«Награда для Вождя Пролитариата».

... Настенька и Александр Сергеевич сидели возле маленького оконца. Оконце было заледенелое, мохнатое, белое. Лед казался мягким и шерстистым. Девушка прижалась к оконцу щекой и шепнула: — Сначала как будто жарко, а потом очень холодно. — Я при вас несколько глупею, Настенька. Мне при вас хочется говорить только самые умные вещи и обязательно афоризмами. — Это, наверное, вам передается мое состояние. Мне тоже хочется быть ужасно оригинальной и умной, чтобы вы не сразу поняли, какая я дура. — Смотрите, месяц молодой, — слева. Загадывайте. — Загадала. — У вас глазищи китайские. — Да? — Конечно. Разве не знаете? — Знаю. — Загадали? — Загадала, чтобы вы влюбились в меня. Соколов тоже прижался щекой ко льду на стекле и сказал: — Сначала холодно, а потом необыкновенно жарко. — У вас на скулах румянец с синевой, как у склеротиков. — Понятно. Не надо держать пальцы на льду, они занемеют. — Нет, надо. Соколов взял руку девушки в свою небольшую, но очень крепкую ладонь и сказал: — Давайте играть в ладушки. — Я не умею. — Вы просто забыли. Сейчас я буду петь и подбрасывать вашу ладонь, а вы бойтесь, чтобы я вас между делом не хлопнул по руке. — А вы не сильно будете хлопать? — Нет, совсем не сильно. — Давайте, — еще тише сказала Настенька, не отнимая своей руки от холодной ладони Соколова. — Ладушки, ладушки, — начал тихонько напевать мужчина, — где были? У бабушки! А что ели? Кашку! А что пили? — Спирт, — улыбаясь, ответила Настенька и хлопнула того по руке. — Вы не по правде играете, я не боюсь вас: поддаетесь и в глаза мне не глядите. — Настенька, а вот если люди были вместе долго, вечность, а потом вдруг один из них взял и уехал, но чтобы обязательно и вскорости вернуться — тогда как? — О чем вы, Александр Сергеевич? Я же отказалась ехать к папе в Америку, коли вы не захотите… — Когда б вы только видели, как я отвратителен, если сфотографировать мое отражение в ваших глазах: я кажусь маленьким и расплющенным, словно на меня положили могильную плиту. И рожа как новый пятак. — Зачем вы так говорите? Я же не княжна Мэри, я прожила революцию. Меня окольно не надо отталкивать, вы мне лучше прямо все говорите, а то я бог весть что подумаю. Соколов взял с полочки маленькую, замысловатой формы свистульку, вырезанную Тимохой, и начал тихонько играть, как на флейте. Настенька смотрела на него, подперев голову своими беленькими ручкамм. Луна — громадная и желтая — высветила лед на оконце, и он теперь казался фантастическим врубелевским рисунком. — Знаете, — сказала Настенька, — вы когда-нибудь очень пожалеете, что не разрешили мне быть подле вас. — Я знаю… И он снова начал играть на свистелочке тоскливый и чистый мотив, который обычно напевают пастухи — самые влюбленные люди на земле. Девушка поднялась из-за стола, накинула свой тулупчик с белой оторочкой и вышла на крыльцо. Соколов вышел следом. — Смотрите, какая тайга под луной. Будто декорация. Совсем некрасиво оттого, что слишком красиво… — Если играть «Богатели» возле картин Куинджи, тогда все смотрится иначе. — У вас лоб хороший, выпуклый. — Вы про лоб подумали оттого, что я вам сказала о музыке и живописи? Вы, верно, решили, что я умная? — Нет? — Женщине надо быть дурой, тогда ее ждет счастье. — Вам кто-нибудь говорил про это? — Не-а… — Неправда. Это слова мужчины. Держите свистелочку. Настенька стала играть детскую пьеску — ту, которую разучивают малыши, впервые усаженные родителями за рояль. И впрямь, тайга сделалась иной: тени, лежавшие на хрупком, нафталиновом снегу, перестали быть рисованными, а сделались реальными и подвижными, верхушки громадных кедрачей стали походить на великанов из сказок, а далекие высверки луны на заледенелых солонцах, казавшиеся прежде неживыми, сейчас замерцали и сделались переливными. — Настенька, — сказал Соколов, — моей профессии… журналистике… противна любовь к женщине, потому что это делает ласковым и слишком мягким. А это недопустимо. Но я никогда раньше не любил, даже издали, потому что для меня всегда главным были мои… читатели. Они, читатели, требуют всей моей любви, всего сердца, всего мозга, иначе я буду делать мое дело вполсилы — тогда незачем огород городить. Так я считал. — Вы продолжаете и теперь считать так? — Да. — Я поцелую вас, Александр Сергеевич, можно? — Можно. Девушка обняла его голову, прижала к себе и поцеловала в губы. — Сашенька, — шепотом сказала девушка, — а ведь вы говорите, что всё у вас в порядке, чтобы мне было легче. Я же вижу, что вам плохо... Соколов погладил ее по лицу. Он гладил ее лоб, щеки, губы, на ощупь, как слепой. И лицо у него было скорбное и спокойное, как у святого на иконе. — Я пойду за вами, куда позовете, — говорила Настенька. — Я готова быть возле вас повсюду — в голоде, ужасе и боли. Если вы останетесь здесь, я останусь подле вас, что бы нам ни грозило. Она говорила и говорила, а Соколов, прижавшись к ней, терся об ее щеку, как маленький щенок, и на лице у него были скорбь и счастье. *** 28. 08. 2051. 23 часа. 55 минут. ,, Почему я ничего не ответил ей, когда она спросила причину моего состояния? Надо было ответить, как-то уйти от вопроса, а я не мог. У меня сил не было ответить..." Именно в тот момент он до холодной боли в ребрах понял, что, потеряв способность к обыкновенному логическому мышлению, анализированию и банальному рассуждению, он потерял связь с настоящим. С самим собой. ,, Я совершил ошибку, — горестно думал он. — Я дал волю чувствам. Чувствам, которые уже десять лет не трогали меня, хотя старались многие... Я подвел самого себя, я предал свое обещание : быть тем, кем должно быть по моей профессии. Я растерялся буквально на пару секунд, позволил себе расслабиться, — и всё. Все. Он подловил момент и взял своё. Сделал то, что хотел он. А я оказался идиотом. Я не смог ему отказать. У меня не было выбора, и он это знал и прекрасно понимал... Почему я не смог сдержать себя? Не ожидал? А почему ты не ожидал? Отвечай. Ну, отвечай! Ты должен ответить! Ты обязан отвечать, обязан быть верным самому себе, а ты подвел самого себя... Ты обманул себя. Ты подвел себя, свою честь, свою идеалогию. И ладно ещё идеалогия, плевать на неё... Ты ведь столько раз обещал ей, что никогда, чтобы с тобой ни случилось, где бы ты ни был, с кем бы ты ни был, ты будешь верен лишь ей. Настеньке. Своей Настеньке. Но свой ли ты ей теперь? Нехотя предать человека — истинное предательство? А чего же ты, все-таки, испугался? Что тебя удивило? То, что такое проявления чувств шло от мужчины, или то, что он — вождь? Возможно, то, что он — вождь... " Раньше, в подобные моменты, когда было особенно тяжело, его тянуло выпить или сильно закурить. Однако сейчас хотелось лишь одного : достать маузер с одним патроном, и, даже не попрощавшись с этим миром — как это обычно делают самоубийцы, — навсегда забыть самого себя, стереть с Земли, стереть, убрать себя из памяти других, не успев проанализировать последнюю встречу с незнакомым человеком. Нарочно не успев. *** ... Улицы стихли, и больше не было слышно гула проезжающих под окнами машин. Небо было тёмным, высоким, бездонным, и лишь кое - где можно было заметить маленькие бледные звезды. Ветер был редкий, сильный, неожиданный, резкий, и тонкие чёрные ветви деревьев меланхолично стучали по стеклам окон. ,, Значит, завтра будет холодно, — понял Соколов, стоя у окна, опершись корпусом о подоконник. — Причём, весь день... " Он интуитивно обратил внимание на свое внутренние состояния организма. Жгучая боль и учащенный пульс стихли, прекратились вовсе ; дыхание вновь стало спокойным, равномерным, практически неслышным. — Так, что с тобой произошло, Саш? Соколов повернулся к собеседнице. Всё те полтора, когда они были вдвоём в квартире, она не проронила ни слова. ,, Прекрасно понимает, что человек, когда он перенёс тяжёлый момент, должен какое-то время побыть один. Проанализировать ситуацию, прочувствовать первые эмоции — они всегда самые сильные и неожиданные, — некоторые, может, даже могут выплакать эту боль, вывести её из организма через слезы. Только вот не всем это дано... " Соколов подошёл к девушке, сев напротив неё. Он молчал. Сил говорить по - прежнему не было. Хотелось выпустить весь этот гнев, но мешало лишь одно : жёсткий контроль себя и своих эмоций. Всегда. Абсолютно всегда. — Прекрасно же видно, что тебе плохо. Что произошло? Он поднял голову, мрачно, устало глядя на неё : — Зато ты прекрасно выглядишь. Ты относишься к тому редкому типу женщин, которые в любом возрасте имеют на своём лице черты ребёнка. — Спасибо... за комплимент, но мы же сейчас говорим про тебя. — Тебе настолько важно знать мою проблему? — он снова посмотрел на неё. — Это будет настолько ценная информация? — Ты так говоришь, будто мы на допросе, — она помолчала. — Слушай, Саш, тебя же явно что-то беспокоит, давай я помогу? Я понимаю, ты вряд ли хочешь со мной этим делиться или это обсуждать, но так ведь тоже нельзя. Нельзя всё время молчать о своих проблемах. Я когда-то тоже пыталась так делать... Ну, потом, спустя пол года хождения к психологу, я поняла, такое поведение — полное дерьмо и так лучше не делать. — А если у тебя нет выбора? — Выбор есть всегда! И выход есть всегда. Не бывает безвыходных ситуаций — бывают ситуации, выход из которых может тебе не понравиться. Это, к сожалению, часть всей нашей жизни... Довольная гадкая и неприятная... Ладно. Так что с тобой случилось? — У нас с тобой происходит беспредметный разговор. Я не понимаю, как именно и что именно я должен тебе объяснять. — Только то, из-за чего твоё состояние стало только хуже. — Очень заметно? — Саш, ты не спишь третьи сутки подряд! Любому станет не по себе, а ты, учитывая твою не самую лёгкую работу, устаёшь раза в два больше, чем обычно. — Не самая лёгкая работа... — повторил Соколов. — Это ты верно сказала...А что касается моего состояния... Скажи, как ты относишься к... Косте? — Ну, нормально отношусь, он... Стоп. Повтори, что ты сказал? — её лицо резко изменилось. — Как ты его назвал? — По имени. — Ты впервые назвал его просто по имени! — Да. — Блин, это очень мило, на самом деле... А что случилось такого, что ты так стал его называть? А, нет, постой, по поводу твоего первого вопроса : мне не важно. Он просто человек. Ну, типо важный человек, но для меня — обычный. Нормальный. А что? — А если бы он попросил оказать ему услугу? — Ну, конечно, в зависимости от того, какую именно, но я бы вряд ли могла ему отказать... — Ты не могла бы ему отказать, – повторил Соколов, – и тебе неважно, кто он – коммунист или нацист… А если из-за того, что тебе важен «просто человек», абстрактный человек, конкретные люди пойдут к стенке – это для тебя важно? – Да, это важно для меня… – А если – еще более конкретно – пойдут те, кто дорог для тебя – это важно? – Это же злодейство! – Говорить, что тебе неважно, кто перед тобой – коммунист или нацист, – еще большее злодейство, – ответил Соколов, садясь. – Причем твоё злодейство догматично, а поэтому особенно страшно. Сядь... Пожалуйста, сядь... — К чему вообще был этот разговор? — К тому, что ему, по всей видимости, абсолютно плевать на чувства других людей! — В каком смысле?.. — Что он этим хотел показать?! То, что нужно ловить момент?! Вот, к чему меня привёл его момент! Он резко поднялся, пройдясь по комнате : — Я знаю, что он очень гордится своей неукратимой, свободной, харизматичной натурой — в этом весь он! Но ему никогда не приходило в голову, что такое поведение может быть эгоистичным?! В этой стране — миллионы девушек, которые видят сны с его участием, готовы делать все, абсолютно все, что угодно, только чтобы он обратил на них внимание... Люди поверили ему, поверили его словам, надеятся на счастливое будущее, а тем временем он, наплевав на чувства, мои чувства, моё личное пространство, показывает мне, что ничего твоего тут нет. Это — моя страна и я тут вождь, а ты будешь молча стоять и благодарить меня за все. Ведь я знаю, что я делаю! Или он думает, что может делать все, что захочет, ведь совершил такой великий поступок? Не оставить мне выбора, а поставить правила своей игры, заставив в неё играть. И это только сегодня, а завтра что будет? Сегодня он целует, а завтра, что, одежду снимет? Выдохнув, Соколов сел обратно на свое место. Лера, все это время слушевшая его, и, по всей видимости, поняв, в чем дело, какое-то время молча стояла, видимо, стараясь вникнуть в суть слов, сказанных мужчиной. Затем, осознав, в чём состоит вся трагедия, она тихо подошла к другу, и, осторожно, по - детски, но и по - настоящему, искренне, обняла того. Боли не было, негатива — тоже. Напротив, на смену пришли та лёгкость и беззаботность, какие были свойственны лишь в детстве. — Теперь все стало ясно... Спасибо. Соколов непонимающе глянул на девушку : — За что? — За то, что сказал правду. — Правду я сказал, но кому я её сказал? Ты умеешь её хранить? — Умею. А что? Тебе надо рассказать что-то ещё? — Можно было и так сказать. В конце концов, времени у меня почти не осталось, сил — тоже, нервы на исходе. — Тебе нужно помочь с чем-то? С работой? Я могу. У меня все - равно свободного времени достаточно много. — Правильно мыслишь. С работой. И то, что у тебя много свободного времени, я тоже знаю, иначе бы не просил. — О чем? — О помощи. — В чем? ,, Ладно, — быстро подумал Соколов, — ладно. Это, возможно, твой последний шанс, чтобы вернуться домой или, хотя бы, уехать отсюда, куда подальше... Если она проиграет, сделать самоубийство я всегда смогу, как - бы мне этого не хотелось... А ещё многие говорят, что такие люди — слабые. Они не слабые, просто они решили уйти из игры". Соколов посмотрел на девушку : — От части в твоих размышлениях есть верные догадки, от части — нет.  Факт того, что мне нужна помощь — это правда. — А с работой у тебя что? Ты же юрист, если я правильно помню, да? Адвокат? Соколов покачал головой : — Я действительно учился на юридическом, и имею образование юриста. А также и журналиста — тоже. Документы все у меня есть, ты можешь лично в этом убедиться... — Но тогда все верно? — Но я не юрист. Я никогда не любил эту специальность, не имея желания работать по ней. — Ну, а кто ты тогда? Ещё скажи, — она усмехнулась, — что ты работаешь где-то в разведке. — Всё - таки правда есть в каждой шутке... А я действительно работаю в разведке... Та молча замерла, удивленно и непонимающе глядя на Соколова : — Я понимаю, — медленно заговорил он, — тебе хочется верить, что эти слова — шутка, ирония, юмор... Мне бы тоже так хотелось верить. Только никакой иронии тут нет. Всё то, что видишь ты, но боишься сказать — это правда, а я действительно разведчик... Немецкий разведчик. 29. 08. 2051. 4 часа. 35 минут. – Когда все это должно произойти? – Скоро. И последнее: кто бы ни спросил тебя о нашем разговоре… – Я стану молчать. – Даже если тебя будут спрашивать об этом под пыткой? – Я буду молчать. – Хочу тебе верить… – Кто из нас двоих сейчас больше рискует? – Как тебе кажется? – Мне кажется, что больше рискуешь ты. – Правильно. – Ты искренен в желании найти мир для немцев и русских? – Да. – Ты недавно пришел к этой мысли – дать мир людям? – Да как тебе сказать, – ответил Соколов, – трудно ответить до конца честно, Лер. И чем честнее я отвечу, тем большим лжецом, право слово, могу тебе показаться. – В чем будет состоять моя миссия более конкретно? Я ведь не умею воровать документы и стрелять из-за угла… – Во-первых, – усмехнулся Соколов, – этому недолго научиться. А во-вторых, я не требую от тебя умения стрелять из-за угла. Самое главное, что тебе необходимо сделать — это передать зашифрованное мной письмо для моего Центра. Из рук в руки. Только так. Текст телеграммы покажу позже. Время отъезда скажу, документы, билеты — все это я смогу подготовить в ближайшие сроки. Помимо этого, внешность человека, с которым состоится ваша встреча, время встречи, явки и пароль я тоже сообщу. — Почему именно ты не можешь поехать? — За мной следят. До сих пор, как бы я не был бы против. Но выбора мне не оставили. Единственное, что нам остаётся в данной ситуации — идти Ва-Банк... Другого выхода я не вижу. Конец 1 части.