Feeling guilty

      — Поднимайся давай, мелкий алкоголик, — Накахара смеется, несильно покачивая Осаму. — Нам надо на работу, и если вы, сударь, желаете успеть позавтракать, вам надобно подняться, умыться и поесть омлет, который любезно вам приготовил ваш дорогой брат.       — Начальник, ваш покорный раб может получить единоразовое разрешение на забивание хуя на работу? — шатен издает странный звук, что-то между сонным бурчанием и жалостливым «иди нахуй».       — Нет, начальник не одобряет, — рыжий закатывает глаза. — Давай, я приготовил тебе суп от похмелья. Лучший во всей Японии, между прочим.       Накахара подхватывает Осаму под плечо, поднимает, опирая спиной на спинку дивана. Смотрит на сонную мордашку младшего брата: красные щечки, прикрытые глазки, сведенные бровки, поджатые губки, растрепанные и спутанные волосы.       — Осаму, неужели по утрам ты — вселенское зло? — он смеется, сдерживая желание поцеловать того. Он выглядит так мило, по-домашнему, как самый обычный человек. Выглядит честно и искренне, не контролируя себя, свои мысли и слова. — Давай, принцесса, просыпайся. В качестве исключения я оплачу нам такси.       — Я стану вселенским злом, если ты сейчас не дашь мне поспать. Мы легли в три… нет, в четыре утра? Хватит, иди один, — Осаму порывается повалиться обратно на диван, но Чуя крепко держит его за плечи, не позволяя осуществить задуманное. Шатен чертыхается, недовольно фыркает, пытается открыть глаза чуть шире, чтобы разглядеть рыжего. — Ну пожалуйста, братик.       — Нет и еще раз нет, — мужчина смеется, все же позволяя себе чмокнуть того в глазик. Такой Осаму кажется ему безумно милым. Самым милым из всего милого, что он вообще видел в жизни. — Ну сколько можно тебя уговаривать? Ты же не дите малое, давай, если встанешь сейчас, я приготовлю что-то, что ты хочешь.       Чуя сначала говорит, только после понимая, что слова эти ему говорил Огай в детстве, когда ребенок ну совсем никак не хотел вставать. И Чуя всегда соглашался. Соглашался за рамэн.       — Тогда я хочу тонкоцу с чар сиу, нори и кикурагэ, но без имбиря, его я не люблю, — Осаму приоткрывает один глаз, хитро улыбается, надеясь, что у Чуи нет необходимых ингредиентов.       — Надо же, как так вышло, что у меня есть все это? И даже бульон уже готов, — рыжий усмехается, а в серце что-то екает. Он тоже любит тонкоцу, тоже с грибами, нори и свининой, обязательно без имбиря, потому что горькое не для него. У них так похожи вкусы, это даже забавно.       — Вот блин, — Дазай ловит момент, снова падая на диван. — Хорошо-хорошо, поеду я на работу, иди готовь мой рамэн, — он обиженно бурчит, словно дите малое. — Сейчас мыться пойду, только дай полотенце и белье сменное. Надеюсь, твоя жопа не настолько большая, чтобы твои трусы с меня падали.       — Боюсь, велики они тебе будут в другом месте, — Чуя беззлобно смеется, уходя за стену, возвращаясь через минуту с желтым махровым полотенцем и черными боксерами. И взгляда хватает, чтобы понять, что Дазаю они велики. Ничего, сквозь штаны они точно не провалятся.       Пока Накахара возится на кухне, Осаму узнает, что та белая дверь действительно вела в ванную. А еще он узнает, что с другой стороны у ванной комнаты тоже есть дверь, которая ведет в спальню. И эта дверь стеклянная. Странное решение, ну очень странное.       Предпочитая не думать об этом, он принимает душ, минут пять только нюхая гель для душа мужчины с ароматом земляники, одевается. Накахара вздрагивает, когда слышит громкий звук и отчаянное «аааааа».       — Что случилось? — прежде чем открыть дверь, он деликатно стучит и входит, слыша раздраженное «можно».       — Рубашка. Я испачкал свою самую дорогую рубашку! — Дазай стоит там, в брюках, с обнаженным торсом. Он красив, правда красив. Его точеная талия, узкая грудь, плоский живот, тонкие руки, светлые пурпурно-розовые соски на бледной молочной коже. Чуя вынужден признать, что Осаму определенно его типаж, но, когда он смотрит на него, возникает желание не трахнуть своего младшего братика, а откормить. Тот слишком худой. — Мне ведь даже идти теперь не в чем.       — Я дам тебе свою, успокойся, — Накахара кидает рубашку Осаму в корзину для белья, выходит через стеклянную дверь к шкафам, которые стоят по стене, выбирая самую свою маленькую рубашку.       Осаму выходит следом, наконец может осмотреть спальню. Панорамные окна прямо напротив кровати, стоящей в самом центре комнаты, сбоку длинная узкая столешница, на которой лежит ноутбук и какие-то там папки, сзади стоят пять шкафов разного размера, каждый отведен под определенный вид одежды.       О боже, эта кровать. Первая мысль, посетившая Дазая, когда он увидел ее — завалиться и уснуть. Огромная двуспальная кровать с высоким изголовьем, четырьмя подушками и плотным толстым одеялом. Матрас у нее наверняка безумно мягкий. Как Накахара вообще находит в себе силы встать с такой кровати? Осаму бы не смог.       — Вот, надень эту, — рыжий протягивает парню белую идеально выглаженную рубашку.       Осаму надевает ее и чувствует себя девушкой, которую этой ночью отымел Накахара: он в его рубашке, которая ему велика сидит и ждет завтрак, а будят его поцелуем. Дожил.       — Великовато, но пойдет, — Дазай заправляет рубашку, закатывая рукава по локоть. Вуа-ля, как на него шито, только в груди она все еще висит, но это так, стиль такой.       Осаму очень неловко носить такую вещь. Она, как минимум, стоит дохера. Он бы даже не понял этого, рубашка как рубашка, но этикетка «Dior» под воротником открыла ему примерную стоимость этой вещицы. Дазай пальцами цепляет уголок воротника, прижимает тот к носу, втягивая запах. Пахнет миндалем. Он представляет, как этот аромат будет сочетаться с запахом земляники после душа. Вот блять, Накахара, этот черт, даже пахнет идеально.       — Вот и отлично. Можешь идти есть, все готово. Я пока и сам приму душ.       Накахара отправляется в ванную, а Дазай ест самый вкусный рамэн в своей жизни. Он готов каждый день сидеть на работе с утра до ночи, лишь бы его кормили этим. Как же сейчас он завидует тому, кто получит этого мужчину: красив, умен, при хорошей должности и деньгах, заботливый, готовит вкусно еще и в постели наверное хорош. Идеальный, сука, мужчина.

***

      — Надо же, Чуя, в последнее время ты заимел привычку опаздывать, — они оба, опоздавшие на час, вваливаются в кабинет Накахары и видят, что в кресле сидит какой-то парень. Вернее, какой-то он только для Дазая.       — Рюноске, я не виноват, серьезно. Поручили мне тут новичка, хрен на работу затащишь, — рыжий выпрямляется, фыркает, снимая плащ и кидая куда-то на вешалку. — Ты чего здесь.       — Уже как час жду тебя, — тот хмыкает, поднимается, внимательным взглядом осматривает Осаму, на секунду сильно удивляется, а потом расплывается в улыбке. — Казино в центре вчера прямо-таки ограбили.       — Знаю, это он был, — Чуя, не глядя, пальцем указывает на Дазая. — Хочу поручить ему эти злосчастные казино, все равно в них ничего не понимаю.       — Ну раз все так просто, то ладно уж, просто объяснись перед Мори, он крайне раздражен тем, что с самого утра Эйс трахает его мозги.       — Да-да, я понял, — рыжий плюхается в кресло. — Дазай, ты свободен. Иди к себе, займись чем-нибудь, просмотри документы, подпись поставь. Чем еще там занимаются люди, которым и поручить нечего?       — И зачем я тогда вообще пришел? — Осаму фыркает, закатывает глаза. Накахара кашляет в кулак, и шатен вспоминает, что вообще-то тому проспорил. — Точнее, как скажите, начальник. Постараюсь быть полезным, — он улыбается, отворачиваясь и закатывая глаза, а Акутагава только прыскает, покидая кабинет вместе с новеньким.       — И как давно ты здесь? — он нажимает на кнопку вызова лифта, с интересом рассматривая шатена.       — И недели не прошло, — Дазай вздыхает. — Осаму Дазай, двадцать лет. Рад знакомству, человек, который явно выше меня в этой иерархии, а потому с тобой, точнее с вами, я должен быть покладистым ребенком.       — Акутагава Рюноске, двадцать два года, слежу за тем, чтобы в этом городе всегда было что снюхать, — мужчина смеется, протягивая парню руку, тот пожимает ее. — Ты забавный, Дазай. Будет весело.       — Всем, кроме меня, — он пожимает плечами. — Наконец-то здесь нашелся хоть кто-то, кто умеет шутить.       — Ну, это мафия, тут особо не пошутишь, но обычно мы прячемся с Чуей в кабинете, открываем бутылку виски и устраиваем стенд-ап. Он шутит про шлюх, а я про раковых больных. Что-то по типу шутки о том, что косоглазый пошел, куда глаза глядят и разорвался пополам, — Рюноске заходит в лифт, шатен заходит следом.       Этот мужчина весьма привлекателен, если не считать его мертвенной бледности. У него темные волосы, черные глубокие глаза, худощавое тело, длинные тонкие пальцы. Ах, а эти черные обтягивающие брюки, рубашка и кардиган плотной вязки. Он выглядит так мило и величественно одновременно. Он определенно хорош собой. Неужели у них с Чуей кружок красавчиков секс-символов всей мафии? А Огай к этому клубу уже присоединился?       — Я думал, здесь мне просто будут бесплатно выдавать наркоту, а оказывается работать надо.       — И не говори-ка, сам только ради этого пришел, — двери лифта закрываются. — Признавайся, уже сдался под природным очарованием Чуи и отдался ему? — Акутагава вдруг поворачивается к Осаму, хватая того за руки, глаза его блестят. — Он хорош в постели? У меня все не было шанса узнать, он никогда не спал ни с кем с работы, а мне дико интересно. У нас это спортивный интерес, ты не подумай, что я увести у тебя его пытаюсь.       — Что? — Дазай впадает в ступор, смотрит на человека, что секунду назад выглядел как император какой-нибудь страны, а сейчас выглядит как школьницы, выведывающая у подружки понравился ли ей секс с королем их школы. — С чего ты… вы взяли, что мы спали?       — Вы пришли вместе, — Рюноске делает очень умное лицо, отпуская руки Осаму и оттопыривая указательный палец. — Он относится к тебе куда лучше, чем к любому другому подчиненному, да и, — мужчина тыкает пальцем в одну из пуговиц рубашки. — Ты в его рубашке. Он бы никогда не дал ее какому-то новенькому, да и ты был у него дома. Что между вами было? Он хорош?       — Ничего не было, — Дазай краснеет. — И это не его рубашка.       — Его, — он смеется. — Рубашка тебе велика, да и эта пуговица пришита нитками, которые немного отличаются оттенком от тех, которыми пришиты остальные. Чуя зацепился и пуговица слетела, с голой грудью не походишь, нашли первые попавшиеся белые нитки и пришили. И денег на брендовую вещь у тебя тоже нет. Не ври мне, лучше рассказывай.       — Да говорю же, не спали мы, — Осаму ноет, ужасаясь проницательности нового знакомого. — Мы лишь пили вместе.       — Почему?       — Мы друзья.       Они выходят из лифта. Акутагава улыбается, делая вид, что поверил в это оправдание. Хотя, звучит правдоподобно, потому что он точно знает, что Чуя любит метить свою «добычу», а шея этого мальчишки чистая, ни следа нет. Неужели правда друзья? Накахара же не водится с людишками, а домой привести и вовсе за гранью фантастики, он Рюноске-то, единственного своего друга, позвал только через год после того, как переехал.       — Кто родители Чуи? — этот вопрос самый очевидный из всех, чтобы проверить, правдивы ли слова Дазая. Это Чуя может рассказать только близким друзьям. Точнее, пока что только одному Акутагаве.       — Ты правду хочешь слышать или мне притвориться, что я не знаю?       — Какую правду?       — Ту самую, которая так тщательно скрывается, — Дазай фыркает. — Что он тут во втором колене.       — Что Огай и Кое его родители, — Акутагава улыбается. — Да, ты не соврал. Раз уж Чуя доверился тебе, то мы подружимся. Буду рад проебать день за разговорами.       — Что насчет этого прямо сейчас?       — Добро пожаловать, — Рюноске открывает свой кабинет, пуская Осаму. Окна зашторены, стол, кресло по классике, шкафы с книгами и бумагами, кожаный диван, стол и шкафчик с алкогольными напитками. Весь свет в кабинете Акутагавы искусственный, видимо, солнце тот не любит. — Тогда сейчас я налью нам по стаканчику джина и ты выложишь, как вы познакомились, что между вами было и что будет, — он бахает на стол стаканы и большую стеклянную бутылку прямоугольной формы, снимает пробку и разливает алкоголь. — Потому что мужчина-гей-семе, который выглядит получше большей части голливудских актеров и парень, который выглядит как самый настоящий уке из яойных манг, да к тому же смазлив до безобразия, не могут быть просто друзьями. Признавайся, Осаму, тебе нравятся мужчины или женщины? Или все сразу?       — Акутагава, ты — моя родственная душа, — глаза Осаму загораются.       За последующие пять часов распития спиртных напитков Дазай выложил Акутагаве все двадцать лет своей жизни: какая мать у него безответственная, как в школе его бедного несчастного обижали, как сдохнуть хочет, как переехал в Японию, как с Чуей познакомился, как сюда пришел. Под конец все речи пьяного Осаму скатились в нытье о том, как же сильно он хочет себе мужика, потому что одиноко и потому что он, кажется, гей.       — Ну-ну, найдешь еще себе красивого, умного, богатого, с каменным членом и большим сердцем, — Рюноске треплет почти ревущего Дазая по голове. Отличный мужик, ведет себя как подружка-школьница, слушающая нытье и пытающаяся подбодрить. — Ты вон какой милашка, кто ж на тебя не клюнет.       — В том-то и проблема, что никто! Мне ебаных двадцать лет, а единственный опыт отношений у меня был только с рукой, и то мне с ней не понравилось. Вот как жить прикажешь? — шатен допивает десятый по счету стакан джина. — Никому я не нужен, никто меня не любит. Вот бы сдохнуть, авось в предсмертных галлюцинациях я кого-нибудь отымею. Ну, или отымеют меня. Это неважно, смысл ты понял.       — Понял-понял, — мужчина наливает Дазаю еще.       — Рю, ты такой хороший! — Осаму кидается тому на шею, крепко обнимает. — Вот бы все были такими. И жизнь была бы легче. Давай дружить, Рю?       — Конечно, как тут тебе откажешь? — темноволосый лишь глаза закатывает, укладывая парня на диван. Осаму не понимает, что происходит, голова непьющего шатена от такого количества крепкого алкоголя уже не работает, он почти спит.       — Чем вы тут занимаетесь? — Акутагава даже не замечает, как в кабинет входит Чуя. — Что ты с ним сделал? — он подходит к дивану, осматривая Дазая, который даже тела своего контролировать уже не может.       — Мы пили, — Рюноске поднимается, принимаясь убираться после попойки.       — Зачем? Или ты решил внезапно подружиться с тем, кого впервые видишь? — Накахара присаживается перед диваном на корточки, постукивает Дазая по щекам, пытаясь привести в себя, но реакции никакой. — Ты использовал наркотики?       — Только алкоголь, решил пожалеть его, — Акутагава садится в кресло. — Я просто проверил его, ничего сверх этого.       — Ты напоил двадцатилетнего мальчишку-почти-трезвенника дозой джина, от которой даже слон свалится. Какой смысл его в чем-то там проверять? — рыжий хмурится, любовно поглаживая щеки парня, заправляет прядки волос за уши. — Он безобиден.       — Я тебя защитить пытаюсь, хоть бы спасибо сказал, — фыркает Рюноске. — Мне пришлось кучу времени вести себя как ребенок, чтобы дружок твой был посговорчивее. Он и правда безобиден, так что носись с ним сколько влезет.       — Я в твоей защите не нуждаюсь, — цедит Накахара.       — Да ну? Я лишь пытаюсь оградить тебя от ошибок прошлого и твоих замечательных «друзей». Тебе давно пора признать, что ты не разбираешься в людях, Чуя. А я, как твой друг, тебе помогаю, как могу.       — Не строй из себя мамашу, разбираюсь я в людях.       — Да, особенно с Федором ты хорошо разобрался, ничего не скажешь, — вот черт, по больному ударил. — Скажи мне честно, Осаму нравится тебе? Я знаю тебя, ты сразу для себя решаешь, симпатичен тебе человек или нет. Так скажи, есть ли у Осаму перспектива «карьерного роста».       — Да, хорошо, он нравится мне, доволен? — Накахара фыркает, берет стакан с алкоголем, который Рюноске заботливо оставил на столе, выпивая тот. — Но между нами нет ничего и быть не может.       — Так и знал, — Акутагава усмехается, довольный собой. — Почему это быть не может? Он же тебе не брат, — в шутку говорит тот.       — Брат, — рыжий поднимается, тащит стул из угла кабинета, подставляя тот к рабочему столу друга. — Он, блять, оказался моим братом, узнал это уже после того, как мы познакомились, а я, мать вашу, уже заинтересовался им.       — Удача от тебя отвернулась, — Рюноске пожимает плечами, открывая самый нижний ящик стола и вытаскивая оттуда небольшую бутылочку и пару рюмок. — Водки?       — Водки, — горестно вздыхает рыжий. — Нет, ну я все понимаю, но чтобы так меня опрокинуть? Я уже размечтался, как буду с ним за ручку ходить, а потом трахать, а он брат. Я ебучий-невезучий кусок дерьма, — он падает головой в стол, больно ударяясь лбом. — За что мне все это? Не могу, хочу поцеловать его. Моя симпатия каждый день растет в геометрической прогрессии. Если бы ты только видел, какой он безумно милый по утрам. Он любит тот же рамэн, что и я, представляешь? Такой маленький и худенький, нужно откормить, даже бедра у него слишком узкие, кожа да кости. Хочу быть с ним.       — Ясно, нужна тяжелая артиллерия, — темноволосый закатывает глаза, убирая бутылку обратно, достает фляжку с узором из членов.       — О, как мило, ты пользуешься моим подарком, — Чуя смеется, но снова грустнеет. — Wratislavia Spirytus?       — Да, сейчас я тебя спою, ты пару часов полежишь в отрубе, а потом проснешься как ни в чем не бывало, но уже веселый, — Акутагава разливает в рюмки немного водки.       — Алкоголь тут не поможет. Дазай и сам не хочет, он сказал, что по какой-то причине не может. Не знаю, что это за причина, но она мешает мне завоевать этого анимешника-садиста.       — А чего ты ожидал от человека, который жил двадцать лет затворником? Найди себе другого парнишу и дело с концом, слишком уж ты драматизируешь, дружище, — они чокаются, отпивают, жмурясь, закусывают кремовыми булочками, которые впопыхах вытаскивает темноволосый. Он готовил их сам, потому что покупные Чуя есть не сможет — непереносимость лактозы. — Я тебя знаю восемь лет, но на моей памяти, за это время ты ни разу не влюблялся и уж тем более никогда не ныл мне. Неужели, он так сильно тебе нравится?       — Очень, сам не знаю, почему. Это все так странно, я знаю его всего неделю, но… — Накахара снова берет рюмку, допивая до конца. — Не знаю, как объяснить. Вот смотрю на него и так и хочется его коснуться, к себе прижать. Он выглядит всегда таким несчастным, израненным, одиноким. Хочу прижать к себе и никогда больше не отпускать. Нормально вообще влюбиться в человека за неделю? Может он ведьма? Или кицунэ, обратившийся в такого человека, которого я больше всего мечтал найти?       — Столько лет тебя знаю, но такого точно не ожидал, — темноволосый хмыкает. — Нашел такого же несчастного как ты и радуешься, хотя знаешь, что между вами не будет ничего. Постарайся хоть другом его остаться, сделай доброе дело, — он разрывает свою булочку на две части, отдавая половинку рыжему.       — Сам знаю, что ничего между нами не будет, да… — Накахара наливает себе еще. — Но это чувство такое странное, у меня нет слов, чтобы его описать. Я хочу защищать его, всегда быть рядом, любить, холить и лелеять. Хочу сделать все, чтобы он был счастлив, — Чуя снова выпивает. — Рюноске, мне кажется, я схожу с ума. Хочу поцеловать его губы. Ты не заметил, что со внутренней стороны вся кожа содрана? Должно быть, когда нервничает или злиться, он кусает губы. Хочу искусать его тонкую бледную шейку. Так странно, что кадыка у него совсем не видно, только когда он закидывает голову, тот показывается. Неужели это любовь с первого взгляда? Не верю, так ведь не бывает. Я в жизни никого не любил. Был одержим — да, но не влюблен. Тут все иначе, говорю тебе, я сумасшедший.       — Ты просто идиот, вот и все, — Акутагава уже смирился с ролью психолога этих двоих. — Или же ты решил поиграть в мамочку для младшего братика. Ты не думал, что это скорее уж синдром спасателя, нежели любовь? Ты видишь несчастного забитого мальчишку, решаешь спасти того, чтобы обрести значимость. Пытаешься самоутвердиться, показать, какой ты хороший. Ты просто хочешь решить все его проблемы, чтобы он бегал рядом, чтобы привязался к тебе и никуда не сбежал. Разве я не прав?       — Не прав, — фыркает рыжий, наливая еще и выпивая. — Уходил бы ты нахуй из университета, заучка хренов, уже четвертый год душнишь своей психиатрией, — в голове что-то щелкает. — А нет, не уходи, мне будет нужна твоя помощь.       — У меня хотя бы будет высшее образование, — хмыкает тот. — Ну что еще?       — Есть у вас там какие-нибудь универсальные тестики, чтобы понять, что с человеком нет так?       — А тебе оно зачем?       — Да не мне. У Осаму явно не все дома, а к врачу его хрен затащишь, отец пытался. Я помочь ему хочу, понимаешь?       — Ну предположим, — Акутагава вздыхает. — Есть парочка, но мне нужна конкретика. Можешь какие-то симптомы выделить отдельные?       — Да, — рыжий закрывает глаза, пытается формулировать мысли. — Из самых серьезных: у него слуховые галлюцинации, мания преследования и убийства, агрессия, апатия, он ничего не хочет, ни к чему не стремиться, что-то типа психоза, но я не уверен, все эти штуки только от тебя слышал, а сам до конца не разобрался, он асоциален, не желает водиться с людьми, ему это словно не нужно, суицидальные наклонности, которые словно навязчивое желание преследуют его, иногда он ведет себя, словно ребенок, хотя в остальное время серьезен и вполне адекватен, иногда дурачится абсолютно не в тему, эмоции даются ему с трудом, он их чаще играет, чем настоящие показывает, хотя, когда он со мной рядом, то такого не происходит, он всегда реагирует «сам».       — А что насчет гиперсексуальности? Он ест много?       — Да откуда мне это знать, мы неделю общаемся всего.       — Так, хорошо, — догадка Акутагавы настолько плоха, что он даже озвучивать ее не хочет. — Я понаблюдаю за ним, мы же теперь «друзья». Посмотрю, как он будет себя вести, пораспрашиваю. Потом поговорю с преподавателем, попрошу необходимые материалы. Только ты помни, что в случае чего, мой диагноз не обязательно окажется верным. Я еще не окончил обучение и не являюсь специалистом. Мы просто будем надеяться, что я ошибся, а болезнь только на начальной стадии.       — Ты не скажешь мне?       — Нет. Потому что тебе это не понравится, ты будешь себя накручивать, а я не уверен, — Рюноске убирает фляжку водки обратно. — Есть что-то еще, что я должен знать?       — Его способность. Она… неправильная. Она обнуляет чужие, но и саму себя тоже. Дазай бредит из-за этого, он говорил, что она по ночам что-то шепчет ему, а иногда громко кричит.       — Да в самой его природе сойти с ума, — тот вздыхает. — Ладно, забирай своего и езжай домой. Я подумаю об этом и поговорю с преподавателем.       — Спасибо, — Чуя встает на ноги, слегка качнувшись. Он подходит к дивану, беря Дазая на руки. Тот такой легкий, словно пушинка. Надо откормить, точно надо.       — И еще кое-что, — Акутагава окрикивает Чую, когда тот почти вышел за дверь. — Узнай у Огая, были ли в роду люди с психическими заболеваниями, если да, то какими. Это очень важно.       — Хорошо. Спасибо тебе еще раз.       — Ты мой самый близкий друг, кем я буду, если не помогу?

***

      Дазай просыпается от дикой головной боли. Ему кажется, что его черепушку разбили или прострелили, потому что никак иначе эти ощущения не описать. Он открывает глаза, осматривается, чувствует, что лежит словно на облачке. Он так и знал, что кровать у Чуи безумно мягкая.       — Чуя? — наконец тихонько зовет он, слегка приподнимаясь и опираясь на высокое изголовье.       Мирно сопящий Накахара лежит рядом. Он похож на ангела, когда спит. Его реснички подрагивают, рот слегка приоткрыт. Рыжий лежит на самом краю, будто боясь коснуться Осаму.       — Чуя, — Дазай легонько трясет того за плечо. — Чуя, проснись.       — Ты так быстро оклемался? — сонно бурчит Накахара, открывая глаза и слегка поднимаясь на локтях. — А нет, — он смотрит на электронные часы, стоящие на столешнице. — Ты спал двенадцать часов.       — Я ничего не помню, — констатирует шатен.       — Еще б ты помнил. Столько джина выжрать еще надо уметь. Споил тебя Акутагава, а ты этого даже не понял, — Чуя смеется.       — Рю хороший, нравится он мне, если честно. Думаю, мы будем друзьями.       — Конечно будете, ты ему тоже понравился. Вместе начнете забивать на работу, бухать и шутить шутки, а мне придется пахать за троих. Вот я бедный несчастный.       — А ты точно Чуя? — вдруг спрашивает Дазай. Накахара, решив, что это шутка только посмеялся.       — Ну а кто еще? — Накахара закатывает глаза. — скажи, Осаму, ты когда-нибудь любил?       — Неа, — тот пожимает плечами, уставившись опустевшими глазами в окно. — Луна сегодня красивая, да? Пошли гулять утром?       — Утром? Обычно все любят гулять ночью, — рыжий тоже поднимается, садится, опираясь на изголовье. — Почему ты никогда не любил?       — Мне страшно гулять ночью, боюсь, что со мной что-то может случиться, а рано утром хорошо, тихо и спокойно, никого нет, свежий ветер и лучи восходящего солнца, я часто гулял по утрам в школьные годы, рано-рано, часа в четыре утра или в пять, — Осаму слегка прикрывает глаза. — Я не умею любить. Меня никто никогда не любил. И любви других я не заслуживаю.       — Почему ты так думаешь? Каждый достоин любви и счастья, — мужчина подбадривающе треплет брата по голове.       — Значит, я исключение, — тот слегка дергает головой. — Меня даже мать родная не любила. Тебе этого не понять, твоя семья тебя боготворит. В особенности дядя.       — Не говори о том, чего не знаешь. Отец ненавидит меня.       — Отец любит тебя, — отрезает Дазай. — А ты настолько слеп, что не видишь этого. Все вы такие. Люди, у которых есть хоть что-то, перестают это ценить. У меня нет ничего, поэтому я все это и подмечаю. Каждый раз Огай рассказывает мне, как гордится тобой, какой ты умный, ответственный, в целом замечательный. Он гордится тобой и любит больше всего на свете. Тебя, Чуя, Огай не разлюбит никогда. Порой мне кажется, что за твое благополучие он отдаст жизнь. Эгоистично с твоей стороны жаловаться мне на дядю только потому, что ты идиот и не видишь дальше собственного носа. Не люби он тебя, давно бы отказался. Не люби он тебя, не принял бы тебя со всеми твоими радужными предпочтениями. Ненавидь он тебя, не был бы всегда рядом.       — Да ну? Знаешь, однажды он сказал мне, что я ему не сын, что терпит меня только ради моей матери. Думаешь, я сам этого не понимаю? Я ему не нужен.       — Ты однажды пожалеешь обо всем том, что делаешь сейчас, — Осаму слегка поворачивает голову в сторону Чуи. — Ты любишь его. Любишь своего отца. Ты хочешь, чтобы вы были семьей, хочешь объятий и разговоров по душам, но ничего для этого не делаешь. Даже не пытаешься поговорить об этом с дядей, я угадал? Сказать можно что угодно. Я могу сейчас поведать тебе о том, как полетел на луну и заключил там союз с инопланетянами, но это не значит, что я рассказал правду.       — Ты не понимаешь, Осаму, — Накахара фыркает. — Нам нет смысла говорить. Просто не о чем. Уж скорее я буду жалеть о том, что заведу этот разговор.       — Однажды Огая не станет, — шатен снова отворачивается к окну. — И тогда ты больше никогда его не увидишь. Не увидишь его улыбки, не услышишь его голоса, не почувствуешь его прикосновений. И именно тогда ты пожалеешь, что ничего не сделал. Вы, глупые люди, ценить начинаете лишь тогда, когда теряете что-то очень дорогое для себя. Чуя, просто послушай меня. Поговори с Огаем. Дядя любит тебя. Очень сильно, ты для него свет в окне, единственный смысл жизни, его гордость. Ты для него дороже всех на свете. Неважно, что он сказал когда-то там давно, вы семья, рот вам дан, чтобы разговаривать, так поговорите.       — А ты пойди поговори со своей матерью, — фыркает рыжий. — Сказать-то легко, а вот сделать — нет. Я и сам прекрасно знаю, что он не ненавидит меня, — наконец признает Накахара. — Но я слишком обижен. Я не хочу признавать этого. Да, я как дите малое надулся и теперь не разговариваю с ним. Отец — моя слабость, а мне их не надо. Уж лучше так, чем снова начинать все сначала.       — Ты пожалеешь, Чуя. Очень сильно. Потому что человек, готовый отдать за тебя жизнь, однажды пожертвует собой, сделает то, на что готов пойти ради твоего светлого будущего.       — Я больше не хочу об этом говорить, — он сжимает руки в кулаки, кусая губы. Да, он дурак, не хочет мириться и ведет себя как ребенок.       — Чувство вины погубит тебя. Оно будет разъедать твою душу, отравлять разум. Это происходит с дядей, происходит со мной, произойдет и с тобой, если ты не одумаешься. У тебя хотя бы есть шанс, так воспользуйся им. Если бы у меня был шанс не терять близких людей, я бы сделал все, лишь бы им воспользоваться.       — У тебя и нет близких людей, — бросает раздраженный Накахара, тут же зажимая рот рукой. — Прости, Осаму, я не…       — Не извиняйся, ты прав. От правды не убежишь, как бы сильно не хотелось. Мне не светит ничего в этой жизни. Я везде давно опоздал, не опоздай хотя бы ты. Я не хочу, чтобы у вас с Огаем продолжалась эта игра в кошки-мышки, сделай первый шаг, пожалей старика. Я тебе, конечно, никто, но хотя бы ради меня. Мне больно смотреть, как важный для меня человек страдает от ошибки, совершенной много лет назад, — Дазай поднимается с кровати, подходит к окну, касаясь стекла, оставляя отпечаток ладони. — Сегодня ночь еще темнее, чем вчера. Каждая моя ночь чернее предыдущей. Я медленно теряю себя. Ты даже не представляешь себе, каково чувствовать, как с каждым днем твоя личность исчезает, расщепляется. Ты первый, кому я рассказываю это. Мне страшно, Чуя. Я боюсь, что однажды полностью потеряю себя. Я чувствую, как пустею, внутри меня не остается ничего, я — полый сосуд. Не знаю, что мне делать, ну правда, — он нервно смеется. — Что будет ждать меня дальше? Что останется от Осаму Дазая через время? Я не чувствую себя живым. Я пришел сюда, думая, что если моя повседневная жизнь будет разбавлена всеми этими мафиозными штуками, я почувствую ее вкус. Но я ничего не ощущаю. Все так же, как и всегда. Я боюсь того, что будет дальше. «Я» боюсь, что исчезну навсегда. Мне страшно представить, на что еще я способен пойти, лишь бы почувствовать хоть что-то. От этого нет спасения, эта зараза съедает меня изнутри. И никто защитить меня не сможет. Потому что никогда не узнает, что Осаму Дазай внутри меня захлебывается слезами и кричит в пустоту, умоляя о спасении. Потому что никто и никогда не увидит такого «меня». Настоящего.       — Я защищу, — Чуя подходит к Дазаю сзади, слегка приобнимает за талию, прижимаясь грудью к его спине. — Я буду рядом, буду поддерживать и помогать, потому что ты нуждаешься в этом. Это и есть любовь, Осаму: просто быть рядом, когда это необходимо, понимать, помогать, слушать и дарить теплые объятия. Ты для меня не пустое место, а потому я искренне хочу тебя спасти, — мужчина лбом утыкается в плече парня. — Тебе не нужно учиться любить. Однажды, когда ты действительно влюбишься, оно само придет. Просто подожди немного.       — Я боюсь, что могу не дождаться, — надрывно шепчет он, по щекам его текут слезы.       — Я буду рядом. Обещаю, что сделаю все, лишь бы ты был счастлив. Потому что ты этого заслуживаешь.       Накахара поворачивает шатена к себе, смотрит в его глаза. Тот плачет, с каждой новой слезой радужки его становятся все светлее, будто вся эта пустота и отрешенность уходят. Он нежно проводит ладонями по красным щекам, утирает слезы, целуя того в нос и улыбаясь так нежно-нежно, ласково.        Дазаю впервые сказали, что он достоин счастья. Впервые сказали, что он важен кому-то. Внутри него словно что-то всколыхнулось, сердце наконец забилось с новой силой. Пустота внутри будто исчезла, тело заполнило тепло.       — Спасибо, — тихо шепчет Осаму, прижимаясь к груди Накахары. Он обнимает его так сильно, как никогда и никого не обнимал, вкладывает в это все те теплые чувства, что смог наскрести в своей опустошенной душе. — Спасибо тебе, Чуя. Давай будем счастливыми вместе?       — Согласен с тобой, младший братик, — рыжий смеется, ласково поглаживая того по волосам и спине, обнимает того так же сильно.       Он действительно чувствует, что готов пойти на все ради благополучия этого человека. Наверное, это и есть любовь.

***

      — Отец, — Чуя входит в кабинет, встает позади Огая, который стоит у окна, любуясь вечерним Токио. — В роду у кого-нибудь были психиатрические диагнозы?       — Диагнозы? — Мори выглядит удивленным. Он с минуту молчит, вспоминая. — Да, сестра бабушки была больна, кажется. Она рано умерла из-за этого, так что я слышал только на словах, а саму ее никогда не видел. Ей же и сорока не было. А что?       — Это касается Осаму. Чем она была больна?       — Осаму? — Огай разворачивается к сыну. — Дай-ка вспомнить. Ах да, точно, она была больна…