«Награда для Вождя Пролитариата».

30. 08. 2051. 10 часов. 10 минут. Соколов и Лера медленно шли по пустынной аллее. Где-то за буйными соцветиями кустарников слышались веселые голоса, визг, смех и плеск воды: там, внизу, пляж на берегу залива. — Когда я слышу эту радость, — сказал Соколов, — мне сразу вспоминается петроградский приятель Генрих Ганин, эстрадный чтец. У него была новелла. Она называлась «Лось в черте города». Предвоенный Петроград, на первых страницах газет — сообщения о стачках на заводах, решение правительства о призыве в армию, сообщения о росте цен на продукты, но люди, все как один, читают четвертую полосу — там маленькая заметка: «Вчера на Васильевском острове из леска вышел лось. Не обращая внимания на жителей, лось спокойно перешел дорогу и углубился в чащу». Проходит месяц, на первых полосах появляются сообщения — «Тысячи убитых в пограничных районах, надвигается всеобщая война». Но люди все-таки читают четвертую полосу, а не первую, потому что там заметка: «Лось в черте города. Вчера лось шел по Невскому. Он разбил рогами две витрины и лег спать на Литейном». И Ганин тогда говорил мне: «Если на четвертой полосе газеты появится очередное сообщение — «Лось в черте города», где будет сказано о том, что десять лосей танцуют на Аничковом мосту, — это будет означать конец мира, но люди будут читать именно эту заметку — «Лось в черте города»… Лера улыбнулась: — Саш, ты необыкновенно странный человек. Словно девица. — Это как? — Очень просто. У тебя настроения меняются. — Да? — Конечно. То смеялся все утро, а теперь грустишь. — Это я грущу оттого, что ты меня обижаешь. — Я просто боялась пугать тебя, а когда я чего-то боюсь, то начинаю нести всякий бред. Сегодня же я уезжаю. — Папа уже уехал? — Ночью. — Почему ты зовешь его по фамилии? — Это мой отчим. — Одна здесь жила? — Одна. — У тебя родинка на щеке смешная. — Это не родинка. — А что? — Родимое пятно. — Оно у тебя формой на Англию похоже… — Не дразнись. Когда пойдем на вокзал? — Не надо торопиться... Лучше тебе поспать перед переброской. — Боишься? — Переживаю, девочка... — Одна поеду. — Водку пить сможешь? — После? — И после, но главное — перед. — А у тебя виски седые. — Это я подкрашиваю. Чтобы казаться элегантным, как английский капитан. — Вот и неправда. Я знаю, как подкрашиваются. — Разве так не похоже? Лера остановилась и внимательно оглядела виски Соколова. — Обманщик. — Обманщик, — сразу же согласился он и повторил. — Обманщик. — Саш? — Ау? — Почему ты так часто гуляешь по Красной площади? — Мне там нравится. — Зачем же тогда ты ко мне звонишь, если у тебя, говорят, есть японка — красивая гейша, и глаза у нее, как вишни. — Кто это говорит? — Секрет. — Приходи в гости, я тебе ее покажу. Та вспыхнула, отвернулась: — Показывают вещи, Александр Сергеевич. — Тоже верно. Где будем обедать? — Я — дома. — Ты же говорила, что будешь весь день со мной. — Тебе этого очень хочется? — Не то чтобы очень, но во всяком случае… — Лучше ты уходи, Сань, а то я тебе тоже стану дерзости говорить, а ты старый… — Отомстила! — улыбнулся Соколов и весело, с издевочкой посмотрел на подругу. Глаза у него все в сеточке мелких морщинок. Такие морщинки у глубоких стариков бывают, а Соколов-то молодой, тридцать девять ему всего, тридцать семь. 30. 08. 2051. 12 часов. 43 минуты. — Уезжать тебе надо будет в четыре утра дня... Лучше ложись спать сейчас. Дел у тебя будет много, времени — мало, а сил и нервов на это тоже нужно много. Я напишу тебе шифровки и письма. Описание человека, явки и пароли — тоже предоставлю... — Саш, я не хочу спать, честно. Я ночью много поспала. — Будет тебе, Лер, я уже бывалый солдат, я уже знаю, какаво это : решить, что ты полон сил, начать дерзко работать, а потом свалишься с ног, и не будет сил подняться, а подниматься надо. И даже падать нельзя... потому что это приведёт к провалу. Ложись, тебе ночью в поезде не до сна будет : нужно будет выучить все шифровки как «Отче Наш»... Ложись, ложись. Если не умеешь быстро засыпать — там снотворное на полке. Выпей, быстро подействует. — Как что запомнить? — Ты в Бога веришь, Лер? — Не знаю... Вряд-ли. — Ну ладно. Иди - иди, ложись... Я тебя разбужу... *** Соколов — 7 ( Владивосток, 2050 год) Отодвинувшись от уснувшего Аполлинэра — они сидели на открытой террассе, медленно выпивая стакан за стаканом, — Соколов откинулся на спинку стула, устало протянул руки вдоль тела и глубоко вдохнул йодистый океанский воздух. Сейчас, в ночи, когда единственный его собеседник спал, вокруг никого нет и не надо ни с кем поддерживать праздный разговор, отчетливо было видно, как устал Соколов. Все прошедшие недели он провел в обществе антикоммунистов. Те были в состоянии какого-то суетливого восторга, помногу пили и требовали, чтобы наравне с ними пили все окружающие. Вызывали они и всех своих знакомых, и они играли в две гитары старинные романсы. Под утро, пьянея, начинали ругать полковника «жандармом и кровопийцей». Их глава, продолжая молча играть на гитаре, понимающе смотрел на Соколова, и они улыбались друг другу. Часто он принимал на своей квартире японских и американских журналистов. Со многими из них он сошелся на «ты»; был вхож в японский штаб и в американскую миссию. Здесь он перепроверял ту информацию, которая поступала к нему от начальника. ... Сидел Соколов возле спящего Аполлинэра, смотрел в провальную жуть ночного залива, а на эстраде, построенной на самом берегу, надрывно и разноголосо пели цыгане: Пускай погибну без возврата, Навек, друзья, навек, друзья, Но все ж покамест непрестанно Пить буду я, пить буду я! Я пью и с радости и скуки, Забыв весь мир, забыв весь свет, Твои я вижу в грезах руки, А счастья нет, а счастья нет! — Хочешь, погадаю, соколик? — спросила цыганка, неслышно подошедшая к Соколову. В ночи видятся только ее глаза. Они черны и кажутся сейчас иссиня-голубыми. Зубы у нее длинные, льдистые. Только и видны в ночи глаза и зубы, а всего остального будто и нет. — Ты как негритянка, — тихо сказал Соколов. — Что смеешься? — Оттого, что красивый ты. Вон белый какой, — и цыганка провела темной рукой по его волосам. — Тебя как по имени? — спросил Соколов. — Надя. — Красивое имя... — Ага. — Песни петь где выучилась? — Когда табором идем — скучно, вот и поешь. — Нос у тебя курносый, Надя… — Значит, бабушка с русским поспала. — Сколько тебе лет? — Семнадцать. — Что шепотом говоришь? — Оттого, что ты меня не хватаешь. Чисто мне, вот и говорю шепотом, будто в любви. — Ах ты, красивый человек, — улыбнулся мягко Соколов и погладил девушку по щеке. — Обижают тебя? — Нет. А может, да. И не поймешь, если обида. Привыкла. Слушай, ты позволь мне в тебя влюбиться? Я тогда ночь плакать буду, а другим лицо стану царапать… — Зачем тебе это? — А то пусто. И ребеночка не велят родить, говорят, тогда петь я не смогу, табор денег не получит. — Хочешь, я тебе погадаю? — тихо спросил Соколов и взял руку девушки в свои. — Вот что тебя ждет, Наденька… Ждет тебя дальняя дорога, тройка добрых коней и молодой удалец. Аполлинэр, проснувшись, открыл глаза и слушал Соколова не двигаясь. — Сядете вы в коляску, — тихо, почти шепотом продолжал Соколов, — и понесетесь ото всех подальше — с бубенцами и с ветром. — Он трефовый? — Кто? — Король. Который меня свиснет. — Нет. Он червонный, красивый, в шелковой рубахе, а сам русый. — Значит, не цыган? Тогда врешь… Меня только цыган может украсть, чтоб я ему была надолго. — Этот тоже цыган будет. — Старик? — Нет. Молодой. — Умный? — Очень… Посадит он тебя в коляску, ноги тебе укутает мехом, гикнет — и понесут вас кони к нему в бревенчатый дом, а окно там на зеленое море глядит, и ночи там вовсе не бывает. — Слушай, — шепнула Надя, — ты шутишь, а тебе смерть в глаза смотрит, я знаю, я в висках дрожь чую, когда с тобой говорю. Ты берегись. Ты человека берегись молодого, мужчину, он тебя погубит, мукой смертной изведет… — Надя! — закричали с освещенной эстрады. — Надюня, чавелла! Танцуй и пой последние денечечки. Скрылась Надя в темноте, а потом, как в волшебстве, появилась из ночи на свет эстрады, и запела, да как! — мороз по коже дерет и такая смертная тоска, что плачь, пей да молись, а там — пропади все пропадом. 30. 08. 2051. 15 часов. 51 минута. Они стояли на пероне. Отовсюду доносились гудки поездов — длинные, пронзительные, тоскливые. Соколов смотрел в ту сторону, откуда они приехали, где, если проехать километров двадцать, можно было увидеть башни Кремля. Ветер был сильный, небо — пасмурным, лучи солнца белыми, резали глаза... — Ты точно помнишь, что тебе нужно сделать? — Абсолютно точно. — Повтори. — Я прекрасно все помню, Сань, это не обязательно. — И тем не менее лучше все - таки повторить... — По приезде в Германию, мне нужно заселиться в тот отель, о котором ты мне говорил. На следующий день, в 13 : 25, в доме номер 26, в квартире 45, прийти на встречу с начальником из твоего Центра. Передать ему шифровки и определенные новости, о которых ты мне говорил. Сразу после этого, мне необходимо поехать на встречу с той девушкой, о которой ты говорил, передать ей письмо и сказать адрес, с которого для неё будут приходить письма следующие шесть лет подряд. — Семь. — Что? — Семь лет. И встреча с моим начальником у тебя должна состояться в 13 : 27, а не в 13 : 25, — он улыбнулся. — Вот видишь... Память памятью, а повторить никогда не вредно. — Мне казалось, что ты меня совершенно не слушаешь. — Нет, я тебя очень внимательно слушаю. Все в порядке. Раздался резкий гудок. Они оба слегка дернулись, сразу посмотрев на подъезжающий поезд. Лера бросала быстрые взгляды то на поезд, то на Соколова, словно ребёнок, ищущий своих родителей на станции, затерявшись в толпе. Когда люди начали постепенно заполнять вагоны, она повернулась к Соколову : — Ну, — выдохнула девушка, глядя на его уставшее, грустное лицо, — давай. Я поехала... — Слушай, Лер. Та подняла взгляд своих красивых, больших, зеленых глаз на него. ,, От кого у неё такие кошачьи глаза? Красивая, нечего сказать... Жалко до жути, хоть рыдай, хоть умирай, хоть обними, прижми к себе, и стой так днями... " — Я ненавижу громкие слова, Лера, но сейчас могу позволить себе это сказать : от того, что ты донесёшь моим, что узнаешь и передашь мне, зависит не только моё будущее, но и, возможно, будущее всей России, — он говорил, а сам часто моргал. —Я уже молчу о том, насколько ты сильный человек, раз решилась на такой поступок. Удачи тебе, Лер. Она улыбнулась — по - детски, грустно, с благодарностью — и обняла того. Обняла крепко, сильно, вся прижалась к мужчине, вдыхая приятный запах его чистого костюма. А Соколов, уткнувшись в её чистые, белые волосы, как можно надёжнее обнял ту в ответ, плотно закрыл глаза и ещё сильнее зарылся носом в её волосы, чтобы девушка не увидела в его глазах слезы... Отстраняется она также резко, как и обнимает. Более не оглядываясь, девушка запрыгивает в нужный ей вагон, и её силуэт скрывается сначала в облаке белого дыма, а после закрываются двери. Поезд медленно, нехотя, но верно трогается с места. ... Соколов стоял ещё долго. Поезд уже давно ушёл, подошёл следующий, начали садиться и выходить новые люди, а он все ещё стоял. Наконец он закуривает, тяжело затягивается, и медленно идёт к своей машине. ,, Я не смог выполнить это задание, но я запустил процесс новой операции... Не выйдет. Раз уж начал игру — иди до конца. Ты не хочешь, но надо. По этому принципу ты живёшь уже четырнадцать лет. Теперь остаётся надеяться на то, что она все успеет. Успей... Девочка, милая, прошу тебя, успей, родная ". Соколов сел в машину и, пару раз сильно зажмурив глаза и открыв их, быстро поехал обратно в Москву.