«Награда для Вождя Пролитариата».

01. 09. 2051. 1 час. 45 минут. Вернувшись домой, Соколов не смог найти место для себя. Всё стало казаться чужим, отстраненным, и внутри у него снова появился тот жёсткий холод, который появлялся слишком часто последнее время. ,, Ожидание и неизвестность — это самые страшные состояние и явление для разведчика", — определил для себя Соколов, стоя у окна, глядя, как царствует над Москвой печальная, задумчивая ночь. Он смотрел, уже не обращая внимания на самого себя, прикрыв глаза. Веки стали тяжёлыми, красными, ноги — более слабыми, руки, плотно сцепленные за спиной, будто у пленного, стали каким-то чужими, а пальцы хрустели словно сами по себе, хотя Соколов прекрасно понимал, что данную функцию выполняет лично он. ,, Теперь мне ждать ответ, а, зная моего начальника, они могут сидеть разговаривать пол дня, — он вдруг резко осёкся в своих мыслях и, чувствуя, как горло начинают душить слёзы, наконец позволил себе подумать о том, о чём ему действительно хотелось подумать. — Но только бы она успела... Только бы она успела, я же погибнут здесь, мне остались часы, девочка, ты уж, милая, постарайся быстрее... Ребята, родные вы мои, помогите мне уехать отсюда. Куда угодно готов поехать, кем угодно готов быть, только б... Только помогите. Я так ждал все эти годы, что вы, наконец, придёте. Я делал все, что мог,все, что было в моих силах, только б приблизить эту встречу с Родиной, с женой, с сыном ". ... Уснуть у него не получилось. Когда на часах было уже четыре часа утра, Соколов, наконец-то отстранившись от окна, разминая затекшие пальцы, решил, что самое лучшее, что он может сделать сейчас — это выйти на улицу и поехать в тот самый сквер, где он гулял всегда, когда ему было особенно плохо. Конечно, больше хотелось уехать в лес, пройти в самую его глубину, где начинались болотистые места и там, если пройти ещё дальше, разливалось огромное озеро, чистое и гладкое, будто стекло. Ходить туда решался не каждый, поскольку мало кто умеет ориентироваться в лесной местности настолько хорошо, что бы уже не глядя понимать : ветка под ногами или камень, можно ли тут перепрыгнуть овраг или нужно идти в обход, есть ли возможность пройти болота в одиночку, или необходима помощь ; спешка в чужом, незнакомом лесу — дело рискованное — заблудиться можно. Соколов и это умел. Он не боялся подобных преград и мог спокойно позаботиться о себе даже в такой обстановке. Однако прогуляться ему так и не удалось. Как только он вышел из подъезда, его кто-то громко окликнул по фамилии. Он вздрогнул от неожиданности и тихой, пассивной ненависти. — Слушайте, Глеб Александрович, — заговорил Соколов, медленно повернувшись к нарушителю его планов, — вам самим ещё не надоело за мной следить? — С чего вы взяли это, Соколов? — Это бы и идиот понял... Что вам теперь надо? — Как бы это банально ни звучало, но все, что мне от вас необходимо — это поговорить, окончательно все решив. Соколов посмотрел на небо, мрачно спросив : — Это не может подождать до завтра? — Отчего же так? — Что вы такой злой? — Это не ваше дело. — Тогда идите домой, обнимите свою очередную жену — третью, если я не ошибаюсь, — и поспите часов десять. Намного легче станет... — Какое вы право имеете, Соколов, лезть в мою личную жизнь?! — А вы? — За собой следите в первую очередь! — Аналогично. — Раз уж вы тоже так устали, что же вы не спите? — А вы? — Кончайте язвить! Играйте вы, бога ради, в открытую! — Издеваюсь просто... А не сплю потому что чувствую, что за мной следят. Вот и решил выйти встретить вас... — Что, простите?! — Это я должен был у вас спросить. Раз уж вы пришли на разговор, пошли ко мне. — Вы же прогуляться хотели. — Нет, можем поехать гулять, в лес, но это не выгодно вам. — Почему? — Может, пристрелить решу... — У вас не хватит смелости! Вы хоть знаете, кто я такой?! Вы хоть знаете о моих связях?! — А вы знаете, кто я такой? Я тоже выходил на прямой контакт с вождём, и вы об этом знаете. — Вот именно об этом, кто вы такой на самом деле, я и хочу узнать. — Вы хотите узнать или кто-то другой? — Да прекратите вы язвить! — Нет, ну я же сказал : издеваюсь. Ладно, пойдёмте, а то вы уже дрожите. Вон, зубы стучат. 4 часа. 40 минут. Соколов открыл дверь, пропуская гостя вперёд. Тот взглянул на него с бессильной злобой, и, будто бы говорил с Сатаной, прошипел : — Идите первый. — Чего вы так боитесь, Шойлоков? Нету у меня с собой пистолета, нету... Я его с собой сегодня не брал, он в ящике стола лежит. — Идите первый. Соколов ничего не ответил и прошёл первым, не глядя на Шойлокова, начал снимать пальто. Глеб Александрович, дождавшись, когда тот снимет верхнюю одежду, медленно зашёл следом, тихо начав раздеваться. — Ну что вы как девица в первый раз, честное слово? Могу вам лично отдать свой пистолет, если так будет спокойнее. Глеб Александрович окончательно снял одежду и, выдохнув, покачал головой. Соколов прошёл в одну из комнат. Гость — за ним. — Садитесь, — сказал Соколов, не глядя на того. — Могу закрыть шторы, если вам так будет легче. — Закройте, — Глеб Александрович сел в кресло, — и дайте мне, пожалуйста, сигареты, если у вас есть, а они у вас есть. Соколов достал пачку сигарет и, сев напротив, протянул Шойлокову сигарету и спички. Тот, закурив, отвернулся и начал смотреть в окно. Соколов ничего не говорил, не начинал разговор первым, а лишь медленно курил, меланхолично прикрыв глаза. — Вы опасаетесь слежки? — неожиданно спросил разведчик, сидя, чуть откинув голову назад. — Не беспокойтесь, у меня прослушки нет. Вам ничего не грозит. Во всяком случае, с моей стороны. — Опять вы правы, — вздохнул Глеб Александрович. — Признаться честно, я поражен, Соколов. Я впервые за все свои сорок два года жизни встречаю человека, который буквально читает других людей. Как вы это делаете? — Это обычное дело психологии — ничего больше. — Ну нет, это никак не назовёшь «обычным»! Вы явно потратили годы, чтобы этому научиться. Я прав? — И да и нет. — То есть? — Располагать к себе людей я научился ещё в детстве. Умение их видеть пришло далеко не сразу. — Когда именно? — Я не помню. Много, всё-таки, времени прошло. — Знаете, Соколов!.. Не буду скрывать, я действительно изначально относился к вам негативно. То есть, мне вы не нравились. Однако вами интересовался вождь, и подтолкнул меня к общению с вами. — Вождь вас никуда не подталкивал. Скорее, я подтолкнул вас. К общению со мной. — Ну, да, тут вы, в какой-то степени, правы, но всё же... — Ну хватит. Вы абсолютно не умеете льстить. Перестаньте ходить вокруг да около. Говорите, что хотите. — Соколов, ну так ведь тоже нельзя. Да, доверяй, но проверяй. Я ведь.. — Вы пришли ко мне с каким-то делом. Выкладывайте, что хотите. А то можно подумать, что я женщина, а вы меня обольщаете... Такие комплименты. В мой адрес. — Ладно, — вздохнул Шойлоков, — ладно. Вы, мать вашу, опять правы. — Мать мою лучше не упоминайте. Её нет уже много лет подряд. — Я.. Извините, товарищ Соколов, я не знал... — Говорите, что хотите и проваливайте отсюда. Мне и без вас не очень хорошо. Шойлоков ещё раз боязливо оглянулся по сторонам. — Да нету у меня прослушки, нету. Я работать осведомителем отказался. — Вы... отказались? — Да. — Вы же понимаете, что... У вас было время на размышление? — Да, мне дали три дня. Я сказал, что моё решение было окончательным ещё в первый раз. Оно не изменилось. Доносить на людей я не собираюсь. А вот вы — вполне можете. — Могу. Но также мы можем договориться. — Я не торгуюсь. — Да нет, вы не поняли! Я имею связи с НКВД, а они работают очень даже слажено... То есть, сейчас, когда страна только начала подниматься на ноги, мы более строги к подозрительным гражданам и, тем более, к преступникам. Сейчас за шпионаж пологается смерть — расстрел. У нас нет времени возиться и долго выяснять, кто к какой стране относится и убеждать этого самого человека перейти на нашу сторону. — Это называется : «вербовка». — Да плевать вообще!.. Поскольку вы отказались быть осведомителем и приносить таким образом пользу нашей стране, то логично, что отношение к вам немного ухудшилось. — Таким образом пользу стране не принесёшь, а отношение ко мне и без того было не самым лучшим. — Но! Я могу это изменить. Я могу сделать так, чтобы ваша жизнь стала в разы лучше, чем есть сейчас! — Я в сказки не верю, Глеб Александрович — не тот возраст. — Это вполне реально и возможно, Соколов, поверьте! Однако и у меня есть к вам просьба. — Вот с этого и надо было начинать... — Мне лучше знать, с чего начинать! Я, конечно, все понимаю, Соколов, не всё же не забывайте, что я старше вас и по званию и по возрасту! — Что вы хотите? — На самом деле... вы абсолютно точно подметили пару дней назад моё отношение к проведению политики коммунизма... Я правда какое-то время верил в перспективы прекрасного будущего, но, увы, имел уже возможность в этом разочароваться. — Считайте, что я вас завербовал. — Спасибо, но я пока что буду сам по себе. — Над вами же есть высшее руководство страны. — Есть. Но только в этой стране. — Ну так в чем проблема? Раз вам так не нравится жизнь здесь, в этой стране, то езжайте куда-нибудь в Японию, Америку, — туда, где вас не твк просто будет найти. — Вот за этим я к вам и пришёл. Я знаю, что у вас есть очень надёжные и мощные связи с Японией... — С министром иностранных дел? — Да, да, с ним... — Ну есть, а в чем дело? — Ну как-же вы не понимаете? Я помогаю вам восстановить вашу, скажем так, репутацию, а вы помогаете мне уйти. — Вы можете это сделать и без меня, — Соколов поднялся с места. — Нет, подождите, не отказываетесь так быстро! — Шойлоков быстро вскочил на ноги, схватив Соколова за руку. — Скажите, у вас же есть окно на границе, верно?! — Допустим, — Соколов дёрнул рукой. — Послушайте, если хотите, мы уйдём с вами вместе! Вы же сами страдаете здесь, вам плохо! Мне — тоже! Так будет лучше для нас обоих! Поймите меня правильно... если бы была моя воля, неужели бы мы с вами здесь сейчас сидели?.. ,, А может действительно он говорит правду? — подумал вдруг Соколов. — Может, человек действительно устал, напуган и ищет последнюю возможность? Может, он просто сомневается?, — но услышав в себе эти мерзко-успокаивающие, какие-то даже заискивающие слова, он брезгливо подумал. — Дерьмо... ты... Половая тряпка... Что в твоей жизни может показаться сомнительным? Все уже выяснено. Он — трус и запрещает себе, как и любой трус, думать правду. А разве ты лучше? Нету здесь и не будет никакого запланированного риска. Ты идёшь на бой, ничего себе риск! Сейчас у тебя происходит одна из самых важных схваток в твоей жизни, ты не имеешь права её проиграть. Вечный тебе позор, если ты проиграешь её. Ничего. Ты выйграешь её. Потому что ты устал жить, тебе стало это не интересно, после госпиталя в Испании, Лондона, Японии и одиночки... Тебе пусто жить, после встречи с изломанной Настенькой, которая вынуждена была прожить все эти годы абсолютно одна, храня к тебе свою любовь и верность. Бедненькая девочка, нежность моя... Откуда ей, маленькой, знать все мои хитрости и те ходы, которые я не хочу, но вынужден применять в своей работе? Ты виноват в том, что погубил её жизнь, ты виноват в том, что твой старший сын решил избрать твой же путь. Раз виноват — искупляй вину, принимай бой. Для многих смерть — избавление, многие мечтают о ней, но они — эти двое — люди иной структуры..." — Глеб Александрович, отпустите, пожалуйста, руку. Мне не очень-то и приятно, — наконец ответил Соколов, Шойлоков ослабил хватку : — Так вы обещаете?! Пожалуйста, Александр Сергеевич, я прошу вас, не отказывайте мне! Я бы не просил именно вас, если бы мне это не было так нужно! — Простите, но мне придётся вам отказать, — он окончательно высвободил руку. — Мне очень жаль. — Да нихрена вам не жаль! Было бы жаль, вы бы пошли мне на встречу! Думаете, мне легко живётся?! Думаете, я счастлив и радуюсь жизни?! — Глеб Александрович... — Конечно, легко подобное говорить, когда в любой момент можешь уехать! Так что вы до сих пор в свою Германию не свалили, а?! Она же, судя по вашим словам, в разы лучше, чем Россия! Ну так какого хера вы до сих пор тут?! — Глеб Александрович, я прошу вас перестать... — А я прошу вас перестать быть эгоистом! Вы никогда ни кем другим и не были! Самовлюбленный эгоист — вот вы кто! — А ты — тварь, — тихим, хриплым голосом ответил Соколов. — Ты — маленькая гестаповская тварь — вот ты кто... Отвечать на любые вопросы отказываюсь. Требую твоего отвода. — Это как высшее руководство страны решит, — неожиданно, как-то растерянно-безразлично ответил Глеб Александрович. — Я доложу, конечно, но сам ничего решать не могу. Соколов вдруг поднял глаза на собеседника :,, В чем он виноват, этот несчастный Глеб Александрович? — подумал Соколов. — В стране, после революции и переворота, произошло что-то такое, что и представить страшно. Передо мной не человек. У него в голове механизм, отвечающий за определённые функции... А я погиб — все. Если б я был один, было бы не так страшно, но со мной они погубят и самых дорогих мне людей. Теперь я в это верю". — Я не стану отвечать больше на ваши вопросы. И вообще больше не буду с вами говорить. Делайте, что хотите, но я больше ничего вам не скажу. Простите. Шойлоков вдруг снова резко побледнел, глаза его забегали. Он опять не выдержал : — Почему?! Почему вы вечно заботитесь только о себе?! Вы хоть раз за свою жизнь думали хоть о ком-то, кроме себя?! Перестаньте уже быть таким эгоистом и помогите мне! — Ich sagte:,,Genug!" ` — резко ответил Соколов. Глеб Александрович так и замер, услышав эту фразу. Соколов же смотрел на него молча, тяжело дыша, но в глазах у него светились отвращение и ненависть. 01. 09. 2051. 7 часов. 17 минут. Шойлоков стоял в кабинете Октябрьского, слово в слово передавая весь разговор. Вождь, внимательно его слушая, молча смотрел в окно, скрестив руки за спиной. Дослушав, он задумчиво сказал : — Какой очаровательный человек, не так ли? — Ну, на ваш взгляд, — да, возможно. — Значит, вам он ничего не сказал? — Абсолютно ничего. Он будто смеётся надо мной. Говорит серьёзно, а глава улыбаются. Ещё и нахамил мне! — Правильно сделал. Пусть показывает характер, мне это нравится. Надеюсь, что и мне тоже его покажет. — Что вы имеете ввиду? — Раз уж вы не смогли о нем узнать всю правду, — это сделаю я. Завтра вызовите его ко мне. — Как хотите... Когда? Утром, днём? — Ночью. — Простите? — В час ночи он должен быть здесь, у меня в кабинете. Задача ясна, товарищ Шойлоков? — Так точно... — А ты молодец, — неожиданно заявил вождь, расслаблено - лениво улыбнувшись и подойдя к собеседнику, — хорошо сыграл. Мне нравится. Продолжешь и дальше также хорошо работать — все у тебя лучше будет. Верно я говорю? — Верно, — неохотно согласился Шойлоков. — Ну вот и прекрасно, — обрадовано ответил Октябрьский и, приобняв того за плечо, слегка боднул того лбом, как делают слегка подвыпевшие старые школьные друзья на общем выпускном. — Ладно. А теперь, давай, иди. Надеюсь, задача ясна и её ты выполнить в состоянии. Ну, а сейчас едь домой и, — он чуть ли не поперхнулся от беззвучного смеха, — обнимайте свою третью жену. Ну, прощай.