...till we make it

      Когда ему наконец-то удалось мягко отстраниться, с трудом удерживая Кацуки, который по-прежнему тянулся к нему, на расстоянии, на Изуку накатила паника: этого не должно было происходить – никогда! – Каччан! Подожди… – выдавил он, изо всех сил стараясь звучать раздраженно, но слова прозвучали скорее как просьба. – Я не могу! Мы… – он осекся, когда рубашка Кацуки не выдержала под давлением, расстегнулась: послышался треск ткани, несколько пуговиц отлетело и покатилось по полу, рукав съехал с плеча и заскользил вниз вместе с рукой Изуку, открывая бледную кожу с хорошо знакомым Изуку звездообразным шрамом, который на мгновение застал его врасплох – он, наверное, никогда не сможет привыкнуть видеть это свидетельство готовности Кацуки в какой-то момент пожертвовать собой ради него.       Никогда не сможет оставаться спокойным, вспоминая, насколько Кацуки действительно был близок в тот день к тому, чтобы отдать за него свою жизнь.       Каччан в свою очередь быстро воспользовался его замешательством, толкнув Изуку на спину и накрывая собственным телом. Жадные губы вновь накрыли рот Изуку, забирая его дыхание и заставляя задыхаться: даже будь у него возможность отстраниться, рука, крепко сжимающая заднюю часть шеи, не позволила бы ему это сделать. – Каччан… – выдохнул Изуку спустя некоторое время, когда ему наконец удалось вырваться – даже тогда губы Кацуки парили над его собственными. – Послушай меня!       Они еще никогда не были настолько близко друг к другу – не таким образом так уж точно. Кацуки к тому моменту успел раздвинуть колени Изуку, чтобы втиснуть себя между ними, пока его свободная рука уже задирала низ футболки, касаясь обнаженной кожи напрямую. – Зуку… не отталкивай меня. Только не ты, только не сейчас, – забормотал Кацуки, совершенно не слушая его. – Я буквально подыхаю. Я не знаю, что со мной будет, если ты оттолкнешь меня сейчас.       Слышать это было мучительно, еще мучительнее – сопротивляться. Изуку казалось, что руки Кацуки находятся везде – одновременно гладят, ласкают и ощупывают его тело во всех возможных местах. Было сложно думать здраво под такой настойчивой атакой – особенно когда в глазах Кацуки плескалась настолько откровенная, отчаянная потребность в нем, в Изуку, но последний должен был сохранять здравомыслие, чтобы ни один из них не пожалел потом о том, что случилось.       Кацуки просто хотел забыться от душевной боли, но Изуку не мог позволить сиюминутной слабости испортить их отношения. Не говоря уже о том, что он не мог позволить себе предать этим самым сразу несколько человек, включая себя. – Каччан, хватит! Мне… мне даже не нравятся мужчины! – почти с отчаянием признался он, пытаясь достучаться. – Это просто неправильно, я… – Ты пытаешь убедить в этом себя или меня? – тяжело дыша, возразил Кацуки, отстраняясь чуть больше, чтобы вглядеться ему в лицо. – Ты говорил это дерьмо и раньше, но оно никогда не звучало для меня достаточно убедительно. – Но это так! – Или тебе просто хочется в это верить. Черт, ты вообще был когда-нибудь с мужчиной?! – вопрос был задан небрежно, но Изуку не мог не почувствовать едва заметное напряжение, которое прозвучало в голосе Каччана.       Он быстро покачал головой, и улыбка Кацуки стала ярче, но в данный обстоятельствах она выглядела неправильно, почти пугающе. – Верно, – пробормотал он. – Видишь? О чем и речь. Я бы знал, если бы было иначе…       Он потянулся за очередным поцелуем, но Изуку отвернул голову. Не то чтобы это как-то остановило Кацуки, который вместо этого продолжил ласкать и покусывать линию его челюсти, щеку, шею – везде, где мог дотянуться. – Каччан, у меня есть девушка! – произнес он, обращаясь к последнему средству, стараясь, чтобы его голос звучал твердо. – Я не могу так… – То, о чем она не узнает, ей не повредит, – с готовностью отозвался Кацуки, будто ответ уже вертелся у него на языке, и прижался лбом к его лбу. – Зуку, ради меня, хорошо? Ты ведь и сам об этом думал, я знаю, – он сдвинулся, коснувшись губами уголка глаз Изуку, на котором уже выступили слезы. – Разве ты не можешь уступить – ради меня? – еще один быстрый поцелуй теперь в уголок губ – на этот раз с привкусом соли. – Разве я так мало для тебя значу? – Нет, конечно, но… – Тогда и не должно быть никаких "но", – твердо перебил его Кацуки, вновь прижимаясь губами к его губам, перекрывая любые другие готовые вырваться протесты.       Изуку чувствовал себя так, будто он задыхается. Лучше бы Кацуки был громким подумал он, вяло отвечая на поцелуй, который с каждым мгновением становился глубже и сильнее.       Лучше бы Кацуки кричал, требовал, ругался, потому что с таким Каччаном он знал, как себя вести! С годами Изуку неплохо научился противостоять агрессивному и взрывному темпераменту Кацуки.       Но с этим Кацуки? Ласковым, нежным, практически умоляющим его о близости?! С этим, выбирающим ровно те слова, которые безошибочно действовали на Изуку, заставляя его сомневаться в себе и своих решениях?!       Как бы он не пытался оставаться равнодушным, это казалось практически невозможным, когда всё внутри тянулось к Каччану. – Один раз, – произнес Кацуки ему в губы после того, ненадолго отстраняясь. – Ты даже не представляешь, как мне это нужно!       Изуку встретился с ним глазами и слабо покачал головой, но промолчал, не доверяя своему голосу. – Всего один раз – это всё, чего я прошу, – продолжал давить Кацуки. – Просто… притворись для меня, – произнес он, бережно обхватывая лицо Изуку обеими руками и глядя ему в глаза. – Притвориться? – переспросил тот, удивленный и не понимающий.       Кацуки горячо закивал, медленно проводя языком по своим губам, пока мозолистые пальцы поглаживали веснушчатые щеки, а глаза не отрывались от лица Изуку. – Да. Притворись, что любишь меня, ладно? Чтобы я мог почувствовать. Я хочу знать, каково это. С тобой. С кем-то, кто отдаст мне всего себя. Понимаешь? Ты никогда не стал бы делать мне больно. И я… блять, я хочу хотя бы раз в жизни почувствовать это. Сделай это для меня, хорошо? Дай мне попробовать, каково это…       И может быть его сломало именно это. Может в глубине души он уже давно хотел поддаться, но никогда не мог найти в себе смелости.       Романтические отношения были слишком непостоянными, и в глубине души он, возможно, боялся, что никогда не сможет пережить расставание с Кацуки, если они однажды начнут встречаться, а потом разойдутся, или... еще хуже, если он потеряет его как-то иначе.       Работа героя, в конце концов, имела свои риски.       Это – во всех отношениях – была запретная территория.       Но здесь и сейчас? То, что предлагал ему Кацуки? Возможность выпустить все те чувства, которые он давил и годами заталкивал себе в глотку? Те, в которых боялся признаться даже себе?       В конце концов, всё, что он скажет или сделает сейчас, можно будет списать потом на то, что он просто сделал то, о чем попросил его Каччан.       Он чувствовал, как Кацуки внимательно наблюдает за ним и что он в точности уловил момент, когда Изуку готов был сдаться. – Вот так, – тягучий и сладкий, как мёд, голос обволакивал его с ног до головы, лишая сил и желания бороться. – Расслабься, Зуку, и отпусти. Просто сдайся уже, и я возьму на себя всю вину. Только сегодня, будь моим, хорошо?       Изуку сейчас не мог бы перестать смотреть на него, даже если бы захотел. – Хорошо, – повторил он, за что был вознагражден удовлетворенной зубастой улыбкой.       Мозолистый палец прошелся по его губам, вынуждая их разомкнуться: Кацуки выглядел сейчас так, будто в мире не существовало ничего и никого, кроме Изуку. – Ты не пожалеешь об этом, Зуку, – обещал Кацуки, приближая к нему своё лицо.       Изуку сильно в этом сомневался, но в эту секунду он был просто не способен заставить себя волноваться об этом. В конце концов он сам сократил оставшееся расстояние, вовлекая Кацуки в следующий поцелуй…       …он помнил неудобный жесткий пол в гостиной, который ни один из них не готов был покидать – спонтанность происходящего словно служила защитой: как будто каждый понимал, что всё может прекратиться, если они остановятся на минуту и дадут себе время действительно подумать о том, что они делают – по крайней мере это было тем, что чувствовал сам Изуку. Кацуки, казалось, был ничем не лучше, прижимаясь к нему теснее, чем он мог себе представить, сжимая его пальцами с такой силой, что на коже неизменно должны были остаться синяки, впиваясь в него губами и зубами, оставляя засосы и укусы везде, где он только мог дотянуться – и при этом продолжая лихорадочно шептать слова, которые вторгались в мысли Изуку и оседали в них, не позволяя сосредоточиться на собственных сомнениях. – Только ты и я, Деку, – требовательно сказал ему Кацуки в какой-то момент, когда его пальцы – почему-то уже покрытые вязкой, холодной смазкой – были погружены в Изуку, растягивая и двигаясь в нем так, как он прежде не мог и представить. – Не смей даже думать о чем-то, кроме меня.       Изуку никогда даже не касался себя подобным образом, и ощущения были непривычными, даже немного болезненными, и Кацуки явно не был намерен давать ему время прийти в себя. Он почувствовал легкую панику, когда головка члена прижалась к его отверстию. – Расслабься. Ты привыкнешь, – пообещал Кацуки, массируя пальцами кожу на его бедрах.       Что бы Изуку ни собирался сказать, Кацуки заставил его замолчать поцелуем, прежде чем протолкнуться внутрь…       …Их первый раз был слишком быстрым, слишком торопливым, слишком… коротким. Боли было гораздо меньше, чем он мог ожидать, но приятная истома и удовольствие, пропитавшее всё его тело – вот что по-настоящему оставило бескостным на полу. К его удивлению, Кацуки казался ничем не лучше: Изуку читал в его глазах то же ошеломление, которое чувствовал сам – словно Каччан, как и он сам, не верил до конца, что всё это происходит.       Кацуки моргнул, и растерянность в его глазах сменилась новой решимостью. – Этого недостаточно, – сипло произнес он. – Никогда не будет достаточно, – куда тише, так что Изуку даже не был уверен, расслышал ли он правильно.       В тот момент ему не хотелось думать об этом. Оба едва успели прийти немного в себя, прежде чем вновь потянуться друг к другу. Изуку не помнил, каким образом они в итоге переместились в его спальню, зато прекрасно помнил момент, когда его толкнули на спину, в то время как руки Каччана уже гладили и ласкали его между ног. Изуку практически заскулил, когда его ноги оказались на широких плечах и он почувствовал на себе этот влажный горячий рот – ему не потребовалось много времени, чтобы вновь стать твердым и готовым продолжать.       На этот раз Кацуки забрался на него, располагая колени по обе стороны от его бедер. – Только ты и я, – повторил Кацуки сказанное ранее, словно это было каким-то заклинанием. – Ты и я, – эхом отозвался Изуку.       Красные глаза ни на секунду не покидали его, когда Кацуки начал опускаться, медленно погружая в себя Изуку. Вскоре пальцы Изуку уже крепко сжимали его талию, поднимая и опуская вниз, помогая двигаться в устойчивом равномерном темпе. Зеленые глаза cкользили по обнаженному телу, по покрасневшему лицу, по взмокшим волосам. Вокруг царил полумрак – комната была освещена только мягким, желтым светом из гостиной, который лился из-за приоткрытой двери.       Сейчас, немного придя в себя, он мог позволить себе полюбоваться. Волосы Кацуки при таком ракурсе казались золотистыми, покрытое мелкими бусинками пота тело – пришедшим прямиком из тех фантазий, которые вот уже какое время сводили Изуку с ума, а выражение его лица, наполовину скрытого в тени, чем-то, что должно было вызывать привыкание. Он не мог не думать о том, что хотел бы быть единственным, кто когда-либо сможет видеть всё это.       Каччан просто был… невероятным. Всем, о чем он когда-либо мог мечтать. Всегда недостижимым. – Вот так, – задыхаясь, произнес вдруг Кацуки, заставляя Изуку вспыхнуть. – Продолжай смотреть на меня так. И не прекращай двигаться, – приказал он, и Изуку подчинился: он слегка сместился, чтобы теперь более устойчиво упираться пятками в матрас, на этот раз вонзаясь в любовника под новым углом.       Сам Кацуки никогда не прекращал смотреть на него, ни на секунду не отводя глаза, которые казались почти черными в полумраке комнаты.       ...В какой-то момент Изуку окончательно потерял счет времени – весь мир сузился до Кацуки и их тел, которые соединялись друг с другом тем или иным способом: всё остальное потеряло значение. Изуку перестал контролировать собственный язык, перестал сдерживать слова, которые так просто рвались из его рта, осыпая Кацуки признаниями, которые так долго держал в себе – особенно когда Каччан впитывал каждое слово, которое срывалось с его губ: Изуку буквально видел, слышал и чувствовал, как его слова заставляют партнера вздрагивать, сжиматься, краснеть или стонать громче.       Однако в конце концов даже их сумасшедшая выносливость подошла к концу, и даже тогда ни он, ни Кацуки не сделали попыток отстраниться: они так и заснули, в тесном переплетении конечностей, крепко прижимаясь друг к другу.       За всё время, пока они были вместе, Изуку так и не вспомнил о телефоне, который принес с собой в гостиную, когда вышел встречать Кацуки.