Грязная кровь

      Если описывать поведение Гарри до окончания четвертого курса, то идеальным станет выражение «крепко прикусив язык». После того кошмарного откровения, выбившего мальчика из колеи, он переосмыслил ровно четыре вещи, проведя всю ночь без сна, а затем забурившись в Больничное Крыло с повышенной температурой от стресса.       Первое: нельзя позволять Мортусу говорить длинные монологи, являясь его единственной конечной целью, это битва младенца с драконом — все равно проиграешь. Поттер не был глупым или наивным, однако разбираться в тонких струнах человеческих душ, как Гонт, был неспособен — никогда подобного не практиковал. Мальчик имел потрясающую способность убалтывать даже самые равнодушные сердца, что с учетом его внешности и прежней репутации изгоя-дебила было просто невероятно. Быть может, его уродливое лицо, ненормальный рост и худоба сыграли свою нужную роль, ведь люди так сильно восхищаются слабыми, ненужными и убогими людьми, так жалеют их, что позволяют куда большее, не возводят эмоциональную защиту от них, закрывают глаза на нарушения, а что с больных взять? Гонт теперь славился не агрессией и безмозглостью, как раньше, не инертностью и равнодушием, как на третьем курсе, а невероятным умом, проницательностью, сильной магией и участием — поддерживал учеников, профессоров, кажется, он даже помогал учителю Защиты составлять графики учебного процесса для младших курсов. Одним словом, если позволить Мортусу разговориться, то под конец можно обнаружить, что наобещал ему обе почки, душу и половину состояния в придачу. Утрированно, конечно, но все же.       Второе: если Гарри прекратит грызться и язвить с Мортом, то его общество становится достаточно комфортным для общения. Ну, по сравнению с первым, вторым и половиной третьего курсов, так уж точно. Однако и игнорировать мальчика было опасным, почему-то тот ненавидел безразличие бывшего друга крепче всего остального, даже ненависть не была столь нежеланной. Иногда очень хотелось накричать и даже подраться с этим ненормальным существом. Не всегда Поттеру удавалось сдерживаться, потому что он мог различать очень многие манипуляции над собой, но в таком случае Гонт изощренно мстил.       Третье: Гарри, вообще-то, еще три года сосуществовать с Гонтом в одной школе и на одном факультете, в одной спальне, а значит столкновение в любом случае было бы неизбежным, никакой злой судьбы или рока. Поттер был первым близким человеком Мортусу, его первым другом, тем, кто выбил ему обучение в Хогвартсе, тем, чья семья взяла над Гонтом опеку и тем, кто подготовил для ребенка более-менее плодородную почву для социализации в обществе. Ну конечно, Морт не стал оставлять без внимания их ссору и даже проглатывал «невзаимность» их вернувшейся дружбы, не морщась. Однако, когда Гарри выдавливал (или искренне, что случалось все чаще) из себя положительную реакцию, правильные ответы или инициативное участие, то получал для себя некоторые бонусы. Сначала в виде хорошего настроения Гонта, его желания поощрения, а затем Гарри стал наблюдать и иные вещи: слизеринец додумался делать материальные или социальные подарки. Оказывается, при должном умении, Поттер мог вертеть Гонтом, как хотел. Важная заметка, но пока что мальчик точно не знал, как ею воспользоваться себе на благо, потому что манипулирование этим чудовищем может закончиться очередной трагедией.       Четвертое: ситуация с изнасилованием действительно не была однозначной. Не Мортус насиловал мать, не он выбирал условия своей жизни, не он был ответственен за воспитание, в котором подобное насилие являлось обыкновенной нормой, домашним развлечением. Гонт стал монстром, потому что шанса вырасти чем-то иным в тех условиях у ребенка попросту не было. Ни единого. И в глазах этого волшебника предательство совершил именно Гарри, когда после — очевидно — самой обыкновенной семейной практики тот сбежал и жестко оборвал всякое общение. Возбуждение Мортуса при виде изнасилования дедом своей матери… Что же, это действительно могли быть обыкновенные гормоны, как со скрипом убедил себя думать Гарри. Альфард рассказывал, что некоторые его знакомые вообще подсматривали за обнаженными родственниками. Или заглядывались на свой пол. Или вообще — мастурбировали на все, что движется.       Чувствовал ли Гарри вину и ответственность? Еще как да.       Может быть… Поттер на самом деле поступил глупо, подло и жестоко, бросив Мортуса совсем одного безо всякого вдумчивого объяснения, почему та ситуация — ненормальна. Гонт лишь в школе сумел понять многие вещи, среди других обыкновенных людей и их поведения. Гарри сравнивал его с собой. Ведь до одиннадцати лет Поттер вообще не замечал странностей семьи друга, спал с ними рядом, общался, проводил достаточное количество времени, смотрел на насилие, словно все в порядке. А Морт провел с ними всю жизнь, под их влиянием и примером, не зная ничего иного. Ни родительских поцелуев и их заботы, ни хорошего лечения, ни нормальной одежды или здоровой пищи, ни друзей, ни понимания об устройстве внешнего мира. Мальчик даже из кружки пить не умел. «Ну да, а теперь еще всяких мерзостей поднабрался», — с осуждением размышлял Гарри, безучастно наблюдая, как Гойл извивается в беззвучном крике под действием проклятия из палочки Мортуса. — «Учить он их собрался. Скорее, нашел возможность безнаказанно мучить других людей. Может, эта потребность тоже была подчерпнута из модели поведения Морфина или Марволо. Бей или сам станешь добычей.»       Все оставшиеся дни Поттер мягко и осторожно прощупывал почву для дальнейших взаимоотношений с бывшим другом. Как безопасно вести себя рядом с ним, каким способом улучшить настроение, а каким ухудшить, какими словами получить желаемое, а какими — отказать так, чтобы Гонт не обозлился.       Во-первых, раз уж прямая конфронтация с этим чудовищем ни к чему хорошему не приведет, а он не принимал отказы, то если Гарри предлагал значимые компромиссы после них… Мортус ощущал себя немного победителем в споре, остывая и довольствуясь взятым. Например, Поттер решительно отказался присутствовать в рядах Вальпургиевых Рыцарей (ну что за дурацкое название из дамских романов?..), однако посещать их закрытые собрания и тренировки «нехотя» согласился, словно бы поддаваясь Гонту, словно признавая поражение. Тот остался однозначно довольным и практически счастливым, так ничего и не поняв.       Во-вторых, Гарри прощупывал эмоциональный спектр предела мальчика, его крайней точки и черты невозврата, а это значило, что в будущем Поттер может быть точно уверенным, когда отступить, когда уступить, когда настоять на своем, в каких моментах и на каких вопросах, без вреда для себя. Что ж, Мортус был сложным, но это не значило — совсем неуправляемым, нет, просто Гарри нужно стараться дольше и лучше.       Если погладить Гонта по руке или волосам, он расплывается, как сладкое растаявшее желе.       Если стать особенно грустным и молчаливым, соглашаясь со всеми его требованиями, через некоторое время он выполнит абсолютно любую просьбу, чего бы Гарри не попросил.       Если обнять Гонта, заглянуть в его лицо и мягко улыбнуться (совсем чуть-чуть приподнять уголки губ, немного сощурить глаза и расслабить брови), то побоев можно избежать как минимум на неделю, побоев вообще всех остальных людей.       К сожалению, такое все равно случалось: Мортус поднимал руку на Поттера в случае провалов и ошибок последнего. Ну, не всегда Гарри мог поддерживать свою идеально-дружелюбную роль в обществе «бывшего» друга: Гонт был просто невыносимым. Поттер срывался на крик или оскорбления, вредничал, отказывался от приказов или просьб Мортуса, сбегал, а тот его избивал, как делал это на младших курсах. Не с такой озлобленностью и силой, но унижения и подавления Гарри получал сполна.       Походы в паб «Фиолетовый марципан» по выходным и иногда в будние дни стали нормой. Гарри перестал шарахаться прочь от таких странных приглашений посидеть там вдвоем, а потом и нашел собственные оправдания поступкам Гонта: тот жрал, как слон, восполняя силы после расходования магии и насыщая энергией свою странную систему роста. Кажется, в Хогвартсе только Хагрид ел столько же, вытягиваясь вверх и вширь, но Морт оставался болезненно-худым парнем, даже несмотря на продолжавшийся курс зелий и витаминного комплекса. В пабе он заказывал самые сытные, полезные и калорийные блюда, в Большом Зале наедался так, что несколько часов у бедного волшебника сильно выпирал обычно впалый живот. После таких «перекусов» Гонт не позволял себя особо трогать и двигался медленно, чтобы его не стошнило — тогда все труды насмарку.       Гарри взял за привычку припрятывать в сумку несколько бутербродов, фруктов и выпечку, а затем — звал Мортуса провести несколько минут наедине, угощая того едой. Здесь для Поттера отыскалось несколько полезных бонусов: настроение «бывшего» побратима стремительно улучшалось, и он цвел от радости и удовольствия (и от инициативы Гарри, и от принесенной еды, само собой), после таких встреч Гарри на некоторое время был предоставлен самому себе, видимо, заполнив какую-то странную шкалу общения «Морт+Гарри» этого чудовища, и занимался своими делами. И совесть не болела: Поттер удовлетворял свою вину этим подкармливанием. — Тебе все нравится? — как-то чересчур настороженно спросил Крауч, когда выдалась свободная от Гонта минутка (он опять где-то носился с преподавателями). — Или тебя заставляют? Поттер пожимал плечами. — Проводить время с Мортусом не так уж и сложно, — отвечал он. — Если знать тактику поведения. Это же не я переметнулся к нему, позабыв остальных друзей, — он бесстрастно уставился на умудрившегося смутиться Христофора. — Или, по-твоему, теперь я должен проводить свободное время в гордом одиночестве? Так вот знай: общение и компанию я люблю. — Я это сделал не специально, — пробормотал Крауч тогда. — Не назло. — Тебя заставили? — лаконично поинтересовался Гарри, но когда пятикурсник ничего не ответил, лишь покачал головой. Спланировал ли Гонт отобрать всех друзей Поттера или они потянулись к его обществу самостоятельно, не имело значения: мальчик ненавидел одиночество. Логичный исход, что и сам Гарри начал ластиться к общению с Мортусом, как единственный разумный выход. Удивительное дело, но когда их связь начала потихоньку восстанавливаться, то и Крауч, и Крэбб, и Яксли стали проявлять к Поттеру большее внимание. Не такое, как раньше, но более одиноким Гарри себя уже не ощущал. Обидно немного. Поттер тешил себя тем, что три года пролетят быстро. Вряд ли у Мортуса хватит сил и времени на манипуляцию дружбы после окончания Хогвартса. — Ты на время летних каникул вернешься домой? — осторожно спросил Гарри, когда они в очередной раз сидели в «Фиолетовом марципане» где-то между экзаменами. Гонт помедлил перед ответом, между его бровей залегла морщинка. — Не думаю. Яксли звал к себе в гости, Лестрейнджи, Селвин. Я рассчитываю провести каникулы с пользой. Уверен, после вечеринки мы еще пересечемся. Уже скучаешь по мне? — насмешливо хмыкнул парень, щуря косые глаза от явно хорошего настроения, хотя, чего ему было грустить: Гарри сам позвал слизеринца пообедать, сам оплатит заказ, да еще и сам поддерживает разговор в дружелюбно-нейтральном стиле. — Обязательно приглашу тебя погостить, пока сам в гостях буду. Не думаю, что мне откажут. — Ты говоришь про меня или Селвина с Лестрейнджем? — рассмеялся Поттер, качая головой. Вот это самоуверенность, вот это да. — Увы, но этим летом я буду достаточно занят семейными делами. Близится совершеннолетие, а родители и так позволяли мне расслабляться слишком много. Мне за три года необходимо понять суть принципа беспроигрышного ведения бизнеса матери, наладить идеальные отношения со всеми представителями Розье и Эйвери, а так же начать сближаться с Булстроудами, Кэрроу и Малфоями. Малфоями, Мортус! Да я ненавижу Абраксаса, и это взаимно! Мать хочет совершить несколько сделок с этими семьями. Малфои стремительно набирают популярность и власть среди политики, и игнорировать эту семью становится невыгодно. Аманда Булстроуд имеет связи далеко за пределами Британии, и это поможет матери наладить сбыт артефактов заграницей, а это — еще больше прибыли и связей, больше рекламы. Семейство Кэрроу поддерживает прекрасные отношения со всеми чистокровными родами, а ты представляешь, какое это влияние?.. Ну, а Лорд Эйвери один из спонсоров матери, родственник. Его сын не очень-то меня любит. Не знаю, со второго курса уже перестал поддерживать нормальное общение. О, я нагружаю тебя? Гарри слегка потупился и напрягся, ожидая, что слишком насел со своими проблемами и планами на будущее, ведь дела рода — это только дела рода, какими не принято надоедать посторонним. — Нет, — спокойно ответил Гонт, который до этого неотрывно смотрел на второго мальчика, все внимательно слушая и запоминая. — Я должен изучить все то, что тебя касается или будет касаться в дальнейшем. К тому же, тебе вдвойне выгоднее иметь со мной отношения — потому что я уже имею плотное влияние на наследников этих родов. Не на всех… И не такое плотное, как мне хотелось бы… Однако, все впереди. Любопытно, насколько быстро твоя матушка прибавит мое имя к этому списку знакомств. По крайней мере, за наследниками — будущее. А наследники будут на моей стороне. Он положил себе в рот последний кусочек хорошо прожаренного мяса и подался вперед, ближе к расслабившемуся Поттеру: — Так значит, Лорды начали суетиться вокруг Малфоев? Их мальчишка и гроша ломанного не стоит. Я заметил, что наш факультет стал проявлять к нему больше лояльности. Почему вы враждуете? — Ааа, — досадливо фыркнул Гарри, немного раздражаясь, как и всегда, когда речь заходила об этой белобрысой чепухе. — Это нечто инстинктивное, не знаю. Иногда так бывает. Вон, Розье с Лонгботтомами с первого взгляда друг на друга стали врагами. Даже слова друг другу не сказав. Ну, так мой дедушка мне рассказывал. И Уизли с Блэками — аналогично, даже когда первые еще не были предателями крови. Кажется, Поттеров и Малфоев в будущем будет ждать та же ситуация. Эдмонд Принц со второго курса уже смотрит на меня, как на врага народа, а я и слова ему не сказал. Ну, помнишь, та маленькая злобная колючка… — Помню. Он не любит тебя, потому что я проявляю к тебе большую лояльность, чем к остальным, — и глазом не моргнув, ответил Мортус. Он действительно изучил и запомнил всех слизеринцев для своей выгоды. — Тебе стоит присмотреться к нему внимательнее. Он проявляет невиданное чутье на Зельях, нет, даже не знания, этот мальчик интуитивный гений. Хотя, как магический боец — бездарь полнейший. Может, поэтому и не нападает на тебя. — Понятно, значит отравит однажды, — посмеялся беззлобно Гарри. Он как-то не видел причин ненавидеть этого ребенка за его враждебность. То ли дело Малфой. — Есть рода, которые испокон веков общались и дружили. Крэббы и Гойлы, Лестрейнджи, Розье, Эйвери и Блэки — но то уже родственные связи. Мы… Знаешь, помаленьку, и там, и там. Мужчины нашей семьи все светлые. Женщины — темные. Но, может, я и нарушу древнюю традицию, раз уж поступил на Слизерин и дружу с его наследником, как думаешь? Однако, общение с темными волшебниками мне все равно не дается так просто и легко, как со светлыми. — Ты не общаешься со светлыми, — резковато возразил Гонт, опять чем-то недовольный. — Я до сих пор не видел тебя в общении с новыми людьми. — Это очевидно. Гарри приподнял брови. — Я слизеринец. На Слизерине нет светлых. А светлые маги относятся с опаской к слизеринцам, избегают их общества. У меня не было возможности до середины третьего курса развивать отношения за пределами факультета, если ты не забыл свое хаотичное поведение, а, вступив в компанию Ориона, Христофора, Оса и Летарда, я потерял мотивацию налаживать отношения с другими светлыми волшебниками. Теперь бы мне с горем пополам с тобой пережить общение, а не нагружать свои нервы общением с новыми людьми. Гонт, отношения с тобой изматывают. Ты давишь собой, кислорода лишаешь. Мортус выжидательно молчал, опять в упор уставившись правым глазом на мальчика, и Гарри со вздохом осознал, что наговорил лишнего. Теперь надо смягчать сказанное. — Ты пьешь мою энергию, как вампир. Я будто бы каждый раз хожу по лезвию ножа, боясь сказать то, что тебя разозлит. Это неправильные отношения. Друзья не должны испытывать страх друг перед другом. Это некомфортно. Я устаю. — Я мягок с тобой, — тихо сказал второй мальчик, постукивая длинными пальцами по столу. Начинал злиться. — Куда мягче, чем с другими людьми. Ты слишком требовательный человек. Почему это тебе должно быть всегда удобно со мной? Я искренен, этого недостаточно? Ты становишься жадным. — Я знаю, правда, — поспешно согласился Поттер, приподняв ладони в защите. — Но и ты жадный, Морт, и требуешь больше, чем уступаешь сам. Мне бы тоже хотелось немного больше уступчивости с твоей стороны, — Гарри опустил взгляд, слегка опустил плечи и замолчал. Затем добавил тише и печальнее: — Иногда мне кажется, тебе доставляет особое удовольствие мучать и травмировать меня. Даже когда я отношусь к тебе очень бережно и нежно, ты все равно… Это неважно. Давай мы… В общем, я расплачу́сь, и пойдем обратно в школу, мне… Он замолчал, со вспышкой торжества и удовлетворения ощущая, как его плечи приобняли холодные руки, а к макушке прижалось лицо Гонта — тот перегнулся через весь столик, облепляя Поттера больным змеиным запахом, холодком и сгустками вырвавшейся магии, сдавливая в объятиях. «О, так ему на самом деле не чужда жалость.»       Гарри выждал несколько секунд, дав Гонту прочувствовать влияние своих утешений и поддержки, дав насладиться этими секундами власти над эмоциями оппонента, и, тщательно выверенными неуверенными движениями, обхватил худую талию мальчика, расслабляя напряженные плечи и утыкаясь носом в грудь второго волшебника, почти задыхаясь от ударившего по рецепторам запаха. Мортус над его головой неразборчиво заворковал, даже пригладил спину Поттера, наверное, невероятно довольный тем, что смог успокоить расстроенного друга и добиться от него смиренно-положительного ответа.       Но, вообще-то, только что Гарри избежал последствий от произнесенных претензий, не дал Морту возразить на них и оспорить, но зато — дал возможность этому существу самостоятельно поразмыслить над своей жестокостью. Прекрасно.       Гарри сжал руки крепче на несколько секунд, помня о том, в каких количествах сегодня кушал «бывший» друг, и немного потерся щекой о грудную клетку мальчика, после чего отстранился, заглядывая в слегка порозовевшее лицо самым своим мягким взглядом. — Или мы можем немного погулять перед вторым экзаменом. — Я… Да, — хрипло ответил и кивнул Гонт, не отпуская плечей Поттера из своих прохладных ладоней. Его темные глаза странно мерцали, а дыхание немного сбилось. — Да.       Морт проводил глазами Поттера, подошедшего и пересевшего рядом с Орионом Блэком и Осмондом Яксли. Теперь не было нужды лишать Гарри общения с другими людьми, от мальчика исходило гораздо больше искренности и дружелюбия, заинтересованности, и Гонт мог с уверенностью знать, что Поттер общается с ним не из принуждения или одиночества. Ситуация с Блэком оказалась оправданно удобной, ведь теперь он получил лояльность этого огромного рода, что тоже шло на пользу.       Весь день мальчика не покидало жуткое напряжение: мышцы постоянно сокращались, в рот набегала слюна, по венам вспышками пробегал адреналин, сидеть ровно и спокойно на экзаменах оказалось гораздо сложнее, Морт задыхался, ему было невероятно жарко и душно. Каждое прикосновение других людей отдавалось внутренней дрожью, будто слизеринец стал оголенным нервом, готовым лопнуть, но ему почему-то казалось, что если ощутит на руке ладонь Поттера, то взорвется сам, забрызгав кровью всю школу.       Напряжение достигло своего пика, когда у Гонта не получилось подойти к Поттеру, не потому что мальчик избегал его или отказывал, нет, отчего-то мышцы Мортуса оказались жутко одеревеневшими, пропал голос из пересушенного горла, а бунтующая магия грозилась крушить вещи вокруг, едва мальчик сделал шаг в сторону идущего по своим делам друга, Мортус физически не смог подойти. Мыслей тоже в голове никаких не оказалось, только лютое напряжение, скакнувший к горлу адреналин и волнение. Сердцебиение отдавалось болью в грудине, даже есть не хотелось — в животе появилось неприятное давление. Он заболел?.. Проклятие? Отравили? Мортус еще никогда не испытывал такие неприятные, странные ощущения, совершенно незнакомые и даже пугающие: а вдруг навсегда? В Больничном Крыле, при осмотре, сказали о полном здоровье, помимо излишней худобы. Странно.       В спальню идти не хотелось — не уснет. Вообще сталкиваться с людьми и прикосновениями. Гонт залетел в пустующий класс после Больничного Крыла, задыхаясь и нервничая, сам не зная, от чего. В ушах бился пульс, слегка заглушая тяжелое дыхание и шаги. В итоге он пропустил тот момент, как следом за ним в кабинет некто зашел. — Морт? — голос Поттера заставил дернуться, а напряжение взлететь до небес. — Ты куда так бежал сломя голову? Еле догнать успел. Ну и длинные же у тебя ноги, как цапля. Ты почти ничего не ел в Большом Зале, я захватил немного бутербродов и вареных яичек для тебя, будешь? Гонт застыл на одном месте столбом, вперив глаза в подошедшего ближе Гарри. Тот оставил сверток с едой на парте, улыбнулся (кажется, Мортус потерял способность вдыхать достаточно воздуха в легкие) и пожал плечами на такое странное поведение друга: — Ты съешь, пожалуйста, ладно? Мне еще нужно переговорить с Элеонорой, пока мы все спать не разошлись. Встретимся в спальне. До скорого. И вышел прочь, не дождавшись никакого вразумительного ответа со стороны второго мальчика. Но едва ли Гонт вообще хоть что-то услышал, помимо невыносимо громкого стука сердца в ушах. Прикрыв веки, он пошатнулся на ватных ногах, нащупал парту непослушной рукой и скользнул вниз, на пол. Едва слизеринец сел на корточки, школьные брюки натянулись, пережимая пах, и Гонт дернулся всем телом, едва не заваливаясь на спину, ошарашено и судорожно втянув воздух ртом. Магия мгновенно выплеснулась в пространство, и стоящие рядом предметы мебели с грохотом сдвинулись в противоположную от мальчика сторону. Все тело будто завибрировало от того же напряжения, мучительно и сладко сползаясь к паховой области, где мышцы начали гореть огнем, какие-то слишком чувствительные и потяжелевшие.       Морт потянулся рукой к промежности, прикасаясь к напряженному члену, и в который раз задохнулся, на этот раз невольно испустив горлом хриплый стон, неосознанный и неконтролируемый.       Как хорошо.       Он усилил прикосновение до вспышек звезд перед глазами, сжал пальцами очертания своего органа, удивительно твердого и большого, по сравнению с обычным состоянием, более чувствительного, что даже слегка больно. Гонт никогда не был так возбужден физически, он не прикасался к себе с целью сексуальной разрядки и видел эрекцию только у деда и отца, они удовлетворяли себя рукой или матерью, они говорили что это приятно. Теперь мальчик им верил. Перевернувшись на четвереньки, Мортус судорожными и неловкими движениями длинных пальцев расстегнул ширинку и пуговицу на штанах, выправил ремень, нервно запустив ладонь в трусы и с долгим стоном удовольствия обхватывая налитый кровью пенис.       Он прижал голову к полу, утыкаясь в него лбом, рвано и часто дыша ртом, как загнанное погоней животное, и неподвижно сжимал слегка подрагивающий и пульсирующий член, чувствуя, как вязкая смазка стекает с головки на пальцы и капает на пол. Быстро переместил руку под голову, цепляясь за тощее предплечье зубами, и сделал два поступательных толчка ладонью, дурея от наслаждения — напряженные мышцы покрывались уколами мурашек, в голове шумело, грудь болела от быстрого сиплого дыхания, но тяжелое удовольствие в паху заставляло трястись всем телом. Хотелось посмотреть.       Гонт разжал челюсть, машинально слизывая с зубов собственную кровь и прижался лбом к поврежденной руке, заглядывая под себя, на свой налитый кровью, покрасневший и блестящий от размазанной смазки член, зажатый во второй руке. Парень толкнулся ей навстречу бедрами и замычал от резанувшей по нервам новой порции удовольствия, жадно смотря, как еще несколько прозрачных капель смазки падают на каменный пол.       Мортус огладил твердую плоть всей ладонью, облизываясь и задыхаясь, и вновь крепко сжал у основания, провел до крупной головки, оттягивая в сторону тонкую крайнюю плоть и натягивая ее обратно, обнажая взгляду небольшую щель уретры, из которой обильно сочилась жидкость, делающая пальцы и пенис блестящими и скользкими.       Парень зажмурился, быстро двигая кулаком по подрагивающему органу, распахнув рот и дурея еще больше, прижимаясь щекой к пыльному и грязному полу, ощущая, как по губам и подбородку сбегает слюна, сбивчиво дышал, стараясь попадать в такт быстрым толчкам, и постанывал — голос и горло не было возможности контролировать, но ни о каком контроле Мортус и не думал. В мозгах прокручивались образы и воспоминания того, как отец прижимал мать за голову к кровати, трахая ее таким же твердым и красным членом, как бил ее по мокрому лицу, как это же делал дед, а потом увидел Гарри, и он… Гарри.       Мортус громко зашипел на Парселтанге, закатывая глаза за веки и падая на пол всем телом, ударяясь о камень выступающими тазобедренными косточками и мазнув мокрым членом по полу. Едва перед мысленным взором воспоминаний появилось лицо Поттера, живот резануло таким возбуждением, что последние тормоза слетели окончательно.       Гонт слегка приподнял таз, упираясь грудью и головой об пол, приспуская с себя штаны и нижнее белье, обнажая ягодицы и пах, и сунул под себя ладонь, нашаривая скользящий по грязному полу член, опять сжимаясь на нем и толкаясь в кулак. Казалось, ему было больно, мало, недостаточно, неудовлетворительно, слишком неподвижно, Мортус перевернулся на спину, вскидывая подрагивающие бедра навстречу ладони, мимолетно ощущая, как брюки и трусы сползают к щиколоткам, обнажая ноги полностью, его в тот момент не волновало, что стоны могут услышать, а в класс кто-то зайдет, что дверь все еще приоткрыта после ухода Гарри (Гарри-Гарри-Гарри), что некто может увидеть слизеринца в таком состоянии.       Он извивался на полу, как агонизирующая змея, водил левой рукой по всему телу, мял одежду, ласкал свое горло пальцами, крепко его сжимая, сминал напряженные яйца, отчего на ногах поджимались пальцы, проводил руками по груди, вспоминая гладкость кожи Гарри, пока его мыл когда-то, кусал себя за пальцы до сильных вмятин-следов, водил кистью по паху и обнаженным ногам, ягодицам, вспоминая ощущения, когда касался промежности Поттера, его лица, как кусал его кожу, лизал слезы, пот и кровь, дурея, дурея, дурея. Его бедра двигались, вскидываясь от пола, правая рука непрерывно дрочила разгоряченный пенис, доводя остатки разума до исступления.       Гонт выгнул спину до громкого мерзкого хруста, упираясь макушкой головы в холодный камень, его сильно трясло от удовольствия, он продолжал выгибаться, извиваться, перекручиваться и ломаться, широко расставляя ноги или с силой сводя их вместе, зажимая между ними ставшие чувствительными яички, непрерывно шипел, обволакиваемый собственной тяжелой, душной магией, как вуалью ласкавшей кожу наравне с ладонью, переворачивался на живот, терся лицом об пол, размазывая по коже слюну и грязь, прижимался к нему пахом, охлаждая разгоряченный член холодным камнем, пока с чудовищной, восхитительной, головокружительной вспышкой удовольствия не обмочил свои пальцы чем-то очень теплым, мокрым и вязким.       Перевернувшись на спину, хрипя от тяжелого дыхания, Мортус не сразу приподнял дрожащую от напряжения затекшую правую руку к глазам, чтобы разглядеть попавшую на пальцы субстанцию. О, это была сперма. Отец говорил, что ему будет нужна сперма сына для его матери в шестнадцать лет, мальчик это хорошо помнил. Их ценная, особенная и редкая сперма, которую необходимо беречь и хранить только в кругу семьи, только для них. Морт не хотел ей делиться ни с кем. Ни с чертовым отцом, ни тем более с умалишенной слабой матерью.       Мальчик широко открыл рот, заметив, что белесая субстанция под воздействием тяжести начала вязко оттягиваться вниз, ловя первые капли языком, после чего сунул пальцы в рот, сочно вылизывая соленое густое семя, пачкая губы и подбородок, обсасывал тонкие пальцы, пытаясь пихать их дальше к глотке, собирал сперму с ладони и запястья всей поверхностью языка, пока кожа не стала чистой, пресной, теряя удивительный вкус. Гонт слизал остатки своего семени с губ, еще раз вкусно облизнулся и устало откинул голову к полу, замирая на продолжительное время, не спеша подтянуть штаны и прикрыть обнаженные ноги с пахом. Член немного болел от долгого трения и продолжал вяло пульсировать. Напряжение медленно уходило, проясняя мысли и очищая разум. В классе повисла тишина, нарушаемая только остаточным сбитым дыханием мальчика и утихающим треском его тяжелой магии.       Появиться на пороге поместья Блэков вместе с Мортусом было непривычно. У него уже не было нужды прятать друга, ведь ему поступило личное официальное приглашение на вечеринку, но чувство нереальности, странности все равно заставляло Гарри немного нервничать. Друг держался спокойно и улыбчиво, пусть, он здоровался с Лордами и Леди вежливо, но без правильного этикета и норм. Удивительно, но волшебника за это не винили, не ругали, взгляды взрослых лучились интересом и искренним любопытством. Большая группа наследников чистокровных семей уже нетерпеливо ожидала того момента, когда Блэки-старшие и все их приглашенные «Лорды-Леди» уберутся на летнюю виллу Флинтов, на собственное празднество и месячную охоту. Тоже бухать и веселиться, разумеется. Детей они оставляли на их собственное благоразумие, нормы этикета и домовых эльфов. Такие вечеринки проходили не раз, но ничего сверхнедостойного подростки на них пока не вытворяли. Гарри впервые на такой оказался, ведь теперь ему целых четырнадцать лет. Без двух месяцев пятнадцать, точнее.       Когда Поллукс и Ирма Блэки скрылись за пламенем камина, последний раз поздравив пару десятков детей с окончанием экзаменов и курса, гостиная взорвалась множеством голосов. Адам Лестрейндж моментально увеличил в размерах пару бочонков алкоголя, тому же примеру последовали и остальные, даже Гарри с хитрой усмешкой поставил на столик принесенный из дому крепкий итальянский виски. Мортус как-то удрученно вздохнул, отсаживаясь от общей компании гудящих подростков на диван, а Поттер лишь пожал плечами — он не обязан следить за тем, насколько весело и хорошо проводил время Гонт.       Первая остановка — Площадь Гриммо, где наследники и наследницы древних и не очень родов провели, танцуя, выпивая и развлекаясь, почти десять дней, а затем — мисс Роули позвала всех к себе, обещая показать загон с гиппогрифами. Кажется, в процессе перемещения через камин кто-то потерялся, но вернулся обратно с целой невероятно смешной историей, и подростки продолжили веселиться. Затем были дома Лестрейнджей, Розье, опять Блэков (Альфард забыл взять какие-то уникальные игровые карты), Поттеров (только тогда Гонт заметно оживился, исследуя поместье заново, поотстав от основной массы детей), поместья Крэббов и Эйвери.       Гарри впервые блевал от выпитого. Он впервые поцеловался с вечно хихикающей Мадонной Яксли. Впервые плавал голышом в бассейне Лестрейнджей. Он впервые попробовал абсент.       Кажется, тогда детей развезло настолько, что они казались друг другу недостаточно пьяными, и пили все больше, и больше, и больше. Гарри неуклюже наваливался на молча сидевшего рядом Гонта, обвивая рукой его талию или острые плечи, постоянно смеясь и заплетающимся языком рассказывая глупые небылицы, а после зачем-то сцепился с Христофором о вкусах и предпочтениях вечно закрытого и холодного Осмонда. — Сиськи я люблю! — рявкнул тогда раскрасневшийся мальчик, активно вырисовывая в воздухе рядом со своей грудью нечто огромное и круглое, разозленный таким вниманием к своей персоне. — Огромные сочные дойки, ясно?! — А мне нравится, когда у парней есть шикарные пышные усы, вжималась бы в них постоянно, — мечтательно вторила мисс Флинт, возведя глаза к высокому вычурному потолку. — А вот Вальбурге нравятся хрупкие мальчики, правда? — Чтобы не убежали далеко, — зловеще проворковала девушка, убедительно поглядывая в сторону старшего Лестрейнджа. — И не сопротивлялись. — А мне Лукреция нравится, — благоговейно произнес Орион, пьяно разглядывая свою сестру, и сидящие вокруг подростки попритихли, заставив мальчика осознать сказанное и встрепенуться. — Да я о в-внешности, я!.. Гойл перебила его: — Фуууу, ты же ее родной брат, как мерзко, сейчас блевану нахрен, да это… — ее сильно пихнули локтем в ребра, заставляя замолчать. Повисла тишина. Каждый в этой комнате подумал про мрачного и вполне трезвого Мортуса Морфина Гонта. Гарри пьяно хихикнул, поворачивая к нему голову и вжимая лицо в его холодную напряженную руку. Сейчас ему все казалось простым, замечательным и смешным. — Ну, вообще, если бы не сволочный характер и родство, я б тоже запал на тебя, кузина, особенно на твое хорошенькое красивое личико и то, что пониже, — шутливо спас ситуацию Альфард, и в него прилетело жалящее заклинание от порозовевшей Лукреции. Все разом расслабились — Морт так и не отреагировал на высказывание, погруженный в свои мрачные странные мысли. Он вообще не присоединялся ко всеобщему веселью, только молчал. — Мы ж про внешность говорим, чего все так распереживались-то? — Тогда Леди Вальбурга в моем скромном вкусе, — чопорно и хладнокровно отозвалась Аманта Розье, поправляя юбки, и все вокруг ахнули от такого распутства — девушка говорила про другую девушку, и это словно бы стерло всякие рамки и границы приличного в обществе. — Моя дорогая Леди, не будь я помолвлена, то восприняла бы ваше драгоценное высказывание, как предложение, — так же чопорно и элегантно произнесла Блэк, заставив других восхищенно присвистнуть и вновь ахнуть. — Любопытно, Беатрис, ты так присосалась к алкоголю, неужто нет в этой зале ничьих губ послаще? Беатрис Пруэтт оторвалась от бутылки и пробасила: — К сожалению, место у твоей дырки занято Леди Розье, как я могу настаивать? — Моя дорогая, меня на всех хватит, — с мурлыканьем парировала Вальбурга, пошло и неприлично разведя ноги в разные стороны. Гарри так же задушено и восторженно ахал, наслаждаясь такими запрещенными и тайными темами, невероятно довольный и любопытный ко всему, как и прочие подростки. — А мне рыженькие нравятся, — внезапно подал он голос, решив не отставать от коллектива, прильнув щекой к холодной руке Гонта — голова слегка кружилась. — Чтоб как огонь. А глаза как проруби — синие. — Дааа, рыжие самый сок! — рявкнул Альфард, стукнув кулаком по колену. — Да ты ж мой маленький поэтичный мальчик, — с издевкой просюсюкал Летард Крэбб, забавляясь сравнениями Поттера. — А может, тебе и мальчишки нравятся? Такие же поэтичные и нежные. — Как тебе, например? — тут же подхватил Крауч, не позволяя другу задеть Гарри и выставить того предметом смешков и издевок на тему гомосексуализма, потому что пьяный Летард за словами и выражениями не следил. А еще Крауч стал крайне напряженным после фразы Гарри про рыжих и голубоглазых. Все вокруг рассмеялись, когда Крэбб весь порозовел. — Ну, нравятся, — хитро и довольно улыбаясь, кивнул Летард. — А что тут такого? А, Гарри? — Неееет, — поморщился мальчик, восприняв подначивания, как прямые вопросы. — Все эти мышцы, волосатые ноги, как у горилл, щетина… Фуу! А вот мягкие формы… Знаете, чтоб бедра такие большие-большие… — Да! Да! — взбудоражено отозвался Орион, вскакивая с места и показывая на себе нечто настолько огромное в области таза, что больше походило на бочку, под улюлюканье и одобрительные возгласы других волшебников. — Вот такие! — И пахнут вкусно, цветами и пряниками, — мечтательно продолжил Гарри. А затем как можно невиннее и более мило пролепетал: — И чтоб сиськи огромные, и мое лицо между ними до потери дыхания. Вновь взрыв одобрительного смеха и свиста, как со стороны парней, так и со стороны девушек.       Мортус отвел взгляд в сторону, полыхая бешенством, его кулаки крепко сжимались, мальчика незаметно для других потряхивало, однако правую руку, вокруг которой обернулись обе горячие ладони Поттера, не отнимал и не отдергивал прочь.       А где-то через час на стол был подан ядовито-зеленый абсент.