«Награда для Вождя Пролитариата».

Соколов — 6. ( Россия, Петербург, 2051 год) Молоденький адъютант заглянул в кабинет, тихо доложил: — Товарищ комиссар, к вам из Москвы. — Кто? — А он фамилию не говорит и мандата не кажет. Морда у них больно аккуратная — я на всякий случай в политохрану брякнул. — Это как должно понимать — брякнул? — Понимать так, что позвонил. — Ну, тогда зовите, — усмехнулся Карандешев. В кабинет зашел Соколов. — Здравствуйте, — сказал он, — я от Алексея Анатольевича. Карандешев прочитал мандат, потом, как и предписано в мандате, сжег его, усадил гостя, устроился напротив него и спросил: — Когда будем говорить: сейчас или передохнете? — Если можно, передохну. В самолёте не поспишь. Мутило до жути, еле дотерпел. — Ложитесь на диван. Если я уйду — вот здесь все материалы для вас. Подполье — в синей папке. В зеленой — все планы на революцию, начиная с самых первых чисел июля и заканчивая январем. Прочитайте, есть занятные документы. Даже кто как в покер играет. И какие взятки берет на бегах секретарь премьера... Словом, все антикоммунисты : как честные, так и позеры... Сейчас шинельку принесу, укрою вас. И окно пошире откроем — с Амура свежестью тянет. Соколов отошел к дивану, сбросил сапоги, вытянул ноги, стащил до половины пиджак и сразу уснул, словно потеряв сознание. Карандешев на цыпочках подошел к окну и пошире открыл створки. Сизый табачный дым потянуло, словно в трубу. На столе зашелестели бумаги. Захлопала на стене огромная карта. А на карте синие стрелы — острые, злые — со всех сторон направлены на ДВР: и с Владивостока, и с Китая, и с Монголии. Карандешев взглянул на Соколова. Тот спал, сложив руки на груди, как покойник. Он спал так почти всегда... На животе пришлось отучиться спать : после сна все болело, ныло, немели кости, болела грудина, отдавало тяжестью в ключицах... вот и научился спать на спине. Сонный паролич с ним случался пару раз, но и это не помешало засыпать быстро, хотя и плохо спать, просыпаясь от каждого звука. ,, Ничего, — как-то подумал Соколов, — разведка — страшней любого паролича. Тот хотя бы приходит за одну ночь, потрепет тебе нервы, и уйдёт, а разведка делает это 24 / 7 ". В дверь постучались. Карандешев спросил шепотом: — В чем дело? В кабинет заглянул шофер штаба Ухалов. — Куда едем, товарищ? — В городской театр, там учительская конференция бушует. Ухалов лениво глянул на спящего и вышел. ...Он проснулся спустя три часа. Дав организму установку спать именно столько, сколько необходимо для восстановления, Соколов хотел быстро проанализировать свою поездку сюда, но усталость взяла вверх. Он подошёл к окну, опершись руками о подоконник, крепко сцепив пальцами край, чтобы не потерять со сна равновесие и удержаться на слабых ногах. В глазах пару секунд было темно, в ушах стоял некий шум и звон, но уже через пару мгновений все это прошло. С Амура дул холодный ветер, играл в русых прядях волос, залезая под одежду, отрезвляя со сна. Постояв так пару минут, Соколов, прикрыв окно, подошёл к столу и, выдохнув тёплый воздух, сел, сразу закинув ногу на ногу. ,, Ну, давай, милый, принимайся за работу... Работы много, а времени мало ". Он допил холодный сладкий чай, который ему приготовили. Хоть и терпеть не мог чай с сахаром, но сейчас он был на вкус как сладкая вода. Выпив все одним залпом, словно 100 грамм, он поставил стакан на место и открыл папку. ... Карандешев вернулся поздно. Небо уже стало синим, улицы — серыми, деревья — чёрными. — Что это вы свет не включаете? Уже ж темно, глаза зря убиваете... Соколов обернулся : — Для меня это ещё светло. Я приучился и в темноте жить и работать... Да и заканчивал я уже. — Выучили? — Да. — Пойдёмте поедим тогда, что-ли? А то даже не знаю, когда вы ели последний раз. — Вчера перед вылетом. — Что вы совсем себя не жалеете? Пойдём, пойдём. Вы сегодня ночью уезжаете? Может, останетесь? Организму же тяжело, зря устаёт... — Ничего, я в порядке. Если я останусь, то очень сильно расслаблюсь, не смогу нормально себя контролировать и засну часов на десять, а мне уже завтра днём нужно отчёт написать и отдать своему начальнику. Потом недели две для отдыха у меня будет. Даже если и дадут новое задание, то передохнуть — тоже дадут... А вот перекусить я не против. — Пойдёмте тогда. Тут недалеко. Спустя двадцать минут, они сидели в кафе, подальше от остальных посетителей. Ели мало, но быстро. — У вас, — говорит Соколов, делая большой глоток горького, крепкого кофе, — на календаре двадцать седьмое июня, а сегодня — двадцать пятое. Поменяйте, когда вернётесь. — Зоркий у вас глаз, Соколов... А я и не замечал. — Не столько глаз, сколько умение обращать внимание на детали... Когда цепкий ум и память — взгляд тоже начинает подмечать, уши лучше слушать и слышать, а нос — улавливать новые запахи. Карандешев задумался, продолжая жевать и тяжело сопя, словно он задыхался. Взгляд у него был угрюмый, мрачно направленный в стол, желваки ходили туда - сюда, сосуды на шее взбухли, будучи ярко-синими... — Переводите дух, товарищ... Ещё задохнетесь, не равен час. — Слушайте, Соколов... — Слушаю. — Вы знаете, в чем заключается трагедия добрых людей? — спросил Карандешев Соколова. — По-видимому, в том, что у них напрочь отсутствует злость. И в том, что чем добрее человек, тем сложнее ему будет жить в этом мире. — Отчасти. А главное — добрых людей весьма мало на земле, вот в чем дело. Добрые люди пожирают самих себя, переживая содеянное ими. И наконец, они все меряют своей доброй меркой. А это самое страшное. Желание мерить все на свою мерку в конце концов либо сделает доброго человека безвольной тряпкой в глазах окружающих, особливо самых близких, либо превратит в злодея — с отчаяния. — Надеюсь, — спросил Соколов, — эта тирада ко мне не имеет никакого отношения? — Господь с вами. Кстати, не позволяйте никому называть вас ласково : это жутко расслабляет, делает беззащитным... Никому. Особенно женщинам, которых любите. — Я позволяю любить себя — только лишь. Сам же стараюсь не любить — это утомительно. — А как это у вас выходит? Дайте рецепт. — Просто-напросто я отношусь к числу не очень добрых людей. Возможно, вы слышали об опытах Карла Кречмера? — Нет. — Занятные опыты. Кречмер делит человечество на три категории: на пикников, атлетиков и астеников. Пикники — полные, быстрые в движениях, с короткой шеей, сильно развитой грудной клеткой, склонные к тучности и одышке, кареглазые и крутолобые люди. Не смейтесь: Кречмер провел более тридцати тысяч наблюдений в своей клинике. Я сейчас буду перечислять характерные черточки пикников — и это все будет про вас. — Валяйте. — Пикники социабельны, все выдающиеся политические деятели мира, начиная с времен Эллады, были пикники, для людей этого типа одиночество страшнее всего, они созданы для общества, для активнейшей работы, самые распространенные заболевания у них сердечные, они мнительны и легко ранимы, их замыслы широки и неконкретны, они исповедуют синтез, а не анализ, их память отнюдь не универсальна, а сохраняет лишь самое броское и яркое, отсюда, кстати, обывательская уверенность, что пикники поверхностны в знаниях; они воспринимают книгу, спектакль, науку в целом, сразу, или принимая ее, или отвергая напрочь; полная бескомпромиссность у пикника сменяется таким компромиссом, который и атлетику и астенику будет казаться предательством. И наконец, в любви бесконечные увлечения, причем и любовь и увлечения — отнюдь не самоцель, а некий вспомогательно-стимулирующий инструмент для непрерывного обновления основной его, пикника, деятельности. — Да у вас просто готовый номер для концерта. Ваши сведения ошеломят всех пикников в зале. Занятно. Ну а что такое атлетики? — Внешне эталон атлетика — греческая скульптура. Спокойствие, рационализм, точность. Астеник — худой, с покатыми плечами, абсолютно невосприимчив к жировым накоплениям, склонен к легочным заболеваниям, аналитичен, пессимист. — Вы думаете, эта классификация серьезна? — Пока рано делать заключения. Но опыты, по-моему, интересны. — И у пикников в семье обязательно бордель, да? — Не всегда, но в большей части. — Точно! А кто виноват? — усмехнулся Карандешев. — Футуристы, акмеисты, имажинисты и вся прочая сволочь… — Зачем же вы о них так грубо? — А я их ненавижу. Все эти «измы» — способ, фокусничая, быть сытым и устроенным в те времена, когда цензура свирепствует против реализма. Они строят загадочные рожи и порхают по самой поверхности явлений и при этом играют роль непонятных гениев, которых травит официальщина. Тьфу! *** Соколов долго стоял у окна, дожидаясь, пока Карандешев завяжет галстук и причешется. — Наверное, нет ничего грустней, — задумчиво сказал он вернувшемуся из ванной Карандешеву, — как смотреть на женщину, которая долго сидит одна в сквере… — С одной стороны. А с другой... Ладно, не важно. Пойдёмте. — Вы все ещё уверены, что хотите меня провожать? Я и сам до аэропорта доехать смогу. — Давно с людьми не общался... Контакт нужен... — Вот видите : терпеть не можете одиночество... А то, чего мы больше всего не хотим, с нами чаще всего и случается. — Опять вы правы. 30. 08. 2051. 18 часов. 18 минут. Анненков — такая была фамилия у самого, пожалуй, молодого работника Кремля — много раз читал и перечитывал дело, которое ему нужно было разобрать. Хоть он и работал в Кремле с первых дней правления нового вождя, к нему все относились как к чужому : молоденький, зелёный ещё совсем, смотрит на вождя как преданный пёс на хозяина, по ресторанам не ходит, за границу не ездит, хотя финансовое положение может ему это позволить ; на фото рядом с вождём его не видно, на трибуне у мавзолея Ленина он не стоял. Взялся просто из неоткуда... Никто не знал о его жизни до Кремля, не знал, как он познакомился с Октябрьским, как добился такой чести. Недаром ему дали прозвище «Тень». Хоть и за глаза, но называли. Он ещё и ходил бесшумно, незаметно, чем и пугал многих. Анненков перечитывал отчёт какого-то шпиона о антикоммунистах, которые особо дерзили в 49-ом году в Испании. На установление личности у него ушло несколько часов. Некий молодой человек лет тридцатипяти, поддерживающий связи с Англией, Финляндией и Германией. Больше о нем ничего узнать не удалось. Внешностью он был красив, хотя до жути уставший и какой-то депрессивный. Болезненный ещё какой-то, будто перенёс то-ли сложную операцию, то-ли ещё что-то подобное. Поняв, что данный материал — максимум, что можно было найти, Анненков пошёл к вождю. Долго боялся войти ; пальцы дрожали, все внутри захолодело. Выдохнув, решился, собравшись с силами, и вошёл. — Товарищ Октябрьский, это максимум, что я смог найти. Установить личность удалось, но кто он, откуда родом, на кого и кем работает — неизвестно, а если это узнавать, то с этим материалом должны работать другие органы. Вождь ничего не ответил, лишь забрал из рук говорившего бумаги. Спустя пять секунд быстрого изучения информации, Октябрьский почувствовал, как у него замёрзли пальцы, сделавшись крепче стали. Глаза заблестели лихорадочным блеском, а мозг твердил, что этого не может быть. — Установите все данные об этом человеке : где он, откуда, сколько ему лет, где он проживает, кто его родители и тд. Немедленно!