Feeling guilty

      Проиграл…       Осаму с удовольствием всматривается в лицо крысы-дилера, такое удивленное и шокированное. Ну конечно, он не ожидал проигрыша, учитывая, что пользуется подтасовкой карт и еще одной колодой. У Дазая на руках туз и дама, ровно двадцать один, у крупье двадцать.       Да, подсчет карт сильно усложняется, если использовать больше одной колоды, но для шатена это херня. Он каждый день считает секунды от сих до сих, неужели посчитать сто четыре карты не сможет? Из всех существующих азартных игр больше всего Дазай ненавидит именно блекджек. По сравнению с остальными она кажется простой, но на деле все куда сложнее: здесь нет комбинаций, которые нужно запоминать наизусть и складывать, чистая стратегия и удача, как в рулетке.       Ставка Осаму наконец сыграла, ему доставляет удовольствие смотреть на вздувшиеся в висках вены Эйса. Дилер наконец снова натягивает улыбку, предлагает сыграть еще раз. Какое бы лицо тот не делал, все это время в глазах его пляшут черти, сжигая на кострах благие намерения. Этот человек опасен. Даже выглядит он подозрительно.       Чуя наконец облегченно выдыхает, когда удача вновь начинает благоволить его спутнику. Осаму неплохо держится, особенно, если учесть крупье, против которого он играет.       — Я откажусь, пожалуй, не люблю блекджек, — шатен хмыкает. — Предпочту техасский холдем, сколько можно тянуть?       Благодаря нынешнему выигрышу на руках у Осаму фишки почти на три с половиной миллиона. Надо больше, у него всего десять минут, он обязан отыграться.       — Желание нашего гостя, закон, — Эйс растягивает свой рот в до ужаса гипертрофированной ухмылке, взмахивает рукой. Дазай давно понял, что это — сигнал для дилера.       Карты раздают участникам, Дазай даже не смотрит на них, утверждает ставку в пятьсот тысяч, сделанную Эйсом, очкастый делает рейз, наверняка у него хорошие карты. Флоп так и не выложили, потому что ставку не утвердили все участники.       В этот раз ре-рейз делает Осаму, поднимает ставку до двух миллионов, все поддерживают ее, первые три карты наконец на столе.       Десятка, валет и дама пика. Отличная комбинация для флеш рояля. Кто-то уже скидывает карты, ставку поднимают, уравнивают и выкладывают терн. Надо же, это двойка крести, а так хорошо начиналось.       Дазай идет в ва-банк, заставляя всех соперников, кроме Эйса, скинуть карты, использует изоляцию. Все эти мужики ему не чета, противник его только это белобрысый.       Крупье улыбается, выкладывает ривер — десятку буби. Эйс внезапно меняется в лице, злобно смотрит на того, фыркая и выкладывая карты первым. Две пары. Одна их самых слабых комбинаций, ха-ха.       Очередь Дазая. Он вальяжно скидывает на стол короля и туз пика — и вот у шатена флеш рояль, сильнейшая комбинация, он победил.       — Что ж, господа, выигрыш мой. Оставлю-ка я вас, время поджимает, а утром на работу, — Осаму поднимается с места, держась руками за поясницу и прогибая затекшую спину. — Пойду обменяю свой выигрыш.       — Я помогу вам, — дилер берет фишки парня, показывая тому дорогу к кассе. — А вы очень хороши, признаюсь, таких талантливых игроков редко встретишь.       — Я просто считаю карты, — Осаму пожимает плечами. — Ну и немного везения. А ты, крыса, обыкновенный шулер. Твои навыки выше среднего, но для меня пустяк.       — Вы так грубы, это разбивает мне сердце, — в голосе он слышит насмешку. — Я просто делал это не в полную силу, вы ведь новичок.       — Не делай из себя благородного господина, ты и гроша не стоишь, — они подходят к кассе, крупье вываливает фишки. — Я тебя насквозь вижу, демон херов.       — Вы так точно угадываете каждое мое прозвище, но я бы хотел, чтобы такой прекрасный молодой человек звал меня по имени.       — И как же тебя звать? — хмыкает Дазай, с удовольствием наблюдая, как отсчитывают его денежки.       — Федор, — тот берет руку парня, подносит к губам и легко целует.       Осаму закипает, резко выдергивает руку, хмурясь, желая влепить пощечину, но не решаясь из-за количества людей вокруг.       — Еще одна такая выходка и я переломаю тебе руки, — цыкает он.       — Тогда как я буду зарабатывать на жизнь?       — Так же, как и до этого, — фыркает Чуя, подходя к этим двоим. — Хватило же тебе наглости явиться, крыса. Твое счастье, что я не на работе, а так сделал бы тебе на пару дырок больше.       — Ловлю на слове, — темноволосый мужчина ухмыляется, отвешивая учтивый поклон Дазаю, и скрывается в толпе.       — Ты знаешь его, Чуя? — Осаму с удовольствием забирает только что выигранные деньги, направляясь к стойке, дабы посчитать те.       — К сожалению, да, — тот снова фыркает. — Этот тот самый «демон», о котором говорил мальчишка. Смотри, как вы быстро познакомились. Теперь об этом дне ты будешь жалеть всю свою оставшуюся жизнь.       — Тогда почему ты просто не застрелил его? — шатен шелестит купюрами. — Он был безоружен.       — Он бы сбежал. К тому же, здесь слишком много влиятельных людей, устрой мы тут перестрелку, без жертв бы не обошлось, а проблемы мне не нужны, потому что тогда они появятся у всей организации.       — Ты действительно продумываешь все наперед, — Осаму улыбается, но тут лицо его бледнеет, купюры заканчиваются.       — Сколько?       — Девять миллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот йен, — как в трансе говорит Дазай.       — Тебе не хватило ста йен? — Накахара разражается смехом, хватаясь за живот. — Время вышло, а ты проиграл.       — Это же всего сто йен! Чуя, прости мне их!       — Уговор есть уговор, — хмыкает рыжий.       — Какая же ты сволочь, — буркает Осаму. — Пошли в ближайший фастфуд, мне нужно нажраться. И алкоголем тоже.       На самом деле, Чуя бы и рад простить Осаму какие-то там сто йен, но перспектива послушного мальчика на работе слишком хороша, чтобы сделать это. Дазай правда хорош в играх и стратегии, так что назначить того ответственным за казино будет идеей прекрасной и плевать, что работает он от силы три дня. Игорные дома Накахару не сильно волнуют, если тот и накосячит, то отвечать будет перед Огаем, а Чуя окажется не при чем.

***

      — Сто йен блять… сто йен! — Осаму пьет шампанское из горла, развалившись на диване в квартире начальника. Господи, это уже слишком, да, Дазаю по жизни не везет, но здесь он был так близок к победе. — Ты тоже хорош. Неужели не мог мне простить их? Тот кофе стоил в семь раз больше, мог бы и за него отплатить.       — Но я после угостил тебя чаем, — Чуя смеется, подавая Дазаю еще наггетсов и картошки. — Не ворчи так и не пей слишком много.       — Хватит вести себя как мать, — Осаму фыркает, отставляет пустую бутылку. Голова уже кругом, потому что предел Дазая, после которого перед глазами все расплывается, а язык начинает заплетаться, — три бокала шампанского или полбутылки. Он выпил целую.       Впервые он попробовал основательно напиться в шестнадцать. Новогодние каникулы, мать опять куда-то пропала. Ощущая свою вседозволенность, Дазай отрыл в доме оставшиеся пару бутылок, но хватило его только на половину первой. Напиться не вышло, но тогда он понял, что слаб к алкоголю и быстро пьянеет. Да, разум его остается трезвым, но контролировать тело перестает, развязывая язык и не только.       — Я веду себя как твой старший брат, коим и являюсь.       Чуя же всегда хорошо переносил алкоголь. Впервые выпил он в восемнадцать, когда отец посчитал его достаточно взрослым и позволил отметить сыну вместе с ним удачную сделку парой стаканов хорошего виски. Для первого раза крепковато, но Накахара прекрасно перенес алкоголь, даже не опьянел. С тех пор они иногда выпивали с Огаем, разговаривая «по душам». Алкоголь неплохо развязывал главе мафии язык, тот говорил, что думает, но все еще контролировал себя, не позволяя сказать что-то, что говорить попросту нельзя. После двадцати, когда рыжий официально стал взрослым, он пристрастился к вину. Напиток терпкий, всегда разный на вкус. Гораздо лучше, чем горький коньяк или слишком крепкий виски. Чтобы опьянеть, Чуе придется выпить бутылок девять вина или три виски. А столько он не способен в себя влить чисто физически, так что развязанный язык, как и похмелье, ему неведомы.       — Тоже мне, старший брат. Какого черта мы вообще оказались родственниками? Я понимаю, что мне не везет всю жизнь, но чтобы настолько? — Осаму закатывает глаза, откусывая наггетс. — Я уже, значит, распредставлялся, как мы с тобой будет сначала дружить, потом по воле случая начнем отношения, любовь-дружба-жвачка и все такое, а ты блин мой брат.       — Надо же, какой ты сегодня честный, — рыжий усмехается, делая глоток вина из своего бокала.       — Нет, я, конечно, думал о том, что мы родственники не кровные, так что ничто нам не мешает, но нельзя, — он взмахивает руками.       — Почему? — глаза Чуи сверкнули в темноте и тут же потухли. Нельзя же вот так открыто показывать свой интерес.       — Не могу сказать, — Дазай запивает только что разжеванный гамбургер колой.       М-да, Огай и Осаму точно родственники, иначе как объяснить их это «по пьяни я расскажу тебе все, но только не что-то действительно важное, что скрываю ото всех и вся, потому что даже в бессознательном состоянии я помню, что это лучше держать при себе».       — Да не расстраивайся ты так, — рыжий треплет парня по голове. — Я разрешаю тебе не стелиться передо мной, как остальным. Просто проявляй чуть больше уважения, чем обычно.       — И на том спасибо, — Дазай смеется. — Я пьян, да?       — Да, ты пьян, младший братик, — мужчина хихикает. — Плохо переносишь алкоголь?       — Ужасно плохо, — Дазай улыбается. — За последнюю неделю моя жизнь перевернулась с ног на голову, столько всего произошло. Столько, сколько за все двадцать лет не происходило. Мне даже не нужно больше скрывать свои эмоции, я могу быть тем, кто я есть. Даже несмотря на то что я никто.       — Да ты и не умел никогда их скрывать, — рыжий хмыкает, опустошая бокал полностью. — Просто в тебе их никто никогда не вызывал. Ты импульсивен, иногда слишком инфантилен. Я думал узнать об этом у отца, но… Осаму, у тебя есть какой-нибудь диагноз?

***

      — На этом все, ты можешь идти, — Огай берет стопку документов, постукивая теми по столу, чтобы ровно сложить. — Ладно, спрашивай, что хотел.       Мори не дурак, он видит, что пасынок его стоит и мнется, как школьница, боясь задать какой-то вопрос. Уже поздно, он просто хочет домой, так что тянуть времени нет.       — Это насчет Осаму, — тихо лепечет тот, садясь за круглый столик у окна.       — Осаму? Он уже успел что-то натворить? — он убирает документы в ящик стола, закрывает тот на ключ, садясь к сыну за столик. — Вот же бедовый мальчишка.       — Нет, не то чтобы он что-то сделал, — рыжий вздыхает. — Отец, скажи, психическое здоровье Осаму имеет какие-то отклонения?       — О чем ты?       — У него есть диагноз? Даже мне, дилетанту, понятно, что с ним что-то явно не так. Сегодня во время пыток у него словно случился приступ психоза, он был неуправляем, словно не понимал, что находится в реальности. Ты же врач по образованию, должен был хотя бы догадываться об этом, если не знать.       — Так ты об этом, — Огай впадает в раздумие, молчит минут пять. — Официально никакого заключения из психиатрической больницы у него нет, но я уверен, что что-то у него в голове явно не в порядке. Я не могу сам поставить ему диагноз, потому что недостаточно компетентен в этой сфере, но подозрения у меня не самые хорошие, потому что обычной затяжной депрессией тут не обойдется совершенно точно. Много раз пытался отправить его в больницу, но он вечно сопротивляется. У него постоянная навязчивая идея убить себя, раньше были галлюцинации, не знаю, есть ли сейчас.       — Не хватает только голосов в голове, — Чуя вздыхает. — Может, попытаться затащить его силой? Осаму необходимо лечение.       — Не уверен, что таблетки подействуют. В конце концов все это может быть проявлением его способности. Сам же должен понимать, что у него случай весьма… скверный.       — И это еще мягко сказано, — рыжий поднимается с места. — Мне пора. Спокойной ночи, отец.       Чуя уже собирается ухватиться за ручку двери, как Огай окликает его:       — Ты ведь хорошо питаешься? Не забываешь отдыхать? Спишь положенные тебе семь часов?       Почему семь? Да потому что каждому требуется своя норма сна, восемь-девять часов лишь общие цифры. В свое время для сына Мори специально высчитывал его норму, чтобы тот не так сильно уставал и точно рассчитывал график учебы в школе на отлично и «подработки» в мафии, оставляя время на сон и отдых.       — Стараюсь, — сухо бросает Накахара, слегка поворачивая голову в сторону отца. — А что, тебе резко стало не плевать на меня?       — Обижаешь, мне никогда не было плевать на тебя, ты ведь мой сын, — мужчина усмехается, как-то горестно что ли.       — Я тебе не сын, а сам ты терпишь меня только из уважения к матери. Не забывай свои собственные слова, — Чуя хлопает дверью, уходя.       Вот почему Огай всегда следит за своим языком, даже когда пьет. Потому что однажды, будь ты пьян или трезв, можно сказать что-то, о чем будешь жалеть всю жизнь.       — Папа, — маленький рыжий мальчик лет восьми подходит к мужчине, сидящему в кресле. Тот сейчас не совсем трезв и находится не в лучшем настроении, поэтому правильным решением было бы просто не трогать его, но откуда ребенку знать об этом? — Папа, пойдем погуляем и встретим маму.       — Не сейчас, Чуя, я занят, — фыркает тот.       Этого ребенка он воспитывает уже пять лет. На его глазах он рос, его огненно-рыжие волосы начинали виться, а голубые глазки блестеть. На его глазах это малыш учился познавать мир: плакал, раздирая колени во время прогулок, ловил бабочек, принося в качестве подарка для родителей, говорил первые слова. Мори помнит, как однажды из кроватки послышалось писклявое «папа», как он встал, отложив документы, подошел к ребенку, а тот, увидев его, улыбнулся так лучезарно и снова произнес «папа». Этот мальчик любил Огая даже сильнее, чем родную мать. Мужчина был ему никем, но этот комочек добра тянулся к нему всеми силами, старался подражать, любил беззаветно, как любить может только ребенок. Мори тоже любил его. Действительно любил, любил, как родного сына, проводил рядом бессонные ночи, когда малыш болел, читал сказки. Он, мафиози и убийца, читал на ночь пятилетнему мальчику сказки о том, как принц спасал принцессу и как же прекрасен и добр этот мир. Он учил Чую кататься на велосипеде, водил в парк аттракционов, покупал тому любимое ванильное мороженое с кусочками клубники. Он учил того писать первые иероглифы, допоздна помогая с первыми домашними заданиями, первый раз вел того в школу, стоял рядом с ним, был его отцом, не родным, но отцом самым настоящим и любящим. Он каждый вечер вплоть до семи лет проверял, не сидит ли в шкафу бабайка, нет ли под кроватью монстра, готовил тому любимый рамэн и разрешал пойти погулять, когда Кое наказывала домашним арестом. Огай старался быть идеальным папой для этого малыша, изо всех сил старался, даже когда все у него было плохо, он улыбался, стоило лишь рыженькому мальчику обнять его ногу и сказать своим нежным высоким голосом то самое «папа».       Но сегодня Огай в настроении был отвратительном. На работе происходил сущий пиздец, нервов не хватало, а Чуино «папа» раздражало. Весь день этот ребенок ходил за ним по пятам, требовал внимания, приставал с глупыми вопросами. Трезвый Мори понимал, что это всего лишь дите, он не понимает, что в такие моменты нужно просто дать человеку отдохнуть, поэтому ругаться на маленького Чую смысла нет, он не виноват. Но пьяный Мори этого уже не понимал.       — Папочка, пожалуйста, давай вместе порисуем! Или нет, давай ты почитаешь мне сказку! — звонкий смех Чуи режет уши, а его приподнятое настроение воспринимается как издевка над порядком заебавшимся Огаем. Тот хмурится, но все еще старается держать себя в руках. Он никогда не кричал на Чую, потому что стоило поднять на того голос, мальчик ударялся в слезы, а вид его мокрых глазок лишал Мори всякого здравого смысла, заставляя сделать все, что угодно, лишь бы тот никогда больше не плакал. — Пожалуйста, папочка! Чуе очень скучно, он хочет погулять или поиграть с тобой. Ты обещал мне вчера, помнишь? Ты обещал! — высокий голос нервирует все сильнее, разгоряченная от алкоголя кровь закипает. — Папочка, ну давай! Ты же просто сидишь! — ребенок хватает Огая за штанину, дергает ту, продолжая повторять «пап, пап, пап, пап».       — Да заткнись ты уже, — неожиданно зло рявкает Огай, отпинывая ребенка от себя подальше. Последняя нить разума, державшая его, порвана. Здравый смысл кричит, что ребенок не виноват, что мужчина не должен срываться на нем, но уже слишком поздно. — Ты мне вообще не сын и терплю я тебя только ради Кое, ясно? Не лезь ко мне, мелкий сопляк, сколько раз нужно повторить, чтобы ты понял?       От пинка мальчик отлетает на метр, падает на пол. В глазах блестят слезы, он не понимает, почему папа так зол на него, почему говорит, что и не папа он для Чуи вовсе. Ребенок всхлипывает, поднимаясь с пола и убегая в комнату, запирает дверь, скатываясь по той и начиная рыдать. Он правда не понимает, в чем провинился.       — Блять, — Огай с силой пинает кресло, секундная ярость проходит, и он понимает что сказал своему сыну. Ужасается самому себе, быстро идет к детской, дергая ручку, но дверь заперта. Он слышит всхлипы и скулеж, сердце сжимается, когда он понимает, как сильно обидел своего ребенка. Мори не собирался говорить ему всего этого, не собирался так скоро признаваться, что не родной отец, вообще никогда не хотел в этом сознаваться. — Чуя, прости меня, я… Папа просто вспылил, ты ни в чем не виноват. Мы можем сейчас пойти встретить маму, хочешь?       Но мальчик не отвечает. Огай слышит скрип кровати и всхлипы совсем тихие, наверняка мальчик по привычке забрался под одеяло. Отеческое сердце ухает в пятки, он порывается выбить эту дверь к чертовой матери, прижать сына к себе, извиняться много-много раз, успокаивать, пока тот не заснет у него на руках. Но домой приходит Кое, а ей он об этом рассказывать не хочет. И до сих пор, спустя столько лет, не рассказал.       С тех пор Мори больше никогда не слышал нежного «папочка», не получал теплых обнимашек, не читал сказки, не помогал с уроками, потому что Чуя попросту отстранился от него. Теперь тот звал его просто «отец», вся любовь в голубых глазках мальчика иссякла после того вечера. Именно тогда Огай и начал терять своего любимого и обожаемого сына.       Ни дня не прошло с тех пор, чтобы мужчина не корил себя за тот разговор. Уже семнадцать лет он мучается от чувства вины. Он, взрослый мужик, испугался поговорить один единственный раз с сыном, объясниться, сказать, что тогда просто вспылил, а на самом деле ребенка своего безумно любит и каждую секунду гордится тем, что является «отцом» этого прекрасного мальчика.       Уже семнадцать лет в душе Огая не наступает покой. Семнадцать лет ему только и остается смотреть на то, как его чудесный сын шагает вперед, оставляя старика позади. Единственное, о чем мечатет мужчина вот уже семнадцать лет, — это вновь услышать такое дорогое сердцу «я люблю тебя, папа». И плевать, что он босс мафии, тот, у кого сердца быть не должно вообще. Он все еще человек. Он отец, который много лет назад по собственной глупости потерял сына, что был главным лучиком света в его жизни.       — Слова, о которых я жалею уже так долго, — Огай вздыхает. — Люблю я тебя, что уж тут поделать, ты же мой сын. А как своего ребенка можно не любить, тем более такого замечательного? Надеюсь, и ты однажды снова меня полюбишь.

***

      — Диагноз? Да нет, вообще-то, — Осаму фыркает, смотрит на задумавшегося Чую. — Почему ты такой грустный? Вспомнил что-то?       — Да так, просто, — рыжий вздыхает, наливает себе еще. — Осаму, а ты знал своего настоящего отца?       — Нет, мать сказала, что он бросил ее сразу, как узнал, что она беременна, — Дазай закатывает глаза. — А ты? Ты знаешь, кто твой отец?       — Ага, — Чуя снова выпивает. — Мама ушла от него за пару недель до того, как узнала, что беременна. Мой биологический отец бил ее, бухал и употреблял, а она, как дура, терпела это все.       — Повезло тебе, я бы хотел, чтобы дядя был моим отцом, — шатен смеется, а Накахара в секунду мрачнеет, становясь темнее тучи. Знал бы тот, о чем говорит.       — Наверное, — только и бросает тот.       — У меня-то ни матери, ни отца не было. Женщина, что родила меня, совершенно моей судьбой озабочена не была, ее интересовали мужчины. Я действительно не понимаю, почему она не сделала аборт.       — А я рад, что ты родился, — на губах рыжего играет полуулыбка. — Потому что теперь у меня есть брат и замечательный друг. Пусть мы и знакомы немного, в тебе, Осаму, я чувствую родственную душу, ну правда, — он поднимает бокал. — За тебя, — и опустошает тот полностью.       — За меня так за меня, — Дазай смеется, отпивая немного колы. — Вот только мне самому моя жизнь в тягость. Я очень устал. Постоянные попытки суицида однажды увенчаются успехом.       — А ты прекращай, — мужчина отставляет бокал, подсаживаясь к брату на диван.       — Я не могу. Этот голос велит мне делать это снова и снова.       — Какой голос? — Чуя не на шутку напрягается. Еще и голоса в голове? Нет, это точно плохо.       — Голос моей способности, — Дазай фыркает, кладя голову на плечо рыжему. — Он говорит мне уничтожить себя, убить. Говорит, что мне нет места в этом мире.       — Но ты же понимаешь, что это не может быть твоя способность? Она не имеет воплощения, а потому и говорить не способна.       — Нет-нет, это точно она! — Дазай вдруг становится слишком шумным, что ему, обычно спокойному, не свойственно. — Она все нашептывает мне всякое. Говорит, что вот этот парень на меня косо смотрит, хочет убить, а эта женщина совершенно точно меня преследует. Она говорит со мной ночами, она говорила, что ты злой человек, что ты тоже просто хочешь меня убить. Обычно она шепчет это мне в ухо тихо-тихо, но иногда, ночами, кричит так громко, что даже если уши заткнуть — не поможет. Крик пронзительный и высокий. У нее женский голос, он троит, когда она кричит.       Накахаре только остается хлопать глазами. Все, что сейчас рассказывает Осаму, — бред. Шепот, крики, мания преследования и убийства. Это действительно серьезно, так что самой главной целью Чуи становится желание затащить брата к психиатру. Одному богу известно, до чего доведут его галлюцинации и бред.       — Да, хорошо, — Чуя тянет улыбку. — Не хочешь обняться?       Он разводит руки, жестом приглашая того к себе ближе. Лучше просто успокоить Дазая, мало ли что тому в голову придет в таком возбужденном состоянии.       — А я и не против, — тот смеется, прыгая к рыжему в объятия. Это куда лучше, чем навязчивое желание поцеловать того, крутящееся в голове уже минут пять. — Ты очень большой и теплый.       — Роста мы с тобой почти одного, но вот по массе ты уступаешь. Тебе стоит лучше питаться, Осаму, — мужчина щекочет бока парня.       — Говоришь прямо как дядя, — Дазай смеется.       — Ну конечно, он ведь меня воспитывал.       — Я рад, что теперь у меня есть два человека, которые готовы заботиться обо мне. Жаль, что ты мой брат, иначе я бы точно сделал все, чтобы ты был моим.       — Надо же, вот это у тебя мечты конечно. Сделаю вид, что у тебя бы это получилось.

***

      Иногда бывает, что видишь человека и тут же понимаешь, что он идеально тебе подойдет. Вот просто, на интуитивном уровне, знаешь, что он разделит твои увлечения, будет добр, что привычки у вас будут похожи, что мировоззрение у вас будет одинаковым, что человек этот будет любить тебя. Просто видишь его и все сразу становится ясно. «Ту-дум» именно в такой момент и происходит. Ты просто знаешь, что нашел «того самого».       Что-то такое и испытал Дазай, когда Чую впервые увидел. Рыжий показался ему бесконечно добрым, чересчур нежным, внимательным и понимающим. Чуя показался Дазаю идеальным. Таким же, как принцы в детских сказках. Осаму сразу понял, что в этого человека он может влюбиться, даже если не захочет, обстоятельства обязательно сложатся так, что шатен влюбится в заботу и любовь, которые даст ему этот мужчина.       И Дазай этого боится. Он боится влюбиться в любовь и внимание, а не в человека. Он не хочет причинять боль тем, кто дорожит им, потому что вина будет сжирать его до конца его жалкой жизни. Осаму хочет искренне влюбиться, но понимает, что такого как он, никто никогда не полюбит. Дазай не верит, что его вообще можно любить. А за что? За то, что он неудачник? За его агрессию? За жестокость, с которой он будет мстить в случае чего? За его глупость? За его тревожно-избегающий тип привязанности, когда он будет вечно написывать «а ты точно меня любишь?» и обижаться на любую мелочь? За его желание обладать партнером двадцать четыре на семь без права на личную жизнь? За его глупую манию преследования? За голоса в голове? За желание сдохнуть каждый день? За уродливые шрамы на руках и бедрах? За дурацкие перепады настроения? За его вечную ложь? За что можно его любить? Он жалок.       У него просто не было шанса родиться счастливым. Просто не было. Ни с его отцом, ни с его матерью, ни с его способностью. Ему остается лишь наблюдать со стороны за другими людьми. Они могут искренне улыбаться, могут любить и быть любимыми. Если Дазай влюбиться, то исхода будет лишь два: либо он уничтожит человека, которого любит, либо себя. Изведет ревностью, упреками, молчанием. Кажется, шанс у него есть только с таким же неудачником, как и он, только найти кого-то настолько проигравшего в жизнь очень сложно. В будущем Осаму ждет только деревянный ящик один на два метра и клочок земли. Он убеждает себя сам, что никогда не будет счастлив. Просто чтобы не тешиться ложными надеждами.       Ему не столько важно быть любимым, сколько важно научиться любить самому. Он, неудачник, лишенный счастья, хочет подарить его другому человеку. Хочет быть полезным и значимым хоть немного. Хочет чувствовать.       А Чуя не такой. Таких, как он, описывают фразой: «он за любой движ». У него были друзья, много друзей, он был отличником, гордостью класса и школы, гордостью родителей. Накахара, за что бы не взялся, все у него получалось, во всем он вскоре становился лучшим: каллиграфия — да пожалуйста, кэндо — давай не в полную силу, соперников жалко, кюдо — ты можешь хоть раз не попасть в цель, поддайся противникам разок, волейбол — бей не так сильно, твоя подача кого-нибудь убьет, баскетбол — да как ты блин в это кольцо попадаешь, бисероплетение — да есть хоть что-то, что у тебя может не получиться??? Он может даже пить без похмелья, есть и не толстеть. В школе его звали «ведьма», он не обижался, принимал за комплимент.       Чую любили буквально все. Едва ли найдется человек, которому он просто «не нравится», тех, кто ненавидит его, вообще не существует. Он умудрялся очаровывать людей одной единственной «дежурной» улыбкой, насквозь фальшивой. Накахаре на судьбе написано быть удачливым и счастливым. Девушки бегали за ним табунами, парни тоже. У него никогда не было особых проблем в жизни. В пятнадцать лет он решил, что хочет продолжать дело отца, решив тем самым свою дальнейшую судьбу. Он поднялся с самых низов, отказавшись пользоваться влиянием родителей, достигал всего своим собственным трудом. Вокруг Чуи всегда было много людей, но на самом деле он был одинок. Все любовные связи не больше, чем на одну ночь, все друзья годились лишь для того, чтобы выпить вместе. А родители… Кое любила сына, правда любила, но матерью была слишком требовательной: Чую наказывали за любую провинность несоразмерно сильно. Мать была к нему строга и холодна, от нее он не получал больше, чем было положено. Накахара думал, что поймет ее со временем, но этого так и не случилось. Такой метод воспитания сделал из него человека чересчур тактильного, того, кто будет упиваться чувствами к себе, вынуждая каждую секунду говорить о любви и высасывать из партнера все соки. Единственной отдушиной в детстве был отец. Чуя любил его больше, чем остальных. Огай был для него идеалом, мальчик мечтал вырасти и стать таким же. Мори — образец прекрасного отца, любящего и заботливого, понимающего и прощающего. Он читал ему сказки, проверял, нет ли в шкафу бабайки, отпускал гулять, когда мать наказывала, готовил любимый рамэн в любое время суток: Чуя помнит, как однажды ночью ему очень захотелось есть, он пошел будить папу, тот по обыкновению спросил, чего именно хочется ребенку, а мальчик ответил «рамэн», и Огай действительно посреди ночи пошел на кухню готовить сыну то, что он хотел. Накахара любил отца. Очень сильно.       «Ты мне не сын, я терплю тебя только ради Кое». Эти слова Огай навсегда вырезал на сердце сына, который с тех пор разочаровался во всем мире. Как папочка мог такое сказать? Что я сделал не так? Я плохой сын? Чуя тогда прорыдал всю ночь, на утро твердо решив, что отца разлюбит. Почему он должен любить того, кто не любит его? Как жаль, что он не знал, как больно терять, не знал, что невозможно разлюбить по собственному желанию.       После того вечера отец оставался все таким же, пытался вести себя так, будто ничего не было, но Чуя был уже другой. Он старался держаться от Огая подальше, стал самостоятельным. Он пытался разлюбить, но ничего не вышло. Вот уже семнадцать лет он винит себя в том, что любит этого человека. Он ненавидит это. Вся его любовь к отцу поросла жгучей обидой. Ему до сих пор хочется обнять Огая. Семнадцать лет он мечтает снова оказаться в теплых, по-отечески нежных объятиях. Объятиях человек, который его любил.       Чуя сам себя убеждает, что все чувства Огая — показуха. Он просто хочет подмазаться, усыпить бдительность. Зачем? Да не за чем, но если рыжий начнет искать причину, то точно поймет, что любовь отца самая настоящая. Он не может отпустить эту обиду на Мори. А она не дает ему вновь воссоединится с семьей, провести вечер вместе, поговорить по душам, спросить совета, обнять, выплакаться в худое плечо, когда все идет наперекосяк. Да, Чуя идеален, но даже ему бывает плохо, даже у него бывают дни, когда хочется просто лежать в постели, плакать, курить и пить, жалуясь на хуевую жизнь. Без отца он чувствует пустоту в своей душе. Он слишком важен. Слишком нужен. Слишком любим.       Чуя родился, имея все шансы стать счастливым, но он все равно чувствует себя опустошенным. Он хочет влюбиться, ощущает потребность в любви, в поцелуях, в чьем-то тихом сопении себе в грудь ночью, в чьей-то ласке, нежности, заботе, в чьих-то жарких объятиях, в теле, которое будет с ним одним целым, в заветных трех словах, в сияющем взгляде, в вдохновенных речах. Ему нужен человек, которому он расскажет все, что есть в его душе: хорошее и плохое, приятное и не очень, темное и светлое. Человек, который будет понимать его без слов, который будет принимать его таким, какой он есть. Человек, который после тяжелого дня встретит его чувственным поцелуем, в шутку сказав «ты хочешь поесть, принять ванную или меня?», а он сожмет того в объятиях и ответит, что в любом выборе, где есть этот самый человек, он без колебаний выберет его. Человека, с которым они вместе заведут кота, делая вид, что это их ребенок, и смеяться с этого. Человека, который станет смыслом его жизни. Человек, который Чую будет любить днем и ночью.       Этому человеку он отдаст все, что имеет, отдаст всего себя, отдаст и жизнь, и душу. Только вот найти такого ему не удастся никогда. Он, в конце концов, будущий глава чертовой мафии, какой-нибудь парниша совершенно точно испугается хотя бы этого, а если узнает, скольких Чуя отправил на тот свет, сбежит сразу же, как тот отвернется.       В конце концов бухать в одиночестве, пытаясь хоть на секунду потерять над собой контроль и расслабиться, забываться в случайных связях с людьми, имен которых он даже не знает, и выкуривать сигареты пачками не такая уж и хуевая перспектива. Если бы сокровенное желание Чуи можно было увидеть, то на груди его было бы написано: «пожалуйста, люби меня». Если бы заветное желание Осаму можно было увидеть, то на его груди было бы написано: «я хочу любить, прошу, научите меня любить».       Если бы только Чуя мог любить Осаму, а Осаму Чую. Если бы они могли дать друг другу такое ценное тепло. Если бы они только могли…       Время сжигать мосты. Хватит сидеть в прошлом, кусая ногти. Время строить будущее, счастливое и прекрасное. Совместное.       Кажется, совсем немного, лишь капельку, чуть-чуть, но Осаму Чуе нравится. Кажется, он тот, кто сможет его полюбить.       Кажется, с каждым днем Чуя нравится Осаму все больше. Кажется, он тот, кто сможет научить его любить.