лист протокола и перешел ко второму вопросу: — Фамилии, имена, годы и места рождения ваших родителей? — И на этот вопрос я отвечать не стану. — Являетесь ли вы членом какого-либо профсоюза, партии, пацифистской организации? — Прочерк, пожалуйста… Макгрегор улыбнулся: — Насколько мне известно, понятие «прочерк» присуще лишь тоталитарным государствам. Мы придерживаемся традиций. Я должен записать ваш ответ. — Я не отвечу и на этот вопрос. — Имя и девичья фамилия жены? — Я не отвечаю. — У вас есть дети? — Не отвечаю… Макгрегор перевернул страницу, снова закурил, заметив: — С наиболее скучными вопросами, мы покончили, теперь перейдем к делу. Он раскрыл вторую папку, достал оттуда его фотографию , сделанную кем-то в Швейцарии возле пансионата «Вирджиния», когда он искал своих людей для выхода на связь: — Знаете этого человека? — Чем-то похож на меня... — Но это не вы? — Нет, это не я. Макгрегор пододвинул папку: — Поглядите: там есть ваши фото в форме, в Лиссабоне, данные из вашего личного дела, характеристики… — Мистер Макгрегор, я бы хотел понять, чего вы от меня хотите? Возможно, это поможет нашему диалогу… Тот согласно кивнул: — Пожалуйста, получите ответ на ваш вопрос. В первую очередь, мне необходимо знать, кем именно вы являетесь на самом деле. — Я — разведчик. Вы же и так это знаете... — Абсолютно верно, но ведь разведчики не гуляют сами по себе. У них есть начальство, на которое они работают. — Я знаю. Зачем вы говорите мне о том, что мне и так хорошо известно? — Затем, что мне ничего о вас не известно. Я хочу решить.. — Не вы хотите решить, а те, на кого вы работаете, хотят решить. — Да, верно. Прошу прощение. — Вы, против меня, уже начали судебный процесс? — В том-то и дело, что пока что — нет. Однако всё будет зависить лишь от вас и вашей инициативности в ответах на мои вопросы. Если вы продолжите всё отрицать, то судебный процесс может затянуться на несколько месяцев. Может, пол года, а может, — целый год. Опять - таки, всё будет зависить от вас. — Что вы хотите знать? — Я готов ответить. Меня и мою службу интересует, на кого вы работаете по-настоящему: на русских, на немцев или на представителя американской разведки, вместе с которым, начиная с сорок шестого года, начинали бурную деятельность в Латинской Америке, участвуя в активном разыске политического преступника? — Если я отвечу, что по-настоящему работал лишь на немецкую разведку, это может оказаться некоторым конфузом для британской службы: допрашивать представителя немецкого союзника без сотрудника посольства… — Вы совершенно правы… — Зауэр... — Верно. Но ведь вы не сделали подобного рода заявления… Поэтому я допрашиваю вас как преступника… — Значит, если я сделаю такое заявление, представитель немецкого посольства будет приглашен сюда? Макгрегор пожал плечами: — Кто же приглашает дипломатов на конспиративную квартиру секретной службы? Мы подыщем для этого другое место… Итак, я могу записать: вы признаете, что работали на немцев? — Да. — Назовите имена тех, кто может поручиться за вас в Берлине. ,, Но разве они, немцы, когда меня выдавали англичанам, не предали меня? — думал он, молча смотря в пол и не называя никаких фамилий. — Им было плевать, они меня даже в лицо никогда не видели... А я их видел. Тогда им было плевать на мои проблемы, но мне до сих пор не плевать на них. Отвечать за это они все - равно когда - нибудь будут. Карма — слишком жестокая и реалистичная сволочь, чтобы быть выдумкой. Меня подставили ни за что. Не зная человека, ненавидить его — это один из самых низких поступков. По всей видимости, эта нация навсегда останется такой : бесчувственной по отношению к другим, самостоятельной и гордой... А самое гадкое, но одновременно и прекрасное то, что я тоже являюсь представителем данной нации". — Я считаю это нецелесообразным. — Могу поинтересоваться: отчего? — На этот вопрос отвечать не стану. — Как нам сообщить немцам ваше имя? — А вы дайте им те имена, которые называли господа, вызванные вами для опознания… — Хорошо, — и Макгрегор протянул собеседнику бумагу. — Пожалуйста, убедитесь в правильности ваших ответов и подпишите каждый. Убедившись в том, что его ответы записаны верно — полное отрицание всего и вся, — мужчина подписал каждый свой ответ. Макгрегор спрятал бумагу в портфель, откланялся и, уже открыв дверь комнаты, задумчиво спросил: — А если бы вам подослали немца, вы бы заговорили по-немецки? И, не дождавшись ответа, вышел. Ночью Зауэр уснуть не мог, заново анализировал всю беседу с этим придыхающим Макгрегором, то и дело возвращался к его странному поведению — живой мертвец, что с ним сделали? Неужели разведка абсолютно всех так выматывает? Неужели я выгляжу старее лет на двадцать, чем есть на самом деле? Он тогда говорил, продумывая шаги наперёд, но он не учёл одной детали, которую было невозможно учесть : меньше, чем через два года, он вернётся в Россию снова, и на этот раз уже не будет знать, что делать и помочь ему уже никто не сможет. *** 28. 08. 2051. 20 часов. 16 минут. Слушая очередную речь о положении в России на данный момент, Соколов медленно, отдалённо вспоминал свою давнюю поездку в Финляндию. ,, Должны же там быть те, кто имеет важные связи. Я же налаживал контакты... Они не могли так просто забыть про меня, хотя бы потому, что один из людей, все ещё живущих там, знает о моем настоящем имени, происхождении и о моей настоящей работе... О таком явно не забывают. Если я выйду на связь с тем человеком, то смогу наконец-то наладить прочные отношения с Финляндией, а там и отправлять Центру надёжные имена, места встреч и прочные гарантии того, что с этой страной возможны... " — Не интересны политические речи? Соколов вздрогнул. Не ожидая данного такого появления, он резко обернулся, словно напуганный мальчишка, которого поймали за проделыванием очередного проказа : — С таким умением подкрадываться, вам можно было бы спокойно сниматься в фильмах ужасов, товарищ Октябрьский... — Настолько плохо выгляжу? — Простите, не понял? — он как-то странно моргнул, как моргают сильно вымотанные люди — медленно, долго и сонно. — Обычно актёры из таких фильмов пугают. — Я имел ввиду то, что вы умеете подходить незаметно. — Это хорошо или плохо? Соколов пожал плечами : — Всё зависит от ситуации. Для фильма было бы прекрасно, а вот для таких нервотиков как я, — это может сыграть в обратную сторону. — В какую? — В деревянный ящик. — Простите меня, товарищ. Не думал, что для вас это настолько тревожно. — Теперь знаете. Но для ужасов вы, все - таки, слишком красивый... — Это шутка? — На полном серьёзе. На самом деле, ещё с ранних лет питая ненависть к громким звукам, шуму, крикам и спорам, Соколов, мрачно допивая шампанское, смотрел куда угодно, лишь бы не на людей, окружающих его. ,, Действительно, это «Советское-полусладкое» достаточно вкусное, — меланхолично думал он. — Оно и не пьянит сильно, и не оставляет в абсолютно трезвом состоянии ". Понимая, что мысли эти ненужные и пустые, он все - равно заставлял себя думать об этом, чтобы хоть как-то отстраниться от толпы. — Не любите шум? — Не люблю. — Признаться честно, прекрасно понимаю вас, — Октябрьский окинул того внимательным взглядом, на мгновение о чем-то задумался и, будто на что-то решившись, продолжил, — ну, что ж, раз и вам и мне тут не особо комфортно, я думаю, что лучше нам отойти на какое-то время. Я знаю место, где явно нам будет поспокойнее. Пойдёмте? — Пошли. Они оба вышли из зала и довольно быстрым шагом направились по длинному, пустынному, освещенному ярко-жёлтым светом, коридору. Идя вслед за вождём, Соколов старался ответить лишь на один вопрос : куда мог уехать Коля сегодня ночью, при этом ничего никому не сказав? ,, Что такого могло произойти? Центр указаний по возвращению не давал, да и свое задание он ещё не выполнил... Что тогда произошло? Он не мог оставить меня, не мог бросить одного. Это, как минимум, предательство... Что тогда случилось? " — Соколов. Он поднял голову. Октябрьский, открыв дверь в одну из комнат, кивнул, давая понять, чтобы тот вошёл. Соколов как-то странно дёрнул плечом, но всё-таки вошёл, стараясь не смотреть на вождя. Зойдя в комнату, он, подняв голову, осматрел декор окружающей его мебели : — Вы знакомы с расположением комнат дома? — спросил мужчина, не опуская головы. — Можно и так сказать, — ответил Октябрьский, закрывая за собой дверь. — Хозяин заведения — очень хороший и приятный человек. Ознакомил меня с планом. — Понятно, — проговорил Соколов и, отвернувшись, опустив голову, чихнул. — Как вы забавно чихаете. Будьте здоровы. — Спасибо... Сначала вас знобило, а теперь знобит меня. — Холодно? Вас некому согреть? Соколов пару секунд помолчал : — Да я как-то и не прошу этого... — А просить не обязательно. Я же вижу, что вам нужно гораздо больше внимания, чем вы получаете за день. И далеко не того внимания, состоящего из официальных приёмов. Что-то более, — он щёлкнул пальцами, — близкое, интимное... — Откуда вам знать? — Никогда не знаешь, какой именно человек станет для тебя самым близким и дорогим, верно? Никогда не знаешь, где его встретишь и каким он будет, правильно? Но ты знаешь, что встретишь этого самого человека и, в какой-то момент, когда уже прошло достаточно много времени, ты прекращаешь поиски и просто живёшь своей скучной, серой, неинтересной жизнью. И вдруг — опа! Совершенно неожиданно появляется этот самый человек, который готов сделать тебя счастливым. Понимаете? — Я понимаю, что вас к ночи потянуло на философию. — Что-то вы меня не исправляете. Обычно же знаете, где в моей речи есть ошибки. А тут что-то вы молчаливый какой-то. — Если в вашей речи будут речевые ошибки, я исправлю. Сейчас же их не было. — Ну ладно. Слушайте, Соколов, я давно хотел спросить : что у вас на уме? — В каком смысле? — спросил тот, сев на край большого деревянного стола, скрестив руки на груди. — В том, что обо мне вы многое знаете, а я о вас — практически ничего. — Ну я бы не сказал, что многое про вас знаю... Я только знаю, что вы очень целеустремлённый человек. — Да? — он слегка наклонил голову. — Конечно. Только вы, когда шли к своей мечте, шаг за шагом шли к своей цели, — вы были свободы, у вас ничего не было, кроме этой цели, и вы достигли её. Вы можете быть счастливым. — Да я бы не сказал, что я счастлив... Ну, а вы? Расскажите и мне что-нибудь. Мне будет интересно узнать о вас хоть что-то новое. — Что вы хотите знать? — Ну не знаю... О чем думаете, о чем мечтаете, если в вашей жизни дама сердца или партнёр? — Дама сердца? Нет. И вообще...у меня нет времени мечтать. — Нет времени? Милый мой, вы пошли слегка ни тем путем. — Мой отец с детства учил думать меня о настоящем моменте. — Видимо, вам пришлось не особо легко с ним. — Он был хороший человек. Многому меня научил. Научил, как постоять за себя, как брать на себя ответственность, как лучше пробиться в жизнь... И вообще, я не помню своей матери, так что мне не с кем его сравнить. Октябрьский посмотрел на него с сожалением и неким новым, неизвестным и непонятным желанием. Мягкая, чужая, но понимающая тишина появилась между ними. Октябрьский смотрел на своего собеседника, в то время как тот упорно, стараясь не смотреть в сторону вождя, следил за тем, как на улице с каждой минутой становится все темнее. — А у вас любимый писатель или поэт есть? — Вам для чего? — Интересуюсь... — Ну, из русских я люблю, наверное, больше всего, Лермонтова. Хотя, он мне больше нравится как поэт, нежели писатель. — Можете мне что - нибудь прочитать из его стихотворений? Соколов повернулся в сторону Октябрьского, удивленно и вопросительно глядя на того : — Ну вы же Лере читали стихи некоторых поэтов. Мне бы тоже очень хотелось послушать. Голос у вас красивый, читаете вы выразительно... Порадуете чем - нибудь? — Извольте, — пожал плечами Соколов и, поднявшись со стола, медленно подойдя к окну, заговорил : Отмщенье, государь, отмщенье! Паду к ногам твоим: Будь справедлив и накажи убийцу, Чтоб казнь его в позднейшие века Твой правый суд потомству возвестила, Чтоб видели злодеи в ней пример. Погиб поэт! — невольник чести — Пал, оклеветанный молвой, С свинцом в груди и жаждой мести, Поникнув гордой головой!.. Не вынесла душа поэта Позора мелочных обид, Восстал он против мнений света Один, как прежде… и убит! Убит!.. К чему теперь рыданья, Пустых похвал ненужный хор И жалкий лепет оправданья? Судьбы свершился приговор! Не вы ль сперва так злобно гнали Его свободный, смелый дар И для потехи раздували Чуть затаившийся пожар? Что ж? веселитесь… Он мучений Последних вынести не мог: Угас, как светоч, дивный гений, Увял торжественный венок. Его убийца хладнокровно Навел удар… спасенья нет: Пустое сердце бьется ровно, В руке не дрогнул пистолет. И что за диво?.. издалека, Подобный сотням беглецов, На ловлю счастья и чинов Заброшен к нам по воле рока; Смеясь, он дерзко презирал Земли чужой язык и нравы; Не мог щадить он нашей славы; Не мог понять в сей миг кровавый, На что он руку поднимал!.. И он убит — и взят могилой, Как тот певец, неведомый, но милый, Добыча ревности глухой, Воспетый им с такою чудной силой Сраженный, как и он, безжалостной рукой. Зачем от мирных нег и дружбы простодушной Вступил он в этот свет завистливый и душный Для сердца вольного и пламенных страстей? Зачем он руку дал клеветникам ничтожным, Зачем поверил он словам и ласкам ложным, Он, с юных лет постигнувший людей?.. И прежний сняв венок — они венец терновый, Увитый лаврами, надели на него: Но иглы тайные сурово Язвили славное чело; Отравлены его последние мгновенья Коварным шепотом насмешливых невежд, И умер он — с напрасной жаждой мщенья, С досадой тайною обманутых надежд. Замолкли звуки чудных песен, Не раздаваться им опять: Приют певца угрюм и тесен, И на устах его печать. А вы, надменные потомки Известной подлостью прославленных отцов, Пятою рабскою поправшие обломки Игрою счастия обиженных родов! Вы, жадною толпой стоящие у трона, Свободы, Гения и Славы палачи! Таитесь вы под сению закона, Пред вами суд и правда — всё молчи!.. — Потрясающая память у вас, товарищ. Это ведь «Смерть поэта»? — Верно. — Достаточно депрессивный стих. — Стихотворение. — Какой-то вы слишком мрачный сегодня. — А вы какой-то слишком весёлый. — Я? Наоборот. Я, скорее, встревоженный. — Чем именно? — Соколов обернулся на вождя. — Вашим состоянием. — Вы хотите мне помочь? — скептически поинтересовался Соколов. Даже не понятно было, сказал ли он это в шутку или же на полном серьёзе. — А вы бы мою помощь приняли? — Не знаю, — пожал тот плечами. — Надо смотреть по самой ситуации. Так я сказать не могу. — По самой ситуации, говоришь... Слушай, а я давно хотел спросить, — неожиданно заговорил Октябрьский, поднявшись и подойдя к собеседнику. — У тебя кто-то был? Соколов вздрогнул : вождь впервые за их общение обратился к нему на «ты» . ,, Хотя, — продолжал думать он, — может, получится все - таки выйти через него на связь. Да даже если не выйти, то у него должно сложиться обо мне хорошее впечатление. Нельзя его портить. Пусть он так ко мне обращается, пусть. Ничего, и не такое переживал ". — Не понял, — мрачно ответил он, не поворачиваясь к правителю. — Ну, в плане отношений, интимной связи? Ты не подумай, мне просто интересно. Все - таки, судя по тебе, за тобой девушки должны толпой бегать. Или нет? Соколов протёр лицо руками, всё также не оборачиваясь : — Нет, ничего этого не было. Да и не бегают за мной. — А сексуальный партнёр у тебя хотя бы один был? Соколов резко убрал руки от лица и удивленно уставился в окно. Прочистив горло, он ответил, как можно сдержаннее, хотя уже чувствовал, как внутри у него снова зарождается это чужое, но приятное, горячее тепло : — Я полагаю, что это достаточно личный вопрос, товарищ Октябрьский, и задавать его можно либо очень близким друг другу людям, либо тем.. — Либо тем, у кого это хотя бы раз было. Он не успел нормально среагировать, как его резко развернули за плечо и поцеловали. Неожиданно, настойчиво, резко, желанно, явно показывая этим, что данный поворот событий мог произойти намного раньше, если бы ни его бесконечное упрямство и недоверие. То самое странное, чужое тепло мгновенно разлилось по всему организму, и некое ощущение эйфории захватило разум окончательно. В тот момент уже не было абсолютно никаких сил что - то понимать. Были силы лишь на одно : ответить взаимностью, параллельно положив длинные худые руки на плечи вождя. Тот же, в свою очередь, положил одну руку на чужую талию, довольно больно и крепко сжимая пальцы, будто давая этим самым понять, что даже в тот момент, когда он ласкает этого человека, то больше никто не имеет права разделять это счастье, помимо их двоих ; собственность. Другой свободной рукой он склознул осторожно, одними пальцами по чужой жилистой шее, тонким, острым ключицам и, случайно коснувшись чужого холодного плеча, ощутив на нём тонкие полоски затянувшихся шрамов, он не смог убрать руки, так и оставив её на чужом плече. Руки у него были, как всегда, нежными, цепкими и, что самое главное, горячими. Сейчас эти руки грели быстрее и сильнее, чем любой костёр. Даже жар от ста пожаров, не сравнился бы, в данный момент, с теплотой этих рук. Это прикосновение к чужому плечу длилось секунд пять от силы, не более. Но этого хватило. Если для кого-то пять часов равны пяти секундам, то в их случае пять секунд показались бесконечностью. Больно не было. Вернее, было больно, даже слишком, было невыносимо печально и сладостно-горько. Скорее всего, было просто не ясно : радоваться ли этому после или горевать, оставаться таким же, как и прежде, или принять в свою жизнь новые изменения, признаться себе в чем-то новом, или продолжать делать вид, что ничего не произошло. Всё это было не ясно и не понятно, потому что не было прошлого, не было будущего, не было ничего и никого. Было только сейчас и только то сонное страстное чувство, которое появляется у всех когда-то в жизни, и которое, пожалуй, происходит абсолютно с каждым. Октябрьский же в данный момент понимал, пожалуй, одну единственную вещь : ему этого было мало. Он хотел ещё, он хотел большего. Он был уверен до последнего, что Соколов не станет подчиняться его желанию и прихоти. Отталкнет, откажется, бросит какую-нибудь дежурную фразу, а после уйдёт. Уйдёт тихо, быстро, незаметно, как и всегда. Однако все произошло с точностью наоборот. Тот, словно влюблённая девочка, тотчас покорился чужому страстному напору и, что самое главное, ответил взаимностью. Что это? Желание оставить о себе лучшее впечатление, страх или... Вождь не стал отвечать себе на этот вопрос. Хотелось полностью насладиться этим болезненно-страстным моментом, а размышления оставить на холодную, бессонную, дождливую ночь. Константин Октябрьский знал себя хорошо, поэтому он почувствовал, что, как-бы ему этого не хотелось, нужно остановиться. Он не хотел этого. И он бы не сделал этого. Он бы продолжил. Он умел брать верх во всем, даже в этом деле. Умел начать действовать быстро и преподнести свои действия другому человеку так, чтобы тот и сам начал верить в правильность его действий. Но он не продолжил. Решился ли он на это из-за нежелания навредить этому...человеку или хотел продлить удовольствие, оставив что-то на потом, — неизвестно. Он отстранился также резко и неожиданно. Почувствовал, как худые руки, будто сами по себе, сразу же изчезли с его плеч. «А ты хорошо целуешься», — хотел сказать он, глядя в строгие серые глаза, которые блестели то-ли от слез, то-ли от специфичного освещения в комнате. В то время его ясные голубые глаза покрылись какой-то серой дымкой, голос у него стал сиплый, низкий, хриплый, потеряв ту громкость и точность, которая была ему свойственна : — Я знаю, что мои увлечения кем-то краткосрочны и быстро проходят, но, — вождь не отстранялся окончательно, стоял все также рядом, практически вплотную. Одной рукой он осторожно коснулся чужой щеки, медленно перебирая по ней своими аристократичными пальцами, продолжая смотреть в серые глаза, не отрываясь, — кто знает, милый мой, кто знает, как пойдут дела у нас с тобой дальше... Соколов ничего не ответил, каким-то непонятным взглядом смотря на Октябрьского. Хотя сейчас, в этот момент, когда то самое чувство эйфории ещё окончательно не прошло, он не мог понять, как ему обратиться к этому человеку. Он уже и сам не знал, кто теперь для него этот человек. ,, Костя", — быстро пронеслось у него его мыслях. И это было последним, что он успел подумать перед тем, как к его горлу подступил страх и ужас. А самое главное — осознание того, что произошло. Он как-то резко вдохнул воздух, бросил быстрый взгляд на вождя, и, будучи больше не в силах хоть что-то сказать, опустив голову, в два счета оказался у двери, и, открыв её, вышел вон. _______________________________ «Я готов был любить и полюбил, но мою любовь не приняли. Чувства мои смогли погаснуть и позволить разуму взять верх. Однако полюбили меня, и теперь уж я не смог принять эту любовь».