«Награда для Вождя Пролитариата».

29. 08. 2051. 5 часов. 45 минут. — И как давно ты работаешь в разведке? — Четырнадцать лет. Если быть точнее, четырнадцать лет и семь месяцев. — А что тебя заставило стать разведчиком? — Не понял? — Ну, тебя кто-то заставил туда идти? — Насильно мил не будешь. И полюбить насильно невозможно... Привыкнуть — да, создать комфортную обстановку — тоже, но никогда нельзя полюбить насильно, потому что любовь не подчиняется рассудку и разуму, находясь в атмосфере под названием «чувства»... Это я к тому, что в разведку не идут по нужде кого-то. Нужно быть настоящим психом, чтобы действительно хотеть им — разведчиком — стать. Разведчик — одна из самых неблагодарных профессий. — Ты пошёл из-за своих интересов? — Я пошёл, — он вздохнул, помолчал. — Я жуткий социафоб, но я умею находить подход к людям и добиваться от них того, что мне нужно. Это, пожалуй, самая главная причина. Я больше никуда не гожусь. — В тебе говорило чувство патриотизма? — Во мне говорит любовь к Германии... И давно, Лер. — Ты когда - нибудь жалел о своём выборе? — Почти каждую ночь. — Там настолько сложно? — Да как тебе сказать... Чем дольше там я работал, тем меньше оставалось любви и патриотизма по отношению к Родине. А фанатики там долго не протягивают... И любители внимания к своей персоне — тоже. Можно быть умным, смелым, бесстрашным, но одна ошибка, один неверный шаг — провал. Это не угроза, пойми меня правильно. Это реальность, а её надо знать, и правильно к ней относиться... — Я понимаю тебя... Получается, мне нужно будет связаться с человеком из твоего Центра? — Верно. — Передать ему шифровку и определённый материал, который ты смог собрать? — Да. — Слушай, Саш, — вдруг снова медленным, тихим голосом заговорила Лера, как начинают говорить дети, когда решаются сознаться в каком-то проступке, — ты... себя как чувствуешь? — То есть? — Когда ты только начал все мне высказывать, я очень испугалась за тебя. Я впервые увидела тебя в состоянии истерики. Уже думала, как тебя успокаивать, — она грустно усмехнулась. — Но сейчас ты такой-же спокойный, каким бываешь обычно. Лера говорила, а Соколов, спокойно глядя на неё, стоя у окна и скрестив руки на груди, молча ненавидел себя в этот момент. Он чувствовал, как девушка пытается скрыть дрожь в голосе, как она нервно перебирает тонкими пальцами длинные пряди волос. А Соколов чувствовал, как слезы душат где-то в глотке, но глаза его оставались неподвижными, сухими, будто не живыми, словно у мертвеца. — Сейчас все хорошо, — проговорил он хриплым голосом, даже не пытаясь скрыть это. — Спасибо... — А я думала, ты никогда не расскажешь мне чего-то... такого о себе. А ты оказался с сюрпризом, как говорится. На самом деле, мне всегда было интересно узнать, как выглядят шпионы и тайные агенты в жизни, в реальности, а не в книгах или в фильмах. Соколов молча усмехнулся : — Похож? — У меня складывалось впечатление, будто ты вышел со страниц романа двадцатого века. Какого-нибудь политического детектива. Это круто, на самом деле. Ты действительно словно из другого времени. — Из Японии тысячи девятсот тридцать девятого года, — усмехнулся Соколов. — Тогда я лучше останусь в Америке, — улыбнулась Лера. — Хороший выбор, кстати. — Сань. — Ау? — Твой начальник — это будет единственный человек, с которым нужно будет встретиться? — Думаю, что нет... Это ещё не точная информация, но, возможно, тебе нужно будет встретиться ещё с одним человеком... С одной, если быть точнее. Также надо будет передать шифровку. Вернее, зашифрованные письма. Вернее, я напишу их на французском, там переведут. — Саш, а ты можешь про неё рассказать? Я не заставляю, если что. Разведчик внимательно посмотрел на девушку и, внезапно улыбнувшись тёплой улыбкой, проговорил спокойным голосом : — Можешь называть меня... Рихард. *** Октябрьский — 3 ( Москва, Россия, 2047 год) 1 Шестой год революции пришел в Россию с голодом. Экономический кризис с каждым днем проявлял себя все больше и больше, и старая власть уже была не в силах закрывать на это глаза или подавать народу хорошую пропаганду. Кроме того, часть полномочий у неё уже была отнята, что также являлось одним из пунктов плана по проведению священной революции. Вымирали целые волости. В холодных вокзалах на цементных платформах лежали тихие дети с желтыми старческими лицами. Над обезлюдевшими деревнями и голыми полями носилось воронье. 2 Когда корреспонденты из Лондона спросили народного комиссара иностранных дел, как он расценивает подобного рода предложение, Георгий Васильевич ответил: — Как бы вы отнеслись к доктору, который у постели тяжелобольного требует денег за предыдущие визиты? Если вы исповедуете гуманизм, вы обязаны назвать такое поведение подлостью и живодерством. Юноша из протокольного отдела при слове «живодерство» засмущался и стал делать жесты. — Живодерство, — резко повторил тот, — именно это я и хотел сказать. Репортер спросил: — Считает ли господин министр такое слово допустимым в лексиконе дипломата? — Я исповедую дипломатию правды, — ответил министр. — Но если вы откажетесь от предложений Нуланса — Россия погибнет! Тот отпил глоток холодного черного чаю, усмехнулся и спросил: — Вы так считаете? 3 Комиссия г-на Нуланса заменила помощь голодающим собиранием сведений о внутреннем состоянии новой России. Она выставила обширную программу расследования, требующую для своего выполнения продолжительного времени и сводящуюся к установлению ресурсов и средств РСФСР в области земледелия, транспорта, скотоводства и т. д., причем это должно делаться под руководством тех людей, которые уже занимались этим изучением в ничем не прикрытых целях устройства мятежей и облегчения продвижения иностранных армий на территории данной страны. Голод и страдания трудящихся России оказались поводом для этой комиссии, чтобы попытаться узнать, какими силами и средствами располагает глава революции. Словно издеваясь над миллионами погибающих от голода людей восточных русских губерний и демонстрируя перед всем миром свое глубочайшее невежество, комиссия г-на Нуланса хочет заняться изучением условий и возможностей обсеменения в тот момент, когда самый период обсеменения уже пришел к концу и когда сами трудящиеся массы России, под руководством будущего правительства, ценой нечеловеческих усилий уже добились значительных успехов в области обсеменения громадных, лишенных хлеба неурожайных районов. В то время, когда десятки миллионов уже лишены всякого пропитания и массами умирают с голоду, комиссия г-на Нуланса предлагает вместо хлеба собирание сведений о состоянии России. Отсутствие серьезных деловых намерений у комиссии г-на Нуланса еще больше бросается в глаза при сравнении с громадными результатами, уже достигнутыми трудящимися массами всех стран, устраивающими денежные сборы из своего скудного заработка, организующими собрания, митинги и т. д. Рабочие массы не ждут, пока кончится расследование, они немедленно, по мере сил, оказывают помощь. Правительство могло ожидать, что дело помощи голодающим трудящимся России не будет возложено на их злейших врагов, вроде г-на Нуланса. Оно ожидает, что организации помощи будут относиться к своей задаче таким же деловым образом, как отнеслись иностранные люди. Оно ожидает, что самое дело помощи будет осуществляться немедленно, а не с отсрочками, уничтожающими самый смысл этой помощи, и не будет превращаемо в прикрытие для работы по подготовке нападений на трудящихся России. Всякой деловой практической попытке помощи голодающим России будет в полной мере идти навстречу. В предложениях же комиссии Нуланса новое правительство усматривает лишь неслыханное издевательство над миллионами умирающих голодающих. *** Зауэр — 5. ( Лиссабон, Португалия. 2047) Вебер отошел к окну. Над городом занимался промозглый рассвет. По-прежнему хлестал шалый весенний ливень. Где-то далеко звонили колокола. — К заутрене, — тихо сказал Зауэр. — Послушайте, Рихард, — спросил Вебер, — а вы часто проклинаете все и вся? За то, что у вас нет имени, нет семьи, нет дома? — Часто. — После данной командировки я обещал вам отдых. — Его не будет? Вебер покачал головой. — Я понимаю. Куда? — В Испанию. В Мадрид. Вебер включил настольную лампу. В комнате стало сине. Черный провал окон был словно вдавлен в серое небо. Над крышами летели белые голуби. На главной площади малиново перезванивали куранты. Вебер положил руку на плечо Зауэру, долго смотрел ему в лицо, а потом тихо и до боли грустно сказал: — Когда вернётесь, Рихард, обязательно заведите двух сыновей. А еще лучше — двух сыновей и дочь. Память отцов хранят дети. К обелискам я отношусь отрицательно, да и потом Древний Рим доказал всю их относительность. К тому же людям вашей профессии обелиски не ставят. Вы относитесь к той категории людей, которые призваны быть маршалами без имени, о которых никогда не узнают победители-солдаты. Молчаливый героизм. Мужественный. И самый трудный. Так-то. Ну, давайте пить чай. Вебер намазал маслом кусок хлеба, посыпал сахаром и, положив на тарелку, разрезал на несколько ломтиков. — Угощайтесь, — сказал он, — заварка отменно хороша. Выпив чаю, Вебер стал ходить по кабинету. Говорил он быстро, но каждая его мысль была сформулирована четко и ясно до предела... — Слушайте, Зауэр... как вы относитесь к тому, что происходит в России? Зауэр поднял голову, глядя своими красивыми, но всегда грустными и уставшими глазами на своего шефа : — Вы о последнем восстании и городе? — И про планы на революцию... — Я мало об этом знаю... У меня, в первую очередь, указания Центра... Только иногда, по вечерам, когда есть пара свободных минут, читаю новости. Да и то, приходится быстрее, чем нужно анализировать данные сообщения — уже молчу о том, что они могут быть как и настоящими, так и враньем, — и заставлять себя засыпать. — Как вы думаете : все это заставит совершить новый переворот? — Я не знаю, честно. Но уже шестой год идёт революция, экономический кризис с каждым днем растёт все больше и больше, люди устали, армия вымотана ни на шутку. Они устали терпеть... Они хотят начать дышать. Их можно понять... Они — люди, такие же люди как и я. Нет, разумеется, есть различия, но суть-то одна...