Принцип айсберга

Вслед за весенним ливнем раньше придет рассвет, И для двоих счастливых много-много лет. Будут сверкать зарницы, будут ручьи звенеть, Будет туман клубиться, белый, как медведь. Где-то на белом свете, там, где всегда мороз, Трутся спиной медведи о земную ось. Мимо плывут столетия, спят подо льдом моря, Трутся об ось медведи, вертится земля. (Аида Ведищева - Песенка о медведях)

***

Большая часть апреля прошла в какой-то прострации: постоянные звонки от коллег из других редакций, толпы СМИ у офиса, поиски хорошего адвоката и, ко всему, несколько раз переносимая дата созыва конфликтной комиссии. Иногда звонили родственники и подолгу висели на телефоне, заголовки газет трубили только об этом скандале между «гендиром» главного информационного агентства Москвы и простым руководителем дизайн-группы в Петербурге. Ситуация складывалась сложная, потому что работать в такой обстановке было почти невозможно, а выпуск сам себя сделать не мог. Так и приходилось игнорировать все вопросы, типа «что Вы скрываете под тем, что называете «конфиденциальной информацией?», а еще нужно было смириться с тем, что многие журналисты стали копаться в прошлом обоих коллег. Накопать они толком ничего и не могли: Валевский прекрасно заметал следы, но это не мешало каждый день сидеть и паниковать, думая, что завтра может вылезти в новостях. Все это время Антон провел на иголках. Он заметно осунулся, под глазами залегла синева, но парень продолжал разрабатывать концепт верстки для нового выпуска, будто бы и не замечая ажиотажа вокруг. Люба прекрасно видела, как у нее внутри редакции все постоянно перешептывались, но, к сожалению, ничего с этим сделать не могла. Сколько бы она ни пресекала эти разговоры — на следующий день обязательно появлялись новые. Руководитель дизайн-группы героически делал вид, словно его ничего не заботит. Внешне казалось, что ничего и не поменялось, за исключением того, что улыбки с его лица и вовсе пропали. Он погружался в постоянные тяжелые размышления, и его отдел время от времени даже спрашивал, все ли нормально. Приходилось отвечать, что нормально. И только Арсений знал, что до «нормально» там было еще очень далеко. На кону стояло слишком многое. Созыв комиссии назначили на последний понедельник апреля, а до этого приходилось почти весь месяц только предполагать, что из этого выйдет. Адвокаты делали свое дело, но эксперты, раньше работавшие в комиссии, мягко намекали, что ситуация сложная и спорная. Даже в случае, если бы Валевский взял на себя большую часть вины, что звучало как сказка, Антону все равно бы пришлось нелегко. Он в любом случае много не выигрывал. Его могли признать невиновным, и эксперты считали, что это вполне вероятно, но никто не отменял количество проблем, с которыми пришлось бы столкнуться при любом исходе. Но проиграть это дело было еще страшнее, потому что в таком случае комиссия признала бы слова Антона «клеветой», и тогда даже в Урюпинске ему в журналистике не были бы рады. Такой вариант тоже рассматривался, потому что, при желании, Андрей мог бы найти лучших адвокатов, которые защитили бы его в комиссии, и дело даже толком не стали бы рассматривать. Однако почему-то хотелось верить, что слова Валевского, сказанные после брифинга, были не следствием эмоций, а решением, которое он сделал, потому что совесть и остатки чувств сделали свое дело. Редактор, следя за происходящим, думал лишь о том, что всего одно решение комиссии должно было полностью определить будущее нескольких людей, и это не могло не пугать. Он не понимал, в какой момент в его жизни все перевернулось и теперь шло в эту манящую неизвестность. Люба немало лет знала Арсения, чтобы быстро смекнуть, что его взвинченное состояние — это не просто волнение. Ей уже все было очевидно. Как-то вечером она поймала его в коридоре офиса, когда тот спешил к выходу, и молча всунула ему несколько файлов с какими-то бумагами. Мужчина странно на нее посмотрел, потом вчитался в текст и выгнул брови в удивлении. — Передай Антону, пусть почитает, — на немой вопрос «а это что?», она только хмыкнула. — Там рекомендации по ведению диалога с комиссией. — Так у него же завтра рабочий день, почему сама не передашь? Девушка заливисто засмеялась и лишь иронично пожала плечами. — Потому что логичнее попросить тебя забрать эти бумажки, чем просить его сейчас тащиться наверх, — она взяла пальто мужчины с вешалки и кинула в руки. — Я пока не настолько всех ненавижу, чтобы гонять своих сотрудников по этажам туда-обратно. И только сейчас Арсений понимал, о чем говорила Люба. — Ладно, подловила, — он накинул шарф и положил бумаги в сумку, — но больше никаких курьерских доставок. — Иди давай, там лексус под окнами своего курьера ждет. Она быстро поцеловала его в щеку и пошла к себе в кабинет. А редактор пошел вниз по лестнице, чтобы его забрали с работы и повезли в эту уютную студию на Петроградской стороне. За все те недели, когда происходили эти разборки сначала с конференцией, потом с выпуском и комиссией, времени на разговоры просто не находилось. Коллеги продолжали существовать в своих странных отношениях, уже ничего не обговаривая и не пытаясь ничего выяснить. «Прикол» давно вышел из-под контроля, но с этим пока никто ничего не делал. Потому что главное обсудить — обсудили, а об остальном обещали подумать тогда, когда вся эта эпопея кончится. Сил в апреле хватало лишь на то, чтобы из офиса доехать до дома, сходить в душ и упасть в кровать. Антон находился в том загруженном состоянии, когда было не до разговоров и уж тем более не до выяснений отношений. А Арсений в это время пытался разобраться с тараканами в своей голове, которые отчаянно бросали его то в тревогу, то в какие-то дурацкие страхи, то придумывали ему еще десять поводов, чтобы загнаться и драматично курить в окно. Но несмотря на то, что каждый находился в своем мире размышлений, коллеги не были порознь. Может, своими эмоциями и переживаниями оба делились не так часто, но иногда все было понятно и без слов. Стоило Антону поздно вечером написать простое: Не рассчитал с количеством макарон для пасты, и теперь у меня таз карбонары. Ты еще в офисе? И Арсений тут же отвечал: Приехать доесть таз карбонары? А потом даже не дожидался двух галочек «прочитано». Вычитаю два материала и где-то через час буду у тебя. Бывало, что предлоги были еще более глупыми. То редактор не мог выбрать чай, и ему срочно нужна была помощь, поэтому вечером коллеги выбирали чай в магазине вместе, то руководитель дизайн-группы устал искать картинки для коллажей и просил помочь с этим разобраться. Оба отдавали себе отчет в том, что это по-детски наивно, но почему-то не могли отказать себе в этом развлечении. Они уже давно не считали, сколько дней за апрель оставались одни в своих квартирах, да и уже сложно было понять, кому какая квартира принадлежала, потому что после работы «куда едем» решалось почти рандомно. Обычно главным критерием, по которому решали «к кому едем», было: «кто утром забыл разгрузить стиральную машинку», «у кого не бардак», «у кого в холодильнике еще остались продукты». О том, что это все начинало напоминать, Арсений думал, и не один раз. И это было основным пунктом, который вгонял его в панику. Потому что мужчина уже не мог вспомнить, когда последний раз вместе с кем-то готовил ужин, вместе просыпался, шел завтракать, когда гладил свою рубашку и прожигал в ней дырку, залипая на то, как его дорогой человек курит на балконе. Его вводил в ужас тот факт, что это было похоже на отношения. И эту мысль лишь подкрепляла та фраза, брошенная Антоном во время разговора с Андреем. Редактору было уже не пятнадцать и даже не тридцать, а этот механизм «я не вступаю в отношения, чтобы потом из них не выходить» работать не переставал. Он годами обещал разобраться со своим избеганием, с этой боязнью привязанности, но «как-то все не доходили руки». И вот теперь его затягивало в этот водоворот: убежать уже было невозможно да и не хотелось, но чертово избегание, которое всегда просило действовать наперед и обрывать все отношения еще только на этапе их формирования, делало свое дело. Только вот причин для этого не было, и прикопаться было не к чему. Несмотря на состояние Антона, тот оставался не только замечательной опорой, не только хорошим партнером как и в работе, так и в отношениях, но и другом. Арсений давно не использовал это слово, потому что друзей не заводил, считая любые близкие отношения слабостью. Люба уже много лет была частью его семьи и в список «друзей» входила очень относительно. Больше она напоминала грозную сестру, которая могла и подзатыльник дать в нужный момент, и остаться рядом, когда этого требовалось. Но с этим парнем все было иначе. Мужчина не знал, что с ним происходило, и поверить не мог, что окунется в чувства к сорокету, но ему хотелось идти дальше, что-то менять и ломать свои ледяные глыбы. Об этом он раньше редко задумывался, потому что в своем айсберге было удобно. А тут удобно быть перестало, и началась ломка, с которой справиться было непросто. Нужно было учиться говорить о том, что чувствуешь, выражать свои эмоции, доверять, пересиливать страхи и не сбегать при первой удобной возможности. У Антона происходил подобный процесс размышлений, который постоянно подпитывался еще и переживаниями о разговоре с комиссией, и общее состояние из-за этого натягивалось как струна. Но как бы им ни было сложно, они продолжали идти бок о бок. Продолжали засыпать вместе, потому что просто очень не хотелось просыпаться по одиночке в холодных кроватях, продолжали вместе варить горячий шоколад, потому что пить его один на один с собой уже казалось чем-то неправильным, продолжали заезжать в продуктовый, потому что «ну по дороге там «Лента» есть, когда еще доедем до нее». Арсений так часто хотел озвучить все то, что у него горело внутри, но ему все казалось, что еще не время, что если озвучит, то все сломается, что такая искренность оттолкнет, и снова придется переживать болезненные ощущения. Тревога и травмирующий опыт прошлого ужасно сковывали. Но он бился сам с собой, и Антон, судя по всему, делал то же самое, потому что оба видели, что есть ради чего. Если бы мужчине еще два года назад сказали, что он когда-то будет готов перекроить себя, достав из недр все то тепло, которое в себе закопал, наклеив предупреждение «не влезай — убьет», он бы ни за что не поверил. Да и если бы руководителю дизайн-группы сообщили, что он будет готов после всего произошедшего снова падать в чувства, он лишь бы посмеялся, напомнив, что у него никаких чувств уже давно нет. Так оба раньше и жили, в своих ледяных крепостях, потому что так проще, так удобнее, потому что так меньше боли. Пускай больше подавленных эмоций, но вряд ли они там кому-то нужны. Может, раньше они бы и ответили, что «из проверенных источников известно, что сердца у меня нет», но сейчас пришлось бы эту фразу дополнить: «но я знаю, что это не совсем так». Потому что сердца у них все-таки были и стучали в своем определенном темпе, напоминая, что не все еще внутри умерло, а значит, есть, ради чего разбивать ледяные решетки.

***

День созыва комиссии запомнился очень плохо. Арсений хорошо помнил лишь один момент: он сидит в тусклом белом коридоре, освещаемом одной желтой лампой, бесконечно крутит в руках браслет Антона, который тот днем ранее забыл у мужчины дома, и прислушивается к голосам за дверью. Люба в этот момент раскуривает очередной стик в окно, абсолютно наплевав на запреты. Где-то внизу толпятся журналисты, в другом крыле этого здания сидит московская компашка, которая игнорирует любые просьбы репортеров спуститься и ответить на вопросы. А Антон там, за дверьми, сжимает зеленую папку в руках, готовясь на пару с адвокатом зачитывать обвинение. Редактору казалось, что в этот день он постарел лет на пять, потому что в жизни не переживал ничего более пугающего, чем это заседание. Вот они вчетвером выходят из машины, вот из другой выходит Валевский с компанией, вот они поднимаются по лестнице, а к ним лезут корреспонденты, вот они идут на третий этаж в огромной зал, где восседает комиссия, вот все «лишние» люди остаются в коридоре, а туда заходят лишь несколько человек. Охрана встает у дверей и больше никого не пускает. Начинается пересмотрение дела. А дальше все как в тумане. Арсений толком не знал, что там происходило. Он помнил, что тем же вечером ему что-то пересказывал Антон, но даже та информация выветрилась. Волнение было огромно. Мужчина слышал, как глава комиссии начал заседание и как прозвучали те страшные слова, после которых появился шум в ушах, и дальше уже было не понять, о чем говорили стороны. — В ноябре две тысячи двадцать первого года, вы, Антон Андреевич, были уволены из редакции Андрея Викторовича, т.е. обвиняемой стороны, в связи с превышением своих полномочий. Обжаловано данное решение в тот же месяц и даже год не было. Поскольку ситуация была критическая, была созвана конфликтная комиссия Москвы, которая тогда и определила меру наказания: исключение Вас из журналистского сообщества, внесение в «черный список», снятие полномочий главы редакторской коллегии и запрет на дальнейшую работу в профессии сроком в пять лет, — в зале гудела тишина, прерываемая нервным дыханием всех присутствующих. — В связи с прошлыми вашими административными нарушениями, информация о которых была предоставлена в комиссию незамедлительно, мера наказания была выбрана, исходя из полученных данных. В марте этого года на ежегодном съезде журналистов в Петербурге Вы заявили, что дело было сфабриковано. Вы были проинформированы журналистским обществом, что обвинение, которое Вы выдвинули, достаточно серьезное. Его Вы не отозвали, следовательно, ввиду открывшихся обстоятельств дело было открыто заново, также созвана конфликтная комиссия. Мы готовы выслушать Вас и в случае обнаружения новых фактов, подкрепленных доказательствами, отправить дело на пересмотр. Прошло около трех часов с момента начала заседания. И все это время редактору казалось, что он не дышал. Люба была единственной, кто вообще держал себя в руках. Она лишний раз не подходила, не говорила с ним, только сообщила, что сходит за кофе и вернется. Ближе к вечеру, когда начинало казаться, что эти разборки не закончатся никогда, девушка уже чувствовала, что и сама начинает нехило волноваться. О чем могла разговаривать комиссия все это время — оставалось под вопросом. Она не знала, что ей двигало в ту минуту, но она села на эту неудобную скамейку, взяла Арсения за руку и прильнула к его плечу. — Там все будет хорошо, — и сама не знала, почему говорила это. — Ты не знаешь, — а руку в ответ он сжимал сильнее. — Я чувствую, — Люба улыбнулась, но улыбка получилась вымученная. — По-другому быть не может. В комиссии сидят не изверги, они прекрасно понимают, на какой риск Антон пошел. Не думаю, что если ты не уверен в своих обвинениях, то будешь готов поставить на кон все и пойти просить пересмотра дела. Мужчина прикусил губу и прикрыл глаза, облокачиваясь затылком о стену. Повисла тишина, разделенная на двоих. — А если… — ему слишком тяжело давались эти слова. — А если нет? Если все-таки не получится, а Андрей не признается в том, как все было на самом деле? Нас тут всех потопят, а Антона в первую очередь. Может, в комиссии сидят и не изверги, но дураков там хватает. В прошлый раз они как-то не стали разбираться, а взглянули на склеенные факты и решили, что копать дальше не нужно. Арсений набрал воздуха в легкие, чтобы продолжить говорить, но Любино резкое касание его остановило. Она повернулась к нему и крепко сжала запястье. — Посмотри-ка сюда, — почему-то очень страшно сейчас было смотреть ей в глаза, — внимательно посмотри, — но взглянуть все-таки пришлось, — и собери себя уже в кучу. У тебя мозг сейчас в кисель превращается из-за того, что там, — девушка ткнула пальцем в сторону зала, — выносят приговор по делу человека, который для тебя что-то значит. И ты вообще перестаешь соображать, — она тяжело вздохнула. — Никогда не думала, что скажу тебе это, но отключи чувства и подумай рационально. Прошло достаточно времени, чтобы Андрей сделал свои выводы. Каким бы он человеком ни был, но если он обещает — он делает, и я не думаю, что в последний момент он даст заднюю. Предавать дважды даже для него — это слишком. — Я и мыслю рационально, — Люба лишь закатила глаза. — Никто толком не знает, что ему там взбредет в голову и что комиссия вообще решит после того, как Антон им обнародует информацию об их отношениях. Не думаю, что там все такие уж терпимые и понимающие… — его снова перебили. Она цокнула языком, демонстрируя тем самым, как устала слушать лишние переживания. — Мне иногда кажется, что тебя кем-то иногда заменяют, ей-богу, — а сама так и продолжала держать чужую руку. — У тебя от рациональных мыслей ноль без палочки — ты рассуждаешь сейчас, как лет пятнадцать назад, когда по уши в том парне из студсовета был. Да даже из всей информации, которую Антон запихал в эту папку, ты выделил только тему с отношениями. А то, что Андрей по левой схеме помогал ему с делом о хищении средств и что потом перевернул эту историю на сто восемьдесят градусов для подачи в комиссию, это ты решил вообще проигнорировать? — Арсений в этот момент глупо хлопал ресницами. — Я понимаю, любовь и все дела, но выкинь хотя бы на минуту из головы, что там Антон, и подумай мозгами. Если бы там был не он, а рядовой сотрудник нашей редакции, какой бы ты прогноз сейчас делал? Редактору даже не пришлось долго думать. — Я бы поставил на то, что все должно закончиться более-менее. — Тогда в чем проблема? — она перешла на шепот. — В том, что там не рядовой сотрудник. Они затихли, поглядывая друг на друга. Люба только покачала головой и уперлась локтями о свои колени, прикрывая лицо руками. — Господи, и когда вы успели так завязнуть… — она еще что-то говорила, но мужчина уже не слышал. Из зала выходили члены комиссии, которые объявляли, что они удаляются для принятия решения. Тем же вечером выносился вердикт: «Андрей Викторович Валевский признал свою вину в фальсификации дела о превышении должностных полномочий бывшего сотрудника его информационного агентства Шастуна Антона Андреевича, что располагает к полному пересмотру обвинения две тысячи двадцать первого года и вынесению нового заключения. Информация, предоставленная обвиняющей стороной, достаточно весома для того, чтобы включить ее в оборот дела. Новая дата встречи конфликтной комиссии, на которой будет вынесен итог, будет назначена в ближайшее время». Из этого следовал простой итог: вся эта история заканчивалась в пользу Антона. Обнародование информации из той папки все равно тянуло за собой последствия, и журналисты уже допрашивали и адвокатов обеих сторон, и членов комиссии, а большие «шишки» среди изданий уже придумывали суммы взяток, чтобы получить эксклюзивы для своих материалов. Эта система работала так, что, может, никто бы и не раскрыл слишком личных вещей, но что-то не утечь не могло. И Антон морально к этому готовился. Но его радовало одно: запрет на работу будет снят, и наконец-то он выйдет из тени, куда его затолкнул «черный список». А еще его почему-то радовало, что и Валевский отделывался не худшим образом. Репутация «семьянина» для масс все-таки сохранялась, а его пиар-компания уже продумывала ходы, как вывернуть фабрикацию дела таким образом, чтобы хоть как-то удержать его статус на плаву. Но было понятно, что слишком удачно это не кончится. Его ждало отстранение от курирования филиалами, вполне вероятно, что на него повесят штраф, и было понятно, что дальше ему надолго закроется возможность работать в журналистике в России. Слишком уж много грязи было в этом деле. Но тому везло в одном: о его личных взаимоотношениях никто не говорил и не заставлял его делать вынужденный каминг-аут, который казался намного страшнее, чем слом карьеры. Выплата штрафа была не самой большой проблемой: денег было достаточно. И вполне вероятно, что Андрей это все прекрасно понимал, потому что в его редакции и филиалах уже были посажены свои люди, как он сам говорил «на всякий случай», потому он сильно не переживал, что его «империя» рухнет. Не рухнет, но это было неважно. В нем что-то рухнуло в тот день, когда ему озвучили, что без него пошли дальше, в счастливые отношения, и больше ничего от него не ждут. Антон знал, что, вероятнее всего, его менеджер уже договаривалась с иностранными партнерами, думала, куда пристроить своего шефа на время, пока скандал не уляжется, и ждала дату последнего заседания, чтобы бронировать билеты. Молодой человек почему-то искренне хотел, чтобы на этом все кончилось. Его устраивало, что Валевский готовился потерять меньше, чем Антон пару лет назад. Устраивало и то, что он отделался не так тяжко. Его адвокаты как-никак работали потрясающе, а сам он и так был готов к подобному итогу: совесть диктовала свои правила. Финальный вердикт должны были вынести на следующем заседании, но было понятно, что уже ничего не переиграется — руководитель дизайн-группы оставался в выигрыше. Выходил он из здания медленно, на ватных ногах. И уже не помнил, как пожимал Андрею руку, будто бы навсегда прощаясь. Эта фотография разлетелась по всем газетам и новостям, но молодому человеку было все равно. Он смотрел в когда-то родные глаза и видел в них даже не боль, а пустоту. Когда-то жажда «отомстить» за принесенные страдания испортила жизнь сразу двоим людям. Валевскому она навсегда перекрыла возможность остаться в нейтральных отношениях с Антоном, Антону она испортила жизнь на несколько лет, оставив тяжелый отпечаток. Мужчина проиграл сам себе, и уже исправить что-то было невозможно. Они прощались, а Арсений мягко намекал, что пора бы уже уезжать. Андрей смотрел им вслед долго, мучительно. Ему казалось, что это было гораздо большей расплатой за все содеянное, чем крест на карьере. Потому что того, кто был ему дороже всего, тянули за руку в машину, а очаровательная девушка вместе с охраной просила прессу отойти. И он видел, как этот редактор касался щеки Антона. Когда-то так его щеки касался он сам. Черная машина выезжала с парковки, оставляя Валевского в окружении камер. Он долго молчал и смотрел, как его прошлое растворялось вдалеке. Нужно было смириться, что этот парнишка оказался в разы его сильнее, потому что смог простить и смог отпустить. Без истерик, без драк и без скандалов. Напоследок он сделал то, что давно было нужно: вынес свой вердикт, а комиссия лишь его подтвердила. В свои молодые годы Антон понял чуть больше, чем нужно было: он решил не мстить и платить той же монетой, а заставить мучиться своего мучителя в собственной боли. Потому что намного больнее, когда тот, с кем ты воевал, просто тебя прощает. В этот момент весь смысл этой борьбы будто исчезает. А ты так и остаешься размахивать мечом, продолжая драться с пустотой. Теперь оставалось только готовиться к отлету в другую страну, чтобы начинать новую жизнь. И парень тоже готовился ее начинать. Только ему никуда уезжать было не надо. Он крепко сжимал руку Арсения, поглядывал на Любу, которая сидела впереди, и ему казалось, что вот сейчас «все только начинается».

***

Они просидели втроем на кухне у редактора до полуночи, пока девушку не стало клонить в сон, и она не уехала домой, понимая, что все-таки ей не только не хотелось мешать коллегам, но еще нужно было успеть позвонить дочери, пока та еще не уснула. Разница с Польшей в два часа всегда играла на руку. Одна бутылка вина на троих казалась каким-то детским лепетом, но все решили, что после такого напряженного дня ее вполне хватит. Пить лишнее сейчас было не в тему. Когда Антон проводил Любу до такси, пожелал ей всего хорошего и поблагодарил за поддержку, она как-то загадочно ему улыбнулась и пообещала кое-что прислать в мессенджер завтра утром. Она его заинтриговала своим «ну, это вам обоим для «подумать», но ничего толком не объяснила и уехала. Парень обещал себе как-нибудь подумать о том, в какой момент жизни шеф-редактор, даже не задавая вопросов, поняла, что между главами отделов редакции что-то происходит. И ладно поняла, его больше волновало, когда она в этом убедилась, что стала без сомнений полагать, что они вместе. Иногда хотелось сделать вывод, что это просто «материнское сердце ей подсказывало», но в этой истории она больше походила на Розу Сябитову, которая чуть-чуть увлеклась. Ну, или она просто была прекрасной частью семьи Арсения и видела все наперед. Антон вернулся в квартиру в тот момент, когда мужчина сидел за тумбой, подвернув одну ногу под себя, и долго смотрел на тлеющий фитиль свечки. Он зажег несколько и теперь следил, какая из них быстрее всего догорит. Смотрел и продолжал крутить ножку бокала, в котором так и болталось недопитое вино. В квартире сохранялся легкий полумрак, и только из этого нужно было сделать простой вывод: в полумраке никогда не получается не говорить по душам. Он как будто к этому располагает. Молодой человек снял куртку, надел тапки и пошаркал в кухонную зону. Кофемашина заработала: она делала им двоим горячий американо. Сейчас хотелось взбодриться, потому что этот день окончательно высосал все силы. — Знаешь, мне кажется, что я все еще не верю, что все это наконец-то заканчивается, — Антон забрал бокал у Арсения и вместо него протянул доску и нож, чтобы порезать вафельный торт, о котором все забыли. — Ну, так всегда происходит, когда после кучи тяжелых событий начинается покой, и поверить в это сложно, — он вздохнул и стал нарезать торт, — потому что все это время ты живешь в напряжении, а тут вдруг оказывается, что можно и по-другому. — Да, это правда, но… — парень поставил две кружки на тумбу, принимаясь хозяйничать на кухне. — Но меня все равно не покидает ощущение, что как-то слишком рано я к этому покою пришел. Еще будет один созыв комиссии, мне еще раз надо будет это все слушать, и говорят, что все может поменяться в последний момент, — он пожал плечами. — А я почему-то даже не рассматриваю случай, где все снова пойдет не так. Мужчина стал раскладывать кусочки торта на тарелку, иногда поднимая глаза на спину коллеги. — Ты никогда не бываешь уверен в чем-то просто так, — Арсений не видел, но Антон в этот момент улыбался. — Есть же какие-то причины, по которым ты думаешь, что дело уже точно решено? — Разумеется, есть, — он повернулся с пиалами для меда и варенья, поставил их на тумбу, а сам пошел к холодильнику за сыром. — Единственный аргумент, который может что-то поменять, — это слово Андрея, который мог бы сказать, что принял свою вину под давлением. Но это невозможно. — Думаешь, это вопрос остатков чести? — редактор перенял пиалы и стал черпать ложкой мед из банки. — Думаю, что это вопрос остатков чувств, — парень передал сыр и нож для сыра, а сам забрал упаковку от торта. — Я видел сегодня его глаза и не думаю, что он уже на такое способен. Мы перед конференцией достаточно успели обсудить, и сегодня многое подтвердилось. Его бьет под дых даже не совесть, не тот факт, что у меня два года просто вылетели, а то, что я начал новую жизнь. Вот ту самую, без него, — и в этой улыбке не было никакого злорадства, только тихое принятие. — И это основной момент, который так его подкосил. Поэтому о втором созыве нет смысла переживать: Валевский для себя все уже решил. Арсений закусил губу и на секунду затих, думая, а стоит ли спрашивать. Но Антон, который тут же обратил внимание на странное затишье, быстро развеял его сомнения. Он смотрел так, что молчать было невозможно. Вопрос хотелось задать напрямую. — То есть все так удачно складывается только потому, что ты сказал Андрею, что ты в отношениях? — у парня брови взлетели наверх. — Это и повлияло на такой исход дела? — А ты слышал, да? — ему кивнули, а ложка так и утонула в банке с медом. — Многое? — Обрывками. Мужчина принялся методично нарезать сыр, чтобы как-то сбавить свой градус напряжения. — Не знаю, может, я в чем-то и ошибаюсь, но ход дела это точно переломило. Он по-другому просто не понял бы, потому что его никогда так не задевало, что я карьеру без него построю, миллионы сам заработаю, как всегда убивала мысль, что я когда-то не только смогу, но и захочу жить без него, — Антон пожал плечами. — Но все же прости, возможно, это было лишнее, сказанное на эмоциях. Не думаю, что… — его перебили. Арсений не дал ему договорить. — А ты бы этого вообще хотел? Он словно и не слушал, что ему до этого говорили. — Чего? Американо в кружках со стремительной скоростью остывало. — Ну, ты бы хотел чего-то общего? — Дом, огород и собаку? — они сейчас предательски друг другу улыбались. Редактор не тушевался, он словно шел напролом. А сыр продолжал нарезать, словно говорили они о чем-то обыденном. — Это тоже можно, но без огорода. Антон на секунду задумался и подошел ближе, усаживаясь на стул с другой стороны тумбы и убирая нож и кусок сыра в сторону. Теперь приходилось смотреть глаза в глаза. — Не знаю, у нас этого общего и так вагон и маленькая тележка, — и оба на секунду затаили дыхание, — но я совру, если скажу, что не думал предложить попробовать тянуть этот вагон вместе. И вот вроде предложить хотел, но никогда не решался, потому что мне все казалось, что это лишнее, — тон разговора стал резко меняться. — А потом эта фраза вырвалась в разговоре с Андреем, и как-то многое мне стало понятно. Может, в тот момент я даже себе отчета не давал, что говорю, но я тогда сказал это не для того, чтобы Валевского отвадить, а просто потому, что мне казалось правильным обозначить, что я уже не один. Арсений замолчал на пару минут, обдумывая слова коллеги. — Не лишнее, Антон, — на него перевели внимательный взгляд, — совсем не лишнее. Мне кажется, я бы согласился попробовать, даже если бы ты просто мельком спросил. — Так хочется с разбегу и в отношения? Редактор тяжело вздохнул. Сколько бы он ни готовился к этому разговору, сейчас было очевидно, что подготовиться к подобному было невозможно. — Хочется просто не просрать все, понимаешь? — Арсений прикрыл лицо руками. — Я смотрю на тебя, и у меня этот чертов мир трескается. Понять не могу, что происходит, но все встаёт с ног на голову, каким-то другим становится. Вот сегодня, пока шло это заседание, я думал, что с ума сойду. А проблемы-то, по сути, и не было никакой. Заседание как заседание. Только Люба правильно подметила, что у меня вообще мозг отключался. А причина какая? — он иронично ухмыльнулся. — Правильно, потому что за теми дверями слушали не какого-то рядового сотрудника, а тебя, — Антон взял его за руку. — Мне почти сорок. Скоро пятый десяток, а я вон опять трясусь за каждый сделанный шаг и до жути всего боюсь. Ей-богу, как в школьные времена, когда себя не понимаешь и больше всего опасаешься все сломать. Только сейчас Арсений поднимал голову на коллегу — тот ласково улыбался. — Никогда бы не поверил при первой встрече, что услышу такое от тебя, — он неловко усмехнулся. — Но ты это говоришь, а я все пытаюсь убедиться, не кажется ли мне, — руку сжали крепче. — Но мне не кажется, и из-за этого совсем туго с мыслями, — он сделал паузу. — Я раньше, может, тоже толком ничего не понимал. Ну, шло оно все как-то и шло, а потом озвучил это все, стоя перед Андреем, и мне тоже стало ужасно страшно, — почему-то сейчас чертовски хотелось перейти на шепот. — Как в школе, ты прав, эмоции почти те же. Помню, как мне нравилась девчонка, и я ей все записки подкладывал в пенал, за косички дёргал, булочки носил. Было весело, но в контексте какой-то детской игры. А потом однажды с этой девочкой мы ходили в медкабинет, потому что ей мячом в руку прилетело на физкультуре. Медсестра попросила меня перевязать ей бинтом запястье. Я тогда впервые посмотрел на нее по-настоящему и потом дрожащими пальцами пытался разорвать бинтик. Мне было лет одиннадцать, и тогда я как-то впервые для себя отделил несерьезные чувства от серьезных. — Сейчас, получается, тоже бы руки тряслись вместе с бинтиком? — Арсений смеялся. Ему смеялись в ответ. — Тряслись бы ужасно, — они переплели пальцы. — А еще я ей как-то неумело перевязал руку, и медсестра все переделала потом сама. Я даже не попрощался — позорно сбежал куда-то под лестницу, а она расстроенно пошла домой. И ведь не из-за дурацкого бинтика я сбежал. Наверное, просто сильно перепугался. Вот такое у меня было впечатление от первой любви. Знаешь, почти так же страшно было. — Жаль девочку, она там много себе надумать могла. — В мое оправдание скажу, что я потом извинился, — он тяжело вздохнул. — Но тогда, мне кажется, я раз и навсегда убедился, что чувства — это какой-то страшный зверь. Они, бывало, говорили искренне, но сейчас оба переходили последнюю черту. Лед таял все стремительнее, обещая глобальное потепление. — Ты ей хотя бы потом сказал, зачем ты сбежал под лестницу? — Нет, я до конца школы ей так и не рассказал, почему так странно себя повел. Но с тех пор она как-то меня сторонилась, и до старших классов я так и носился с этой своей платонической любовью. Пусть детская, но, знаешь, ещё та болезненная история с хорошим жизненным уроком. Торт лежал на тарелке. Сыр так и остался нарезан лишь наполовину, а варенье даже не открыли. Но это было неважно. Холодный американо уже никого не смущал. — Ты поэтому решил, что теперь лучше пытаться разговаривать? — Да не только. Эта школьная драма вообще на многое повлияла, — он увел взгляд, понимая, что говорить подобное, глядя в эти голубые глаза, — было бы слишком. — Вот был и Воронеж, и Москва, и отношения не с тем человеком, а я все равно считаю, что именно из-за той ситуации мне теперь кажется, что любить тебя — это не самое страшное, что моя карма мне подкинула. Арсений тяжело сглотнул, пытаясь держать себя в руках. Ему говорили не такое заезженное «нравишься», не подростковое «симпатичен», а прямо в лоб признавались — «люблю», и все на этом. Механизмы избегания внутри танцевали чечетку, и так их сейчас хотелось сломать, чтобы они больше никогда не вылезали. — Я бы на твоём месте это вообще считал подарком вселенной, — они смеялись, а у Антона продолжали гореть уши. Мужчина отклонился на спинку стула, зная, что больше не выдержит зрительного контакта. — Замысловатый подарочек. Парень, наконец, отвернулся, оставляя редактора в мыслях. Он забирал банку с медом, выуживая оттуда ложку, шел мыть ее в раковину, а сам понимал, насколько это все бесполезно. Сейчас просто хотелось чем-то занять руки. Арсений понимал: пути назад нет, потому не находил ничего лучше, чем шпарить, как есть. — А знаешь, я ведь вообще не понимаю, что со мной происходит, — на него не оборачивались, потому что знали, что тому надо время. — Последний раз я говорил эту фразу лет двадцать назад, а теперь вот, снова не отдаю себе отчет, что со мной такое. И как-то не до алкоголя уже, потому что в голове и без него бардак, — он снял очки и потер переносицу. — Ещё год назад все рушилось, а теперь мы тут, вдвоем, и почему-то мне хочется согласиться на все, что тебе в голову взбредёт. — Даже если я попрошу тебя помыть посуду? — Антон тихонько посмеивался, а мужчина взглядом прожигал его затылок. — Ну только давай без наглежа! И сам в эту игру ввязывался, понимая, что говорить серьезно уже не в силах. — А попросить тебя остаться — это тоже наглеж? — руководитель-дизайн группы, наконец-то, обернулся. — Я себя из своего дома пока не выгонял, — он нарочито хмыкнул. — Да и тебя тоже. Арсений почему-то улыбался, и от этой улыбки становилось теплее в этой холодной квартире. — Нет, я про «остаться» вообще, — парень сделал шаг вперед, забывая выключить воду. — Со мной, — и протянул ему мокрые руки. Мужчина сделал короткую паузу, вкладывая свои ладони в чужие. — Но ты же знаешь, что я ужасный человек для отношений? — а ему на это только ухмыльнулись. — Если ты помнишь, я все еще люблю кощунство и всякие ужасы, — редактору пришлось закатить глаза, вспоминая, к чему была сказана это отсылка. — Да и ты не отвертишься, потому что сказал, что готов согласиться на все, что взбредёт в мою голову. Они вышли из-за тумбы, становясь друг напротив друга. Этого парня сейчас катастрофически хотелось поцеловать. На Арсения пытливо смотрели, медленно обвивая руками талию. И в этот же момент теплые губы, которые так резко контрастировали с холодными руками, коснулись линии подбородка. У редактора на это аргументов не было никаких, он лишь вжимался крепче в руководителя дизайн-группы, и ему чертовски хотелось зарыться в его свитере. Тот аккуратно обнимал, притягивая к себе. В каждом действии чувствовалась такая необъятная нежность, разливающаяся по двум телам и двум душам. Антон проводил носом по шее, мягко опускал ладонь на щеку и так ласково потирал большим пальцем скулу, что аргументы заканчивались. Хотелось сказать «да» на каждое сумасшедшее предложение. — Боже, да черт с тобой, — и все, что им осталось, — долгий и мягкий поцелуй, забирающий куда-то в другой мир, где есть только тепло и долгая тишина, разделенная на двоих. — Давай попробуем. Это «давай попробуем» подводило итог их долгих терзаний. Они еще долго улыбались друг другу, пытаясь расцепиться, и также долго ругались, что американо приходилось варить заново. Потом полночи доедали торт и мыли пиалки от варенья и меда. А ближе к утру уже обессиленные валялись в кровати, смотря на то, как красиво встает солнце за окнами. В прошлом году Арсений очень боялся весны, потому что она всегда что-то меняла. В этом ее приходилось боготворить, потому что она дарила это ощущение покоя рядом с человеком, которого теперь можно было назвать «своим». Не второй половинкой, как принято считать — редактор считал себя целостным, и даже не «любовью жизни», потому что любовью его жизни являлась работа. Но Антон становился «его». Вот тем человеком, без которого и мог бы жить, но совсем не хочешь. Которого любишь просто потому, что он существует, и неважно, пострижется он налысо или отрастит каре. Просто любишь, и это гораздо больше, чем большие оды о чувствах. А сейчас в его кровати лежало то счастье, которое он подсознательно искал годами, как бы этого ни отрицал. Антон смотрел на него, такого растрепанного и неумытого, в растянутой майке с кругами под глазами, и в его глазах маячила неописуемая нежность. Потому что он впервые чувствовал не зависимость, а самую настоящую любовь, в которую сложно было поверить. Но вот, она существовала, и имя у нее было — Арсений. — Ты так смотришь… — все, что смог сказать мужчина. — У тебя точно такой же взгляд, — руководитель дизайн-группы ему улыбнулся. Редактор нависал над своим коллегой, облокотившись о свой локоть, а тот ютился в одеяле, думая, как все-таки правильно устроена жизнь. — Точно такой же? Разве? — молодой человек проводил пальцем по щекам мужчины, оглаживая щетину. — А мне кажется, что мы совсем о разном думаем, — они так и застыли друг напротив друга. — Вот о чем ты сейчас молчишь? Солнце взбиралось вверх по дому, проникая в окна квартир. Один солнечный зайчик теперь бегал по потолку. — Молчу о том, что мне очень нравится, когда у тебя не уложены волосы, — Антон клюнул его в нос и тут же обратно упал на подушки. — А ты о чем? Арсений даже не думал отпираться. Ему оставалось сказать только правду. — О том, что никогда не предполагал, что по-настоящему полюблю только после тридцати, — парень распахнул глаза, совсем не ожидая этого признания. — Знаешь, это даже странно. Мне казалось, что к моему возрасту, наоборот, уже все устаканивается, все чувства притупляются, и вот, сплошная стабильность и больше ничего. Думал, что не всем суждено пережить вот эту любовь, которая что-то внутри меняет. — А судьба еще та стерва, оказывается. Как хочет вертит людьми и вообще этого не стесняется… — и это фраза прозвучала как простой итог. Редактор опустился на плечо коллеги, чувствуя как тот пропускает руку в его волосы. — Ну, может, она и права, — он продолжал улыбаться, зная, что Антон это чувствовал. — Не зря же говорят, что «и на нашей улице будет праздник». Просто у кого-то этот праздник запаздывает, а кто-то его просрал и не заметил. — Считаешь, что мы вскочили в последний вагон? — и это «мы» звучало сейчас более, чем правильно. — Считаю, что мы почти его пропустили, — парень удивленно выгнул бровь. — Ну, как в песне, где люди там проходят мимо друг друга и вот это все. — Теряют друг друга, не видят друг друга, и остальное, да, я понял, — они искренне смеялись, а солнце продолжало бегать по потолку. — Оптимистичная песня. Мне больше нравится та, где медведи трутся о земную ось, чтобы все успели сказать главные слова. Арсений чуть приподнялся к уху коллеги и прошептал то, что должен был. — А я еще успел тебе их сегодня сказать или все, весенний ливень, рассвет, и медведи уплыли на льдинах на свой Северный полюс? Антон давно понял, что ему очень нравился этот смех и что он не хотел, чтобы он когда-нибудь заканчивался. — Успел. Они коснулись губами за несколько минут до того, как провалиться в сон. Солнце уже окончательно встало, а они только ложились спать. И уже в состоянии дремы редактор услышал простую фразу, которую прокручивал в мыслях, пока окончательно не провалился в мир грез. Ему шептали такое ценное «ты же знаешь, что Люба в ужасе с того, что мы друг с другом сделали», ему в ответ лишь кивали, и парень тут же добавлял «но я тебя тоже, и пусть это будет задачка завтрашнего дня». Они засыпали. Наконец-то счастливые, наконец-то растопившие внутри себя айсберги. Их принцип больше не работал, потому что эта любовь оказалась сильнее. И даже у тех, кто обещал себе больше никогда не чувствовать и больше никогда не поддаваться влиянию чего-то иррационального, бывали ошибки. Лучшие ошибки, которые потом оборачивались большим счастьем. Тем самым, что засыпало на плече. Говорят, когда айсберг начинает быстро таять, находящиеся в нем пузырьки воздуха с шумом вырываются наружу. При этом возникает такой звук, как будто кто-то открыл бутылку с шампанским. Завтрашним вечером эти два ледника обещали открыть бутылку с шампанским.

***

Он идет, как хмельной, чуть шатаясь. Шар земной под ногами гудит! Так, как он, на весь мир улыбаясь, Лишь счастливый влюбленный глядит. Люди, граждане, сердцем поймите: Он теперь человек не простой — Он влюбленный, и вы извините Шаг его и поступок любой.

[Эдуард Асадов — Влюбленный]