Помоги мне уснуть

Начиналось все как обычная увеселительная поездка. Куникида неделями планировал, уговаривал каждого по очереди, возился с арендой — только чтобы в один день все звезды наконец сошлись, и ВДА в полном составе оказалось на отдыхе в тихом загородном домике. Директор тогда похлопал его по плечу и поблагодарил за усердную работу. Улыбнулся сухо и сказал, что он как никто другой заслужил этот отдых. (Ах, если бы только Куникида умел отдыхать…) Горячие источники под открытым небом — почти непозволительная роскошь для людей с такой опасной работой. Утопающий в зелени, скрытый в тени низких ветвей сосны, пропахший ароматными маслами онсен с голубой водой... Методично и медленно входя в него, даже Куникида — обычно натянутый, как струна — постепенно разжимается и размякает. Совсем немного. Расслабленная и праздная атмосфера вокруг позволяет. Ничто не тревожит его, ничто не портит эти драгоценные минуты покоя. Даже Дазай ни разу не попытался утопиться: сидит себе в горячей воде, спиной привалившись к каменной кладке, и увлеченно обсуждает с Ацуши ужин. С ужина-то все странное и началось. Со стука тарелок и веселой болтовни, с запаха жареной рыбы и свежего зеленого чая. С Ацуши, который так часто и много просил добавки, что под конец ужина едва мог говорить. Куникида отчетливо помнит, как после еды отправил всех несовершеннолетних (и Рампо) спать. А потом на столах вдруг волшебным образом возникли три бутылки с сакэ (сам он заказывал одну). Вернее, это Дазай, точно фокусник, по очереди вынул их из своего широкого рукава. Как пили: с директором, с Йосано. С Дазаем. За поездку, за агентство и даже за самого Куникиду. Последний тост — идея Дазая, и Доппо почти уверен, что все это только для того, чтобы его побесить. (И заправленная за ухо темная прядь, и долгие взгляды, и как будто бы даже искренняя улыбка. Да. Определено для этого.) Куникида не запомнил, в какой момент его сознание начало плыть. Зато зачем-то запомнил, как Дазай перегнулся через весь стол, подливая в его рюмку сакэ и заигрывающе улыбаясь. Как сам Доппо, красный от бани и от выпивки, смеялся над его глупыми шутками. Как Дазай склонился над столом — тонкая ткань халата заструилась, упала с плеча, случайно оголив крошечный участок розоватой кожи без бинтов — и сердце Куникиды тяжелым эхом застучало уже где-то высоко в черепной коробке. Впрочем, так с ним всегда, как напьется. (А напивается Куникида отнюдь не так часто.) Когда все три бутылки опустели, оставалось только разойтись по комнатам и лечь спать. (Куникиде слишком жарко, чтобы уснуть.) Он сверлит взглядом деревянный потолок, стены, приоткрытое окно. Раскрывается и укрывается снова, переворачивает подушку. Закрыть глаза сейчас кажется невозможным — иначе взбудораженное воображение тут же воспроизведет все свои образы, картинки… Понятно, какие. Шурша одеялом, Куникида безнадежно вздыхает и переворачивается на другой бок. Ему слишком мало. Мало взглядов, мало улыбок, случайных прикосновений руки к руке за рюмкой — недостаточно, мучительно. (Дазая недостаточно. Дазай недостижимо далек, даже если и спит с ним в одной комнате.) Но это ничего особенного. С Доппо такое случалось и раньше. Всего лишь сакэ. Протрезвеет, поспит и забудет. Это всего лишь сакэ — говорит он сам себе, жадно набрасываясь на Дазая, когда тот как бы случайно перекатывается на его футон. Это сакэ говорит в нем, когда он, пропуская волнистые пряди сквозь пальцы, приникает губами к нежной коже под ухом и горячо нашептывает ему невесть что. Куникида уже и не вспомнит, что именно, но определенно что-то очень глупое. Дазай в ответ тихо хихикает, прижимается крепче и дрожащими пальцами распускает ленту в его волосах. Куникида распускает руки: притягивает к себе за талию, гладит спину и плечи. Темная гладь чужих глаз как кривое зеркало; и Доппо не смотрит в то отражение, что они ему демонстрируют. Это ведь не он сам. Это сакэ придало его глазам лихорадочный блеск, а голове — навязчивые, безрассудные мысли. Догадки. Предположения. «А что если?…» Что если он сейчас скажет что-нибудь глупое? Например, что Дазаю очень идет эта юката. Что синий как нельзя лучше подходит к его огромным черным глазам. Что у него красивые глаза — бездонные, пугающие, манящие. Доппо смотрел бы и смотрел. Он и правда говорит об этом, и смотрит; и Дазай вновь смеется, но не так, как до этого — что-то неуловимо меняется в его голосе, в его взгляде. Свет давно погашен, а слабое сияние луны едва позволяет разглядеть смущенный румянец на его щеках — невозможное зрелище, полумифическое. Что-то из разряда призраков или НЛО. Куникида очарован — невозможно. (Куникида влюблен без памяти, и дело вовсе не в сакэ.) Он наклоняется еще ближе, чуть сжимает темные завитки на затылке — и Дазай сам тянется за его рукой, приоткрывает рот, позволяя Доппо мягко накрыть его губы своими. Его поцелуи жадные, торопливые и нетерпеливые: он так долго ждал, так долго копил в себе эту жгучую, будоражащую кровь жажду. И Дазай отвечает ему тем же: кусается, толкается языком, до боли сминает сухие губы. Куникида на вкус горький, как сакэ — Дазай бы опьянел, не будь он уже до веселых звездочек в глазах пьян. (Но этого мало, этого чертовски мало. Он хочет Куникиду. Он хочет выпить его всего, до дна.) Его руки всюду: то обнимают лицо Куникиды, то сползают к крепкой шее, к плечам, то гладят грудь, забираясь под мягкие складки юкаты. Доппо до боли сжимает челюсти — не застонать, не издать и звука, чтобы никто их не услышал. И все-таки он шумно ахает, когда тонкие пальцы раздвигают полы юкаты и спускаются еще ниже, забираясь под белье, обхватывая кольцом, двигаясь быстро и уверенно. Когда острые зубы вдруг впиваются в шею и его низкий стон превращается в сдавленное мычание — это Дазай крепко зажимает его рот другой рукой. Куникида содрогается, толкаясь навстречу, и тянет кривую ухмылку. «Вот, значит, каково связываться с бывшим мафиози». Куникиде трудно себе в этом признаться, но ему нравится спать с Дазаем. Нравится его гибкость и податливость в постели. Но так же его чертовски заводит, когда Дазай вдруг меняется, перехватывая инициативу. Заставляя играть по своим правилам. (И он, засранец, прекрасно это осознает.) Дазай зубами одергивает воротник его юкаты, открывая себе больше кожи для поцелуев: медленных, тягучих, от шеи по позвонкам вниз. Рука в волосах — тянет. Не достаточно, чтобы сделать больно, но в самый раз, чтобы сделать приятно. Куникида скулит сквозь сжатые зубы и чувствует, как что-то твердое вжимается в него сзади, ерзает — Дазай шумно дышит над ухом и жмется к нему еще сильнее. Он языком ведет по краю уха, прикусывает мочку — Доппо судорожно вздрагивает и кусает губы в попытке сдержать стон. Такой предсказуемый. Открытый. Это Дазаю в нем и нравится: где ни прикоснись, тут же получишь ответную реакцию. И он касается, целует и лижет; и как-то постепенно сползает ниже, еще ниже, головой под одеяло — жарко, душно. Жарко и душно — Доппо с трудом переводит дыхание. Дазай одним грубым движением стягивает с него белье, целует, прикусывает чувствительную кожу на внутренней стороне бедра — Куникиде хочется взвыть. Он с трудом сдерживает этот порыв, зубами впиваясь в тыльную сторону собственной ладони так сильно, что, кажется, чувствует металлический привкус на языке. Дазай не останавливается, не замедляется: совсем слегка поддразнив чувствительную плоть языком, берет его глубоко в рот, горячий и влажный. Доппо вздрагивает, толкаясь бедрами навстречу — еще глубже, горячее, больше. Дазай ритмично двигает головой и помогает себе руками, и этих ласк, этих грязных хлюпающих звуков так много, что Доппо срывает крышу. Его не хватает надолго. Дазай принимает в себя все и вылезает из-под одеяла взлохмаченный, мокрый и неприлично довольный. Куникида молча поправляет его сбившийся халат и распутавшиеся бинты, а Дазай смеется тихо-тихо, сплетает их пальцы, подносит к губам. Куникида думает, что сейчас нужно было бы что-то сказать, но нужные слова никак не идут. Это так неправильно-правильно, это не то место и не то время, но Куникида почти не жалеет. Дышит размеренно и глубоко. Поворачивается к Дазаю лицом. Он целует его горячие щеки и вдруг тоже тянется рукой, тоже хочет сделать приятно — но натыкается на мягкую улыбку, как на молчаливый протест. Дазай шепчет, что разберется сам, и вдруг исчезает с его футона так же внезапно, как и появился. Когда он возвращается из уборной, Куникида уже крепко спит. Дазай размышляет не дольше секунды, прежде чем вновь нырнуть к нему под одеяло. Укладывается рядом, льнет к плечу, трется щекой — тепло, знакомо. Он так и не забрал со своего места подушку, но это и не нужно. Дазай только подползает выше и, уложив голову на широкую грудь, медленно закрывает глаза. Стук чужого сердца действует успокаивающе и убаюкивающе, как метроном, подсказывающий нужный ритм. Дазай вслушивается в него и постепенно проваливается в сон — спокойный и чистый, как белый лист. Без сновидений.

***

Утром они проспали завтрак. И обед тоже проспали. Просто Ацуши было слишком жалко их будить. А еще — жалко удалять десяток одинаковых фото, на которых запечатлены его спящие в обнимку, взлохмаченные и на редкость довольные семпаи. За то и за другое, вероятнее всего, Куникида его убьет; но пока он лишь спит и мило хмурится, и свободный крой зеленоватой юкаты ни разу не помогает скрыть то безобразие, в которое Дазай превратил его шею вчера. (Дазай и сам не лучше, но у него хотя бы бинты.) Проснувшись, Куникида обещает повесить Дазая на этих самых бинтах. Замдиректора орет так, что сотрясается весь рекан, а бедный Ацуши в ужасе поджимает невидимый хвост. Но это напускное, театральное (и у кого только Куникида научился так играть?) — Дазай знает. Видит по тому самому шальному блеску в глазах, который даже с похмельем никуда не делся. Он смотрит в эти красивые, острые глаза — долго, с вызовом. Улыбается глупо и смело. Очень хочет повторить. (И ни на мгновение не сомневается в том, что Куникида — тоже.)