«Награда для Вождя Пролитариата».

Соколов — 8. ( Петербург, Россия. 2050) — Соколов, — сказал Карандешев, растирая своей большой, доброй пятерней мясистое лицо, отекшее за ночь от курева и кофе, — вы никогда не думали о хамском утверждении, что, мол, в России истинную свободу возможно сохранить только с помощью нагайки и штыка? Иначе разворуют ее, пропьют и продадут кому угодно. Соколов закурил, вытянулся в кресле, хмыкнул. — Что вы? — удивился Карандешев. — Ничего. — он вздрогнул от судороги, поднял голову и, протерев свободной рукой уставшие глаза, сказал, — я плохой друг — по крайней мере, так считали все, кто со мной дружил, — но я прекрасный враг... Я отношусь к тому типу врагов, которого хочется победить, чтобы выше поднять свою самооценку. Это же так приятно : смотреть, как у тебя в ногах, целуя их, лежит тот, кто с тобой совсем недавно спорил. — Почем продаете афоризм? — Хотите — подарю. — К чему только вы это? — Бог его знает. Память не подвластна разуму. Во всяком случае, мы еще не смогли найти тех центров, которые ее контролируют. — Порой вы производите на меня странное впечатление. — Именно? — Мне кажется, что вы утомлены какой-то затаенной болезнью. Иногда в вас проглядывает жестокость. — Вероятно. — Отчего так? — Думаю, Алексей Иванович. Просто оттого, что думаю. Знаете, почему злюсь? Потому что я пришел к выводу, что нигде так ни хорошо ошибающимся, как у вас. У нас заботятся об ошибающихся, им помогают, о них пекутся. И порой мне становится завидно. Вот вам разве не хочется поошибаться? Ну хоть самую малость… — Еще как… — Так что же? — Всем можно ошибаться, только вот прессе в наши дни ошибаться нельзя. Курс должен быть точным. Либо — либо. Тут надо трезво рассуждать, без ошибок. Мне неприятен большевизм с его утилитарностью и тупой верой в свою истинность и непогрешимость. Я понял, как можно с ним бороться, потому что к любому явлению я отношусь непредвзято. Я изучил их, я их понял. — Как же надо с ними драться? — Очень просто. Чтобы помешать хорошему делу, которое они затевают, надо начать это их новое дело хвалить. Они все время жонглируют словами Бебеля:,, Почему тебя хвалят враги, старый Бебель, подумай, какую глупость ты совершил". Они ведь наивные враги христианства. На самом-то деле они большие христиане, чем папа римский. Поверьте мне — не сейчас, так через год, два, но они все равно схватятся за голову. А глупости, которые они весьма часто у себя делают, я браню. И они думают:,, Если бешеный пес международного капитала пугает нас, значит, мы на правильном пути!" — Занятно… — Это истинно, Александр Сергеевич, это безошибочно… — Пошли побродим, Алексей Иванович? — Может быть, что-нибудь все же придет из Америки. Идите, дружище, спасибо вам за ночь. — А ерунда. Мне очень интересно с вами, хотя я ваш противник. — В чем? — В системе мышления. — Все это суета сует и зряшняя суета — иногда думается мне. И так мне становится скучно, Александр Сергеевич, что страшно смотреть вокруг себя. Соколов засмеялся, пристально и тяжело глядя на Карандева. — Что вы? — А так… Просто мне иногда кажется, что вы в конце концов пошлете все к черту и уедете в Москву. — Куда?! — В Москву. К вашим красным приятелям. — Идите-ка лучше прогуляйтесь, Соколов. — Всего хорошего, шеф. — До свидания, милый. Спасибо. *** 31. 08. 2051. Германия. Мюнхен. 9 часов. 30 минут. Германия уже не впечатляла Леру так сильно, как в первый раз, пять лет назад, когда она, впервые увидев главную площадь Берлина, долго не могла заставить себя уйти. Сравнивая сейчас две площади — Москвы и Берлина, — она не могла точно ответить : какая лучше. Погода стояла хорошая, ветер был достаточно сильный, но не холодный и не резкий, как это было в России. Солнце часто скрывалось за серыми облаками. То и дело над головой проносились маленькие чёрные ласточки. 13 часов. 35 минут. — Как давно вы приехали? — спросил начальник внешней политической разведки, отойдя к большому книжному шкафу, с тяжёлой усталостью глядя на творения Канта, Ремарка, Нитше, Гетте, Маркса и Достоевского, переведенного на немецкий. — Вчера. — Вы что, все это время не могли связаться со мной раньше? — Он сказал мне встретиться с вами только сегодня днем. Строго по определённому времени. Минута в минуту. — А вы не догадывались, что каждую эту самую минуту с ним может что-то произойти?! — неожиданно громким, дрожащим голосом заговорил шеф разведки. — Связных нет, он там абсолютно один, и ему надо сейчас ждать ответа от меня! Девушка ничего не ответила, испуганно и непонимающе глядя на Вебера. К такому резкому нервному срыву она явео не была готова. И далеко не по своей вине. Что бы стать хорошим разведчиком, нужно потратить годы жизни. За один день этому не научиваются... Необходимо быть готовым ко всему, прорабатывать каждую мелочь, каждую деталь, каждое мгновение. Нужно продумывать не только свое поведение с определённым человеком, но и, что, пожалуй, самое главное, — поведение другого человека. Никогда не знаешь, как он может себя повести и только поэтому нужно быть всегда готовым к любому, абсолютно любому повороту событий. Увидев страх в девячьих глазах, Вебер вздохнул и, сев напротив неё в кресло, положил руку себе на голову. Короткие пряди его чёрных крашенных волос медленно спадали ему на лицо. Руки были красивыми, чистыми, белыми, как у врача. — Простите за это, — медленно заговорил начальник разведки, — слишком многое за последнее время легко на плечи... — Ничего, — улыбнулась Лера, — это мне уже понятно стало. — Как давно вы поддерживаете контакт общения? — Где-то месяц, но если вы имеете ввиду промежуток времени, когда он рассказал о своей истинной работе, то... совсем недолго... — Вы не знаете, кем он работал? — Юристом. — На юриста обучаются... Кем он работает в суде? Или он в компании? — Он сказал, что адвокат. — Странно, до последнего думал, что он пойдёт в редакцию журналистом, будет интервью брать, статьи писать, а не в зале суда речи слушать. — Он был журналистом? — Кем он только не был... Живя, например, год в Японии, он работал дипломатом. — И все это время, на самом деле, работал только на разведку? — Абсолютно верно. — Я помню, он мне рассказывал о своей жизни в Японии. Ну, как рассказывал... Я его просила, а он как-то странно на это реагировал... Вебер покачал головой : — Видимо, всё действительно слишком плохо, раз он позволил такой даме выполнить какую-то часть своей работы... — Какую «такую»? — Не знающую абсолютно ничего в деле разведки. Он не реагировал «как-то странно». Он не хотел об этом говорить. Девушка как-то виновато замолчала. — Никогда не говорите с ним о его жизни в трёх странах : Испания, Япония и Эстония. Он терпеть не может об этом вспоминать... Ладно. Сейчас дайте, пожалуйста, мне шифровки и те письма, которые вам передали... Я их шифровки, тут же прочитаю и скажу, что нужно отвечать, передавать, и что ему нужно делать. *** Соколов — 9. ( Россия, Москва, 2040 год) За столом редактора сидел Соколов в ворохе телеграфных сообщений. Он быстро читал с листа, часть бросал в корзину, часть передавал метранпажу и коротко приказывал: — В номер, в загон, в номер… — Александр Сергеевич, я думаю оставить окно для корреспонденции Николая Ивановича. — Разумно. — Как вам кажется, стоит ли дать рекламу на «Генриха Наваррского»? — Что за реклама? Прочтите. — «Семь бед — один ответ — главный лейтмотив этой исторической драмы. Правдивый быт берлинского двора». — Почему берлинского? — Генрих — немецкое имя. — Генрих Наваррский отнюдь не берлинец. — Сию минуточку, заменю. Дальше: «Женщины в его постели, гнев оскорбленной королевы, турниры и скачки, рыдания и комедии — все как в нашей жизни». — Ничего, — улыбнулся Соколов. — Особенно точно последнее замечание. Кто писал? — Я… — смущенно ответил метранпаж, — в порядке опыта. — Вполне. Валяйте в набор. Тот рысцой убежал в типографию. За окнами был слышен рев голосов. Он все ближе и ближе. Дрожат стекла в кабинете. Соколов подошел к окнам. По улице, оглушительно грохоча сапогами, с лихой песней шли войска. Улица была запружена юнкерами, студентами, дамочками — овации, слезы, счастливые, сияющие лица. Соколов стоял у окна нахмурившись, поджав губы. И вдруг — резко, толчком — заметил на себе пристальный взгляд. Разведчик обязан быть актером. Соколов чуть-чуть дрогнул лицом, сыграл начало улыбки, потом сыграл улыбку; он поднимает над головой руки и соединяет их в приветственном салюте героям-солдатам, которые сегодня отправляются на фронт. И только после долгих улыбок и салюта Соколов оторвал глаза от солдат и стремительно, осторожным взглядом пронесся по толпе. Профессионально и точно Соколов отметил двух молодчиков с цинковыми, «озабоченными» глазами. Они, играя сейчас в озабоченность, прилипчиво смотрели на Соколова и, как только заметили, что он видит их, сразу же — без всякого перехода и безо всякой необходимой в этом случае игры — стали размахивать руками и кричать «ура». И еще одного человека, неотрывно смотревшего в окно, заметил Соколов. Это была Настенька. Она стояла возле ворот, как раз напротив редакции, к груди прижимала тетрадку, ее толкали мальчишки и дамы, устремившиеся следом за прошедшими войсками, а она, не замечая ничего вокруг себя, зачарованно смотрела на Соколова. Соколов улыбнулся ей, девушка поняла, что он видел, как она смотрела на него, смутилась и, низко опустив голову, побежала через дорогу в редакцию. Двое молодчиков с озабоченными глазами принялись расхаживать по тротуару напротив редакционных дверей. Соколов видел, как они, стараясь казаться праздношатающимися, что-то насвистывали. Он не слышал, что они насвистывали, но ему казалось, что и это они делали фальшиво. ,, Дурак, песню испортил", — вспомнил он Горького и вдруг отчетливо понял: что-то случилось с его товарищем. Он пропустил две встречи. Соколов сел за стол и стал смотреть на стопку бумаг. Тихонько скрипнула дверь. Мужчина поднял голову и увидел Настеньку. — Александр Сергеевич, — сказала она решительно, — я написала про то, что вы мне показывали. Вы обязаны это напечатать. И она положила на стол тетрадку, исписанную аккуратными строчками. Прочитав первую страницу, Соколов усмехнулся и смешно почесал нос. — Сколько вам лет, Александр Сергеевич ? — Почему вы спрашиваете? — Потому что вы смеетесь там, где может смеяться только черствый старик. — Мне семьдесят семь лет, — улыбнулся Соколов. — Настенька, разве это можно напечатать, славная вы девочка? — А вы испугались? — Конечно. — Александр Сергеевич, пожалуйста, не говорите так. Вы лучше, чем хотите казаться. Вы хотите быть плохим, наглым, у вас это великолепно выходит, только у вас иногда глаза бывают, как у больной собаки. Это я так для себя определяю глаза честных людей. Соколов испугался той нежности, с которой он смотрел на девушку. Он заставил себя опустить веки и потереть виски. Усмехнулся обычной своей колючей ухмылкой, покачал головой. — Хорошо, — сказал Соколов, — только, Настенька, давайте договоримся: вы снимаете свою подпись, во-первых; клянетесь никому не говорить, что это написали вы, если не хотите мне зла, во-вторых; и, в-третьих, после того, как я сам поправлю ваш материал и наберу его, эта тетрадка будет сожжена. — Хотите, дам честное благородное слово? — Хочу. — Честное благородное слово, Александр Сергеевич! Не обижусь: дописывайте, переделывайте и жгите — пожалуйста. Но обязательно напечатайте про этот наш позор. Только неужели вы слову верите? — Вашему — да. Ну, теперь быстренько уходите. И надуйтесь на меня для вида, а я пойду работать. Соколов взял тетрадь и побежал — через две ступеньки — вниз, в наборный цех. *** 31. 08. 2051. 14 часов. 02 минуты. — Он на грани провала, — медленно, будто для самого себя, сказал Вебер. — Оставаться ему там больше нельзя, иначе он сорвётся. — Он не может так резко уехать... За ним следят. — Ваша основная задача — завтра утром вернуться обратно в Москву, передав ему тот адрес в Бельгии, о котором я вам сказал ранее. Новый паспорт, документы, деньги на проживание — все это разведка ему передаст. Оттуда он начнёт налаживать связь с министром иностранных дел. Однако, думаю, что где-то месяц мы не будем ничего от него требовать. Ему необходимо будет хоть немного восстановить нервы после этого. — Хорошо, я смогу это сделать. А эти письма куда? — Мы передадим. Это уже, как я понимаю, его личная просьба была? — Он не ответил прямо, но, по всей видимости, да. — Хорошо. Передадим. А теперь, давайте, я вас отвезу в ваш отель, чтобы не возникло лишних вопросов.