Принцип айсберга

Это не шутка тебе не мерещится Кто-то полюбит все твои трещины Может с утра, а может лишь к вечеру Кто-то полюбит все твои трещины Ночью придет сновидениями вещими Тот кто полюбит все твои трещины Может мужчина, а может быть женщина Тот что полюбит все твои трещины (Бюро — Трещины)

***

Почти двадцать лет назад. Арсению было двадцать, когда он женился. Совсем юный, еще не познавший жизнь, но уже запутавшийся и толком не понимающий, что правильно, а что нет. Но он делал то, что было нужно, потому что был воспитан теми самыми догмами о чести и совести, и ничего с ними поделать не мог. Это потом взрослый и хаотичный мир его перевоспитал, а на втором курсе он еще был зеленым лопухом, который жизни не видел, но планы строил большие. Он в те годы был студентом факультета журналистики государственного петербургского университета, хорошим мальчиком из прилежной семьи, который когда-то в детстве загорелся мечтой вести новости. То ли это желание шло от потребности в родительском внимании, то ли от ощущения нереализованного потенциала, но ему хотелось быть там, в телевизоре, статно говорить и знать, что родственники гордятся. Отец был против с самого начала, и, может, тогда и началась трещина в их взаимоотношениях. А если посмотреть чуть дальше в прошлое, то, вероятно, и того раньше: с того момента, как Арсению не дали заниматься вокалом. «Хватит в семье одного музыканта», — сообщил папа, хлопнул крышкой рояля и строго-настрого запретил ходить сыну в музыкальную школу. На вопрос «почему», ответа не находилось годами. И только став старше, мальчик узнал, что просто тетя не реализовалась, закончив консерваторию, вот с тех пор и существовал для всех пример «как не надо». Было много запретов, которые рубили все стремления на корню, и много суровых лекций о том, как жить «верно». Но почему-то всем казалось, что так правильно и что это отличная система воспитания. Арсений, став старше, быстро смекнул, как нужно себя вести, чтобы не было проблем. Учился хорошо, чтобы родители были довольны, сам готовился перед вступительными, чтобы родители не тратили деньги на каких-то педагогов, сам подрабатывал к концу школы. Очень многое было сделано ради родителей, может, потому в молодости все это и аукнулось. Большие проблемы начались с того момента, как медаль приземлилась на стол на кухне, а новоиспеченный выпускник заявил, что пойдет в журналистику и с этим не передумает. Отец в начале одиннадцатого класса воспринял это желание, как шутку, в середине — надеялся, что сын передумает, к концу — лишь устало покачал головой. Мама металась и находилась в постоянном внутреннем конфликте. С одной стороны, ее очень пугало медиа, которое по определению должно было «развратить» мальчика, с другой, она хотела, чтобы ее ребенок был счастлив, и не могла пойти против. Арсению дали понять: «хочешь в журналистику — иди, но, когда начнутся трудности, не говори, что мы тебя не предупреждали». Родители не были тиранами и не пытались воспитывать сына «кнутом и пряником», но у них были свои представления о том, как должно выглядеть «счастливое будущее ребенка», и журналистика там никак не фигурировала. Они росли в обычных семьях, воспитанных советским временем, где все знали, «что такое хорошо и что такое плохо», и эту же модель понесли дальше. Вот отсюда и росли ноги странной любви, которая так же странно отзывалась и после взросления парня. Арсений поступил, съехал в общежитие, каким-то образом договорившись, чтобы его с петербургской пропиской пустили к приезжим ребятам, и началась студенческая эпоха, которую родители обвиняли не раз и не два в том, что жизнь сложилась так, как сложилась. Петербург был Петербургом в любые годы: с его бесбашенными творческими тусовками, вторым взлетом рок-клубов в двухтысячных, очень сомнительной цензурой в две тысячи десятых, барахолками и вещами из-за границы в конце девяностых, с набирающими оборот клубами, квартирниками и бесконечной рекой знакомств на излете двадцатого века. Прилежный мальчик, держащийся в рамках «как правильно», в студенчестве познал весь вкус свободы. Он уехал в общежитие на далекий Васильевский остров и все четыре года провел бок о бок с людьми, которые показывали ему жизнь в ее полноте. Там он первый раз влюбился по-настоящему, там же первый раз поцеловался с каким-то третьекурсником на спор и долго обдумывал свои ощущения, там же встретил Любу и там же пережил все самые тяжкие события молодости. С Любой они познакомились случайно, столкнувшись на лестнице первого сентября. Оба не знали, куда идти, и оба отстали от своей группы. И как начали искать выход со второго этажа, когда им было по восемнадцать, так потом и искали выход из любых ситуаций следующие «дцать» лет. А девушка, на самом деле, так и не изменилась. Она оставалась такой же стройной, подтянутой, с роскошными волосами и этим бесконечно глубоким взглядом, который влюблял и не оставлял шансов. Ее польские корни и тогда давали о себе знать, выражаясь и в ее точеных чертах лица, и в легком акценте, от которого она избавлялась всю молодость. Она была звездой факультета. Эдакая польская красотка, сбежавшая из Люблина к бабушке в Петербург в поиске своего счастья. В искренних разговорах она часто шутила, что счастье в итоге все равно нашла, несмотря на то, как сложилась жизнь. С Арсением они были неразлучной парочкой весь первый курс. Ходило много слухов, и многие обсуждали этих двоих, потому что оба нравились потоку, оба цепляли взгляды, и оба ходили под ручку, не оставляя остальным выбора, кроме как закусывать губу от зависти. Но никогда между ними не возникало никаких намеков, и по прошествии лет они не раз обсуждали, почему за тот год ни разу даже не задумались о том, как выглядели. Возможно, просто было не до этого. За Любой ухлестывал парень из аспирантуры. На тот момент он казался ей русским Аленом Делоном, за которого ей почему-то ужасно хотелось выйти замуж. Арсений зачем-то стал встречаться с девочкой из параллельной группы, которая вроде нравилась, да и в отношения хотелось попробовать. Вечерами всей этой компанией они собирались на кухне общежития, притаскивая с собой толпы людей из соседних комнат, и так и сидели до победного. Первый курс для всех был счастливым: новая эпоха жизни, вокруг все новое, мир на стадии изменения, взлет рыночной экономики и безбашенная молодость, насыщенная сумасшествием. Это все было весело до какого-то момента. После летней сессии резко окатило холодной водой. Люба съездила обратно в Польшу на месяц, вернулась, а аспиранта след простыл. И, может, эта красивая история любви, происходившая у всех на глазах, имела бы простое драматичное окончание, где нужно было «поплакать и отпустить», если бы не внезапная новость, которая подкосила тогда всех, — беременность в планы девятнадцатилетней девочки совсем не входила. Арсений, наверное, в тот год по-настоящему и повзрослел. Их отношения с Любой тогда обрели настолько странный характер, что шептаться стали еще больше и еще чаще. Она уехала на квартиру к бабушке, как-то договаривалась о переводе на заочное обучение, а парень в это время бросал все силы на то, чтобы ей со всем помочь. Они и не заметили, как между ними возникла большая, теплая дружба, больше похожая на семейность. Второй курс начинался как в тумане. Все это время у парня продолжались эти странные отношения с той девушкой из параллельной группы, и без слез на них было не взглянуть. Ее звали то ли Полиной, то ли Алиной, но имя соответствовало всем стандартам «комсомолки, дочки секретаря комитета культуры, отличницы и председательницы студсовета». В какой-то период жизни, когда родители бесконечно ездили по ушам «а когда ты приведешь к нам какую-нибудь девочку знакомиться», Арсений не нашел ничего лучше, чем эту комсомолку притащить в дом. Матушка была в восторге, отец смотрел на все это вопросительно. Прекрасно видел: там нет любви со стороны его сына. А девчушка любила своего студента безумно, но слухи ходили, и всем становилось понятно, что ничем хорошим это не кончится. Картинка в тот год выглядела ужасно: Арсений пропадал у Любы в квартире, помогая с парнями из комнаты делать ремонт, почти не выходил никуда со своей подружкой, его часто замечали в компании ребят с «сомнительной репутацией», и все больше расходилось сплетен. И Арсений прекрасно видел, как плохо складывалась ситуация. Он был обожаем на факультете, очень любим педагогами, ему сулили большое будущее, пихали то на практики на Ленфильм, то таскали по петербургским каналам, то возили в редакции. А репутация у него становилась все сомнительнее и сомнительнее. Несмотря на то, что вопрос о важности того, чтобы «репутация соответствовала линии партии» уже был неактуален в новом времени, главы всех информационных агентств, педагоги университета и большие шишки в медиа продолжали тянуть эту установку за собой. И слухи тоже продолжали играть большую роль. Ко всему, на тот период жизни выпал еще и тяжелый кризис ориентации, который расставил все точки над и и переломал вообще все иллюзии, которые строились до этого. Как итог, взрыв накопившихся проблем лишь ждал своего часа. Он и случился, когда Арсений несколько раз пытался разорвать отношения с Полиной, а та продолжала ходить за ним следом. В какой-то момент он не выдержал и признался, что ничего между ними быть не может, потому что между ним и какой-либо женщиной, в целом, ничего не получится. Но девушка вместо понимания выдала феноменальную фразу, из-за которой дальше начался новый ворох проблем: «это же насколько тебе не хочется говорить правду, что ты придумываешь всякие глупости!». По ее мнению, правда заключалась в том, что парень давно был в отношениях с Любой. Она подмечала эту странную любовь к чужому ребенку, который еще даже не родился. Девушка искренне не понимала, зачем так опекать «просто подругу» и как можно иметь ключи от чужой квартиры, если вы «просто дружите». Взрыв случился, когда эта сплетня облетела весь институт. Проблемы лились отовсюду, и финалом стала фатальная сцена разговора с родителями, которая спровоцировала у мамы нервный срыв, а у отца — такую ярость в глазах, что, казалось, живым из этого дома не уйдет никто. Причина разговора была проста — «звонок из деканата». Там что-то шептали про исключение из студсовета. Просили провести профилактическую беседу. Дома ее и провели. Тогда Арсений в порыве ярости рассказал и про Любу, которую берег больше всего на свете, и про эти несуразные отношения с Полиной, и даже про то, что никакой семьи от него ждать не надо. Мужчина спустя годы так и не забыл то выражение папиного лица. Он медленно оседал на стул, приходя в себя от шока, и что-то постоянно бормотал «ты эти глупости выброси, глупости-то выброси, это еще что за глупости, ты их выброси». Потом было отрицание, ярость, крики, и сухой итог: женитьба на этой Полине. Мама тогда все причитала «это мы не уследили, это мы виноваты». Она обвиняла себя годами, говоря о том, что занималась только что родившейся Катей вместо того, чтобы хоть иногда интересоваться, как там сын. Третий курс так и прошел — в ужасе и хаосе. В университете после помолвки и смешной свадьбы слухи утихли. Парня восстановили в студсовете, снова стали таскать по всем медиацентрам, отправлять на практики. Со стороны жизнь била ключом. Но ничего проще не стало. Люба каким-то чудом успевала все закрывать и на очное обучение вышла, не потеряв год. Арсений стал крестным отцом. Полина возненавидела всю эту чертову семейку. А ведь ей говорили, что это все гиблое дело. Они не жили вместе и с каждым месяцем общались все меньше. Парень не раз ее спрашивал: «женить меня на себе у тебя получилось, а дальше что?», она отвечала, что «стерпится — слюбится». Но только вот терпеть долго не получилось. Полину ужасало даже не то, что все в общаге знали, что за ее «мужем» гонялся какой-то филолог, был ужасно влюблен один второкурсник с «международки», а сам «муж» постоянно пропадал у какого-то фотографа, с которым они познакомились на Ленфильме. Она не могла простить ему то, что он всегда предпочитал ей чужого ребенка. Арсений и правда проводил очень много времени у Любы. Одна юная девочка с мамой, приехавшей из Польши, и уже очень пожилой бабушкой поднять дочь сами не могли, и помощь была нужна до безумия. Так и жили странной семьей, выручая друг друга. А время шло, парень становился мужчиной, заканчивал университет, пытался выпутаться из кабалы брака, который уже никому был не нужен, и упорно взлетал по карьерной лестнице. Уже в конце четвертого курса они с Любой пришли на радио, потом перешли на телевидение и стали наращивать статус. Молодые и амбициозные, слишком многое испытавшие по молодости, к двадцати с лишком уже были даже не повзрослевшие, а постаревшие. Жизнь побросала из стороны в сторону, оставив рубцы. Но это было только начало. Полина сходила с ума от происходящего. В журналистских кругах уже знали эти два имени — два блистательных студента всея журфака Петербурга, педагоги простилали дорожку этим двоим, а она продолжала ненавидеть и Любу, якобы сломавшую ей жизнь, и человека, который «загубил ей юность». В какой-то момент жизни, когда с Арсением они после выпуска перестали видеться совсем, она пришла сама, попросив развод. Казалось, что воцарился мир. Так казалось долго, вплоть до момента, когда те два блистательных имени в своем юном возрасте уже не закончили магистратуру, не стали занимать неплохие должности и не стали известны во всем журналистском сообществе. Тогда и случился финальный аккорд, который перестроил жизнь всем, кто этого даже не просил. История Полины прогремела в газетах, и это поставило крест на всем.

***

Арсений, рассказывая это все Антону, впервые за долгое время так много пил, заливая в себя бокал за бокалом. Он даже не брался за вино, а пил коньяк чистяком, пытаясь держатся камнем, но его трусило все сильнее с каждым новым воспоминанием. Он стоял на балконе своей квартиры и признавался, что только тогда понял, насколько любящие люди бывают безумны. Антон курил молча, пытаясь прийти в себя от шока, но получалось у него только ошарашенно хлопать ресницами. Мужчине было тяжелее обычного, потому что тема касалась прошлого, а так откровенен он не был ни с кем. И это было не преувеличение: эту историю знала только сама Люба. В тот день в газетах прогремели те самые шаблонные заголовки из желтых газетенок. Арсений уже имел какой-никакой статус, и сведения о том, что он бросил жену, годами ей изменял с рядом любовников, что у него есть дочь вне брака, сломали все, что могли сломать. Родители тогда взяли Катю и уехали на юг, понимая, что их замучают репортеры. Мама Любы увезла Еву в Польшу. На два года жизнь превратилась в полный мрак: безработица, сплетни и бесконечная продажа имущества, чтобы заткнуть прессу по всем каналам, откупиться от Полины, чтобы та не стала болтать еще о чем-нибудь, и отмыть свою репутацию. Пришлось отдать кучу денег, подключить все связи и на время залечь на дно, чтобы этот скандал не вышел на новый уровень. Спустя несколько лет стало ясно, что все оказалось еще не так плохо, как могло: газеты дали не такой большой резонанс, как дало бы телевидение и какое-нибудь шоу со скандалами, многие коллеги вошли в положение и помогли в эти два года найти подработку, где не нужно было светиться, а жизнь не сделалась настолько страшной, что пришлось бы эмигрировать. Но это ударило и оставило тяжелый отпечаток на всех. Ева так и не вернулась в Петербург на постоянное место жительства, и теперь и маме, и крестному отцу, приходилось то кататься в Люблин, то забирать девочку на каникулы. С родителями у Арсения так и не получилось нормализовать отношения, но ему хотелось верить, что еще не все потеряно. Он годами мотался туда, на юг, много проводил времени с Котиком и отдавал все, что мог, чтобы у нее было счастливое детство. Дальше так и шла жизнь: в работе и попытках забыть, что произошло за эти годы. После тридцати пяти эта блистательная парочка из вуза превратилась в двух уставших людей, которые держались друг за друга, но пытались верить, что еще не все кончено. На этой вере они и пришли развивать петербургский филиал культурного журнала. И это стало началом большого пути. Теперь Арсений стоял на балконе своей шикарной квартиры в центре города, ужасно пьяный и ужасно счастливый от того, что весь мрак прошлого отступал. Его обнимал любимый человек, который принимал каждую его трещину, а мужчина принимал каждую чужую в ответ. Антону нужно было время, чтобы все это осмыслить, но ему не было страшно узнавать каждую деталь из тех далеких лет. Да, эти детали были частью мужчины напротив, но парень был готов принять каждую, потому что его детали принимали тоже. Это все походило на пазлы, где нельзя было выкинуть даже один: картинка бы не собралась. Он подходил ближе, забирая у коллеги бокал и отставляя в сторону, и мягко всматривался в этот помутненный взгляд. Сегодня руководитель дизайн-группы для себя открывал что-то новое — так его никто никогда не любил. И он, если честно, тоже. Это была не зависимость, не сумасшедшее наложение травм друг на друга, не влюбленность, а самая настоящая, очень большая любовь, которая вылечивает даже самое израненное сердце. Антон очень хотел остаться с этим человеком навсегда — с каждой его трещинкой, с каждой ссадиной, с каждой ранкой. Он хотел сжимать эту руку и не отпускать, потому что понимал, что подобного в его жизни уже не будет. Он целовал тягуче, плавно, цепляя то нижнюю губу, то верхнюю, приторно вкладывая ладонь в ладонь и переплетая пальцы. И Арсений ему отвечал, улыбаясь в поцелуй. Пускай пахло коньяком, пускай этот алкогольный шлейф теперь приходилось делить на двоих, но до чего же было хорошо. И было правильно. Вот то самое правильно, которое мужчина всю жизнь искал. Этот поцелуй в их жизни начинал какую-то новую главу, открывая возможность доверять, падать, не боясь, позволять себе чувствовать, не опасаясь своих эмоций, и больше никогда не сходить с ума от закрытости и бесконечного ужаса одиночества. Майский воздух влетал на балкон, там, вдалеке, разгорались белые ночи. Пахло летом, каналом Грибоедова и тем медовым запахом, который всегда стоит в Петербурге в начале лета. Небо переливалось бело-голубыми тонами, еще сверкал желтый шар где-то за Петропавловской крепостью, а они стояли, вцепившись друг в друга, в своих легких футболках и были отчаянно счастливы. Припав к окну, они расцепились и долго стояли в обнимку, чувствуя, как сквозь открытые форточки на балконе влетает ветер, колыша пряди волос. Теплый ветер, тот самый, ветер перемен, который будет добрым и радостным. Они обнимались, как обнимаются после долгой разлуки, и выглядели так, словно искали друг друга вечность, а вся их жизнь была путем друг к другу, чтобы наконец-то встретиться. Бокал, неудачно поставленный, упал, но не разбился. Коньяк вылился. И это казалось хорошим знаком. Арсений переставал бояться алкоголя, потому что помнил, что зависимость не уходит только потому, что в ней нуждаются. А больше он в ней не нуждался. Под домом, внизу, гуляли компании студентов, громко хохотали и говорили о том, что надо успеть до развода мостов проехать на велосипедах на Петроградскую сторону. Мужчина повернулся, чтобы увидеть эти зеленые глаза, в которых сейчас отражался весь Петербург как на ладони. Ему только улыбнулись и продолжили долго изучать пейзаж за окном: кораблики плыли к Неве, чтобы отвезти туристов по ночным рекам и каналам. — А может, поедем с тобой в отпуск? — вот и все, что произнес Антон после задумчивой паузы. И тоже повернулся. Редактор смотрел на него пару минут, пытаясь осознать, что только что было сказано, а потом громко засмеялся, так заливисто и весело, как любил его коллега. — А нас отпустят? — а сам продолжал хохотать. — Если наш шеф-редактор поедет с нами, то, полагаю, не отпустить нас она просто не сможет. Теперь смеялись синхронно, облокотившись локтями о бортик открытого окна и пытаясь унять эти вырвавшиеся эмоции. — В Польшу рванем? — Можно и в Польшу, — Антон накручивал прядь челки на палец, задумываясь о чем-то, — а можно и по Европе покататься. Я давно хочу в Южную Францию. Знаешь, туда, где не багеты и круассаны, а Средиземное море, пейзажи всякие красивые… — И потрясающие морепродукты, да, — они взглянули друг на друга, искренне улыбаясь. — А что, звучит неплохо. Лазурный Берег, Сан-Тропе, Монте-Карло и бесконечное лето — все как из книжек, — Арсений прильнул плечом к молодому человеку, смотря на то, как солнце окончательно пропадает за горизонтом. Воцарялась эта прекрасная тишина, в которой оба о чем-то думали. И думали долго, рассматривая проходящих людей под домом. — Завтра уломаем Любу на эту авантюру? — Уломаем, — и это звучало как «я в деле». — Но надо будет так подгадать по датам поездки, чтобы Котик поступить успела, согласия все подала, и не оставалась тут одна. — Она все-таки переезжает обратно? — руководитель дизайн-группы слегка удивился, впервые слыша эти новости. — Да, — он поджал губы и покачал головой, показывая тем самым, что тема пока еще сложная. — Мне еще предстоит долгий разговор с родителями. С жильем будем разбираться, учебой, и вот этим всем. Может, снимать ей что-то буду, может, по-другому выкрутимся. Антон прикрыл глаза и чуть отвернулся, будто боясь предложить то, что хотел. — А может, она просто у кого-то из нас поживет? Теперь у Арсения взлетали брови наверх. — Напоминаю, что у нас с тобой в квартирах все еще нет даже раскладушек, и как бы… — его перебили. — И как бы, по-моему, есть вариант сэкономить и даже не покупать раскладушку. Теперь мужчина глупо хлопал глазами, наконец осознавая, к чему вел коллега. — А… — он аж запнулся, пытаясь сформулировать мысль. — Ага, — Антон клюнул его в висок и ласково приобнял. — Подумай об этом. По каналу проезжал кораблик, который предлагал всем посмотреть развод мостов с Невы. В этот момент с мостика люди махали руками проплывающим мимо лодкам. — Если мы съедемся, мне придется покупать домой тонны горячего шоколада. — Не переживай, этим буду заниматься я. Ближе к середине ночи, когда и чай уже был допит, и разговоры переговорены, они задвигали шторы и падали в постель, чтобы готовиться завтра в свои выходные сообщать Любе о новых планах. И так здорово было валяться на холодной кровати, без одеяла, разнеженными этим майским теплом, и думать о том, что настоящая жизнь начинается только сейчас, оставив позади все прожитое. — Мне кажется, вы бы с Катей подружились, — Арсений водил пальцем по груди коллеги, о чем-то мечтательно раздумывая. — И вполне возможно, что с Евой тоже. Она, знаешь, очень светлая такая девчонка, которая всегда в восторге, когда я ей истории из Питера привожу. А тут вон, живая улыбающаяся история. Антон перевернулся на бок и внимательно посмотрел на своего мужчину. — Слушай, а если… - сегодня он генерировал одну идею за другой. — Если мы как-то это все объединим? — эти зеленые глаза сейчас загорались со страшной силой. — Смотаемся с Любой в Польшу, потом покатаемся по городам, может, в тот же Берлин заедем, и поедем все вместе на побережье? — То есть такой план? — То есть ты прямо не против? Они рухнули на подушки и перевели взгляд на потолок, по которому расходились полосы от света, проникающего сквозь тюлевые шторы. — Вариант задержаться в Ницце нам с тобой в этот гениальный план можно включить? — и улыбнулся своей лисьей улыбкой. — Можно, — Антон наклонился к его уху и стал что-то шептать: — И вообще нам было бы неплохо задержаться вдвоем, — Арсений прикрыл глаза, — по жизни. Ницца — хорошо, конечно, но для курортных романов я уже все, не гожусь. Он вздохнул и мягко опустил руку на родную колючую щеку. — Значит, придется задержаться чуть на подольше. — Есть вариант на ближайшую жизнь? — парень трогательно коснулся губами кисти коллеги. — На одну из девяти жизней как-нибудь попробуем. Они засыпали на закате, а по ощущениям — на рассвете: их будущего, их нового настоящего, их совместного «чего-то». Это «что-то» только предстояло построить, но, пройдя все испытания, оба к этому были готовы. Ледники растаяли. Глобальное потепление, как и обещали власти, настало. А все потому, что два айсберга однажды столкнулись и стали друг для друга ледоколами.

***

Утонут мои слова в твои мечты, Раскрошится ерунда и глупости; Устанет крутится шар, канет без вести Бушующий ураган людских страстей. Но, простая история, где Только лишь ты и я станется на века, Оставив след, где окон уютный свет, Где лишь на двоих заря, и наша история. (Братья Гримм — Простая история)