«Награда для Вождя Пролитариата».

02. 09. 2051. 12 часов. 12 минут. Россия. Москва. КОНТРРАЗВЕДКА Полковник сидел на подоконнике. Глаза его были полузакрыты, подбородок опущен на грудь; тихо и распевно читал он Блока: «О подвигах, о доблести, о славе…» За столом сидел Шойлоков. Был он сейчас гораздо спокойнее, чем обычно: лицо плоское, спокойное, кожа на подбородке и под носом девичья, свежая; растительности почти нет. Френч он повесил на спинку кресла, и сейчас, на старинном кожаном диване, в галифе и тонкой шелковой рубахе, он казался гусаром прошлого века. Лёг он картинно: нога за ногу, мыски вытянуты, как у балерины, голенища начищены до антрацитового блеска. — Глеб Александрович, — сказал полковник, оборвав строку, — право, плюньте на все это. Научитесь спокойствию в мышлении. Вас там непременно схватят и через месяц шлепнут в лубянском подвале. — Может быть. Но если мы все будем сидеть кротами, тогда уж наверняка нас с вами шлепнут в здешнем подвале через год-другой. Чтобы сохранить себя — надо драться. — Неужели вы не видите, что мы проиграли? Мы гальванизируем труп, в демократию играем. В России истинную демократию можно завоевать и сохранить только штыком и пулей. Иначе народец наш демократию прожрет, пропьет и проспит. А мы, помните, в либералов играли. Юный социалист бомбу кидает в губернатора, а ему десять лет ссылки. А он через пять месяцев в Женеве пиво жрет. Развратили народ либерализмом. Он в нашем прусско-татарском государстве неприемлем. Сочли, что демократию штыком неловко охранять — просвещенная Европа смотрит. Ай-яй-яй, как же мы Россию профукали, а?! Глеб Александрович, умница вы моя, через год мы с вами в Шанхае улицы будем подметать, если только не чудо… — Перестаньте, Севский, это цинизм. — Смешно. В России испокон века смотреть правде в глаза считается цинизмом. Ну что ж… Я испытал все пути, Шойлоков. Тогда давайте перейдем к нашим играм. Я вам назвал бы кадрового военного и комиссара, которые могут оказаться полезными, пользующиеся громадной популярностью. Но я назову только одного человека, потому что завтра вечером один из «наших» людей должен сыграть в ящик. — Это который оказался иностранным шпионом? — Он самый. Если вы повторите подобное со всеми, кого подозреваете — будет прекрасно. Но если, упаси бог, попадетесь, вам надо будет сделать еще одно дело. Если вас схватят после убийства второго, вас ничто не спасет. Коли же схватят случайно, вы постарайтесь спастись, дав показания в ЧК о том, что вы безобидный связник, пришедший из-за кордона, чтобы наладить контакт с подпольной организацией офицеров и генералов. — Зачем, Севский?! Это подло! — Если вы пришли к нам, Глеб Александрович, то вам придется несколько пересмотреть прежние понятия о подлости и честности. Вы поступите как патриот России, потому что красные завлекают к себе кадровых военных; они таким образом становятся сильнее в военном отношении, понимаете меня? Необходимо оставить большевиков с их же быдлом, а кадровиков посадить в тюрьму до нашего возможного прихода. В большом надо уметь жертвовать малым, не так ли? — Скажите правду: ваш скепсис — это ход картежника, который боится спугнуть талию? — С вами опасно сидеть рядом, Шойлоков. Вы ясновидящий. Полковник вызвал адъютанта, вечно сияющего и вкрадчивого, и спросил его: — Скажите, мой милый, не сочтите за труд поинтересоваться: из Петербурга никаких новых известий не поступало? — О участнике НКВД? — Да. — Я уже интересовался. Пока ничего. — Нет вестей — уже хорошие вести, — сказал полковник задумчиво. — Мой давний друг обожает повторять эту фразу, а он фанатик веры, я отношусь к нему с большим доверием. Я прошу вас, Воля, все время следить за новостями. — Разумеется. Адъютант неслышно вышел из кабинета. Полковник остановился напротив Шойлокова, долго на него смотрел, а потом сказал задумчиво: — А то плюньте на все, Глеб Александрович. Оставайтесь, право слово, а? — Да я бы с радостью, полковник, только вождю вряд - ли понравится данный жест с моей стороны. Не могу больше так, не могу. Хватит с меня, хватит! Я больше пятнадцати лет терпел, ждал какие-то знаки внимания с его стороны, ждал, что он заметит все мои старания... К черту все это! Кто вывел его в люди? Кто помогал ему на самых начальном этапе? Кто прошёл с ним через всю революцию? Я. Я и только я. Все эти, окружающие его сейчас, не считая меня, — идиоты, которые только и думают о том, как - бы занять место поближе к вождю. — Вы говорите, как ревнивая жена, Глеб Александрович, честное слово! Да и странно, что Кремль такой открытый. Обычно же туда никого не пускают. — Это он пока открытый. Очень скоро закроется и никто больше не сможет просто так туда войти. — «Заходи — не бойся, уходи — не плачь» прям. — Ну, тоже правильно. Ну, а что касается моего уезда... Я не передумал. Да и что мне здесь делать? — Подумаешь, всего лишь притвориться красным, пару месяцев фанатично послужить идеям коммунизма, а после тихо, незаметно, неожиданно убежать куда - нибудь в Германию, в Финляндию, в туже самую Швейцарию... Нет? — А потом вы меня на границе перехватите и спокойно поведёте пытать в лубянский подвал, по приказу товарища Октябрьского. — Конечно, куда же без этого? Но вас бы я не тронул... Вы знаете, я... отношусь к вам с симпатией... — Знаю, поэтому понимаю, что вы так со мной не поступите. — Верно, но, надеюсь, вы помните : если вдруг вы каким-то образом скажите обо мне и о оказании с моей стороны вам в этом деле помощи — без разницы, специально или под пыткой, — прикрывать я вас, естественно, не буду, и отчёт о вашем побеге и связях с антикоммунистами будет лежать на столе у вождя. Уж я об этом позабочусь. — Да знаю я, знаю. Можете не продолжать. — Так когда вы едете? — Уже завтра ночью. 02. 10. 2051. 15 часов. 11 минут. Германия. Мюнхен. Девушка прислонилась лбом к холодному оконному стеклу. Сначала ей было жарко, дыхание было сбивчивым, сухим, как во время сильной простуды, потом — неясный промежуток, а, уже спустя пару мгновений, — приятный холодок побежал по телу, вызывая невольную судорогу. Так она стояла минут пять, плотно закрыв глаза. Вся ночь прошла на ногах. Быстро анализировать она ещё не умела, да и не могла уметь. Приходилось вспоминать абсолютно каждый момент, каждое действие, каждый взгляд мимо проходящего человека. Сейчас, днём, спать хотелось больше всего, но спать ей было нельзя : через пару часов нужно было выезжать на вокзал и ехать обратно в Москву, везя с собой самое главное : шифровки. ,, Казалось бы, — медленно думала Лера, отойдя от окна, — обычные зашифрованные письма, а как много от них зависит... " Она почувствовала, насколько же сильно изменили её эти несколько дней. Всё веселье, детская милая внешность, блеск в глазах куда-то пропали, будто никогда их и не было. Решив, что все же нужно хоть чуть - чуть прийти в себя, девушка легла на кровать, положив руку на лоб, закрывая глаза от яркого, белого, дневного света. Медленно погружаясь в сон, уже закончив анализ вчерашней встречи с начальником разведки, она вдруг спохватилась. Резко сев на кровати, быстро, с диким страхом начала вспоминать вчерашнюю прогулку по парку. Она долго гуляла. Затем, когда уже было где-то шесть или семь часов вечера, она встретила одного человека. Он был высокий, в возрасте ; лицо у него было сухим и злым. Он сначала спросил, который час, а затем попросил показать дорогу к главной площади Мюнхена... По пути они разговорились. Этот самый человек был, по всей видимости, русским. Да и это было видно : по - немецки он почти не говорил, а если и говорил, то мог выговорить лишь базовые фразы, путал времена, предлоги, не имел никакого акцента. Говорил он грубо, все время забывая её имя, а руки и глаза дрожали мелкой дрожью, будто в лихорадке... *** 31. 08. 2051. 2 часа. 55 минут. — И самое главное, что тебе необходимо запомнить, — медленно говорил Соколов, стоя у окна, — это то, что кто бы с тобой ни говорил, кто бы ни просил с тобой встречи, ты никому не должна отвечать. Не смей показывать себя, говоря свое имя, фамилию, а уж тем более, — он слегка повысил голос, — отвечать на вопросы о твоих знакомых или говорить истинную цель твоего визита. Не важно, будут ли с тобой говорить по - немецки или по - русски — не отвечай. Можно отвечать только по паролю, который... — Который ты мне уже назвал! Я помню. Всё это казалось ей так просто, легко и понятно в тот момент... *** 02. 10. 2051. 15 часов. 29 минут. Девушка, медленно перебирая длинные пряди белых волос, каким-то пустым взглядом смотрела в пол. ,, А мне казалось, что он слишком много о себе возомнил... Казалось, что, хоть его профессия и тяжелая, но ведь разведчики — тоже люди... А теперь понимаю : люди то они люди, но они не имеют право быть такими же обычными людьми, как и все остальные. Это отдельный вид людей, который никогда не будет понят обществом. Он ведь сам сказал : «Мне хочется порой заплакать, но разведчики не плачут. Люди плачут»... Мне казалось, что все легко, что я все сделаю... а у меня получилось провалиться на самой незначительной детали... " Страх у женщин — самый опасный, какой только есть на свете. Он подобен страху молодого животного, которое убегает от охотника, спасая себя и самое дорогое, что у него есть : жизнь. Убить человека можно двумя вещами : физической болью и стыдом. Но если на мужчинах чаще всего практикуют первый вариант — задеть их за живое гораздо труднее, отыскать слабые стороны в характере — тоже, — то девушку гораздо проще застыдить и довести до того момента, когда она уже будет не в силах терпеть саму себя за то, что с ней сделали и во что она превратилась. 15 часов. 34 минуты. Стоя в ванной комнате на холодном белом кафеле, опершись худыми, бледными руками об раковину, она молча наблюдала как по этим самым бледным, практически белым рукам, прикрытыми такими же белыми длинными волосами, медленно стекает ярко-алая кровь. Вопреки ожиданиям, боль подступала тихо, незаметно. Такое бывает, когда подносишь руку к огню ; сначала чувствуешь тепло, после становится жарко, а дальше — жгучая резкая боль. Ты резко отдергиваешь руку, спасая самого себя, потому что, пожалуй, самое главное и сильное, что до последнего не даёт человеку свести счеты с жизнью — это обычные, живые инстинкты и рефлексы. Но сейчас сделать она этого не могла, потому что уже было поздно. Хотя, возможно, боль была ужасной, потому что кровь уже полностью покрыла запястья, а в глазах начало темнеть ; в ушах появился едкий, противный звон, разъедающий организм изнутри и окончательно сводя с ума. Слезы быстро текли из глаз, также обжигая лицо. Она вспомнила как в ту ночь Соколов рассказал ей о всей сложности работы разведчика, о том, на что готовы пойти такие люди, чтобы выполнить приказ — без разницы, нравится ли им это или нет, — и, пожалуй, самое ужасное : готовность пойти на гибель, пойти на свою собственную гибель, убить себя. И все это ради чего? Ради спасения своего начальства, Центра и сотрудников? Неужели это для кого-то счастье? Да, для таких людей — счастье, потому что они живут отдельно от других, являются отдельным видом людей. Потому что другого счастья им не дано было узнать. ,, А вообще, были же художники, которые писали картины кровью... Может, они тоже резали себе вены? " Это было последнее, что она успела подумать. Сознание окончательно потемнело, на миг оглушила давно позабытая боль, а потом все стало тихо и холодно. Наступил конец. Конец её истории.