Гипердрайв на краснолириумной тяге

Небо с самого рассвета было ясным. Кор запрокинул голову, всматриваясь в крошечный треугольник света меж загородившими выход массивными плитами. Высоко, рукой не дотянуться. У его ног солнечный блик уже добрался до полуденной отметки — Кор оставлял засечки на земле, чтобы хоть как-то следить за временем. Это был его третий день в каменном мешке — и последние три глотка воды. Кор отбросил пустую флягу, глубоко вдохнул, сосредотачиваясь. Вытянул руку, поймав в ладонь золотое пятнышко света. Это же так легко, говорила ведьма; ты, глупый щенок, ведь вокруг тебя Тень, и в тебе Тень, а все остальное — лишь дурь в твоей дурной голове. У ведьмы были острые уши и острый язык, и багряно-алые узоры на иссушенном лице. Полгода назад Кор пришел к ней сам, по следу из темных слухов и кровавых потрохов. Тирашан, древний лес, полный застарелой злобы, смотрел на него сотнями разномастных глаз, скалился, словно изголодавшийся зверь. Цеплялся ветвистыми когтями, раздирая кожу, прорастал во снах, черных, как сама бездна. Кор брел наугад, избегая проторенных троп; от тех тянуло силой, старой и жадной до крови, ступивший на такую тропу едва ли вернулся бы живым. Тебе повезло, говорила ведьма, вплетая в волосы птичьи кости; повезло, что ты обошел стороной земли моих сородичей. Забытые боги требуют жертвы, предсмертного крика и мягкой плоти, и твое сердце славно смотрелось бы на их алтаре. Кору, уроженцу южного Орлея, не были интересны дикие поверья и дикие племена, но ведьма знала тайны перевоплощения; она оборачивалась черным, как смоль, вороном, рыбой и ядовитой змеей, огромным медведем с седой шкурой. Даже Тирашан, казалось, смирял перед ней свою вековую злость. Кор бросал куски оленьего мяса пришедшему к костру матерому волку со шрамом во всю морду, и у волка были ее глаза, пронзительные, холодные и насмешливые. Ведьма спросила, зачем ему эти знания, и Кор ответил честно: он хотел жить. В своих землях он был отступником, не вернувшимся в Круг, и такие, как он, были слишком не по душе новой Верховной Жрице. Вроде бы, до наречения ее звали мадам де Фер. Кор вспоминал Круг неохотно: полутемные коридоры, взгляды исподтишка и разговоры вполголоса. У него была крыша над головой и кусок хлеба, и храмовники там не были жестокими, не как в Дартмунде или Белом Шпиле, но в последние годы многое изменилось. Казалось, любое неосторожное слово могло вызвать пожар; все смотрели косо, словно пытаясь вызнать: с кем ты будешь? с нами? с ними? Солнечное пятно скрылось за набежавшими облаками. Кор облизнул пересохшие губы. Раскрыл ладонь — ну же, это должно быть так просто… Пальцы кольнуло, остро, больно. Кожа лопнула, фаланги отошли друг от друга, изменяясь прямо в воздухе: хрящи и плоть обрастали хитином, из темно-матовых комков пробивались прозрачные крылья и тонкие лапки. Вслед за пальцами на части раздробилась ладонь, заполняя воздух низким гулом ядовитых шершней, затем отделилось запястье, и выше, выше, до локтя… Задохнувшись, Кор прервал чары. — Проклятье. Рука, вернувшаяся в свой обычный облик, заметно дрожала. Кор сжал ладонь в кулак до белизны в костяшках, закусил губу. Проклятье. Магия роя не давалась ему. Он научился обращаться зверем: медведем, собакой и лисой; и птицей, таким же встрепанным смоляным вороном, как и сама ведьма. Первые месяцы были мутными и безжалостными: из его кожи клочьями пробивалась колючая шерсть, Кор часами валялся на земле, скулил и выл, захлебываясь болью и страхом, ощущая, как выворачиваются коленные суставы. Просыпался по ночам, с мясом выдергивая из плечей проросшие маховые перья. Ведьма лишь хмыкала. Швыряла ему полуобглоданные кости, Кор уже человеком набрасывался на них, грыз жадно, как изголодавшийся пес. Мир виделся ему иным, полный шорохов и манящих за собой запахов, разделенный и блеклый. Прошло несколько недель, прежде чем он вспомнил, как это: видеть цвета. Прошло несколько месяцев, прежде чем он вновь начал говорить. Это лишь начало, сказала ему потом ведьма. Кор стоял рядом, смотрел, как она неторопливо раскладывала по доске птичьи потроха. Даже ты, дурной щенок, можешь стать кем угодно и чем угодно, если поймешь мои слова. Она сказала: нет ничего целого. — Нет ничего целого, — пробормотал Кор, усилием воли разжимая ладонь. — Все крупное создано из мелкого, и еще мельче, и еще, пока ты не дойдешь туда, где все является всем. Пока ты не заглянешь в глаза Даэрнталу. За последние три дня он повторял это себе так часто, что слова стали сливаться в бессмысленную чушь. Не то чтобы они прежде что-то значили, конечно. Даэрнтал был эльфийским богом. Одним из тех самых Забытых; наверное, в его честь и были вычерчены багряные узоры на лице ведьмы. Кор спросил о нем лишь раз, отдавая дань вежливости. В богов он не верил уже давно, ни в одного из них. Мои сородичи помнят древние имена, сказала ему ведьма той ночью, когда они вернулись с охоты. Гельдауран, Даэрнтал, Анарис, они приносят им в дар сердца шемлен, освящают их алтари кровью врагов. Но они не помнят, что такое Даэрнтал. Я ушла от них, сказала ведьма, потому что мои сородичи не мудрее твоих. Солнечный луч подобрался к следующей отметке. Кор вытянул руку снова, закусил губу. Он знал: у него было мало времени. Без воды ему не протянуть и пары дней. Но ни птица, ни зверь не смогут пролезть в крошечную щель высоко меж каменными плитами; если он не сможет обратиться роем, ему конец. Но как заставить себя не думать? Как перебороть этот проклятый страх, что он, Кор, перестанет существовать, когда вместо одного их станет множество? Как он вообще сумеет сохранить хоть какое-то подобие разума? Как он сумеет удержать шершней вместе — ведь чтобы вернуться в свой облик и не остаться безногим калекой, ему потребуется весь рой. Перед тем, как впервые обратиться вороном, Кор неделями наблюдал за ними. Он выучил, как они взлетают, как едят, как охотятся. Он разрезал мертвым воронам грудь, раскрывал ребра, изучая их тела. Разобрал их крылья на части, от фаланги до плечевой кости, от маховых перьев до мягкого пуха на животе, примеряясь и запоминая. Если не понимать, как все работает, то не выйдет ничего путного. Ворон был прост и понятен, пусть у него и были крылья вместо рук и клюв вместо рта. Но рой?.. Плевать, подумал Кор. С силой сжал и разжал пальцы. У него должно получиться. Надо просто попробовать еще раз. Еще раз. Еще раз. Еще…

***

Темное облако выскользнуло из-под нависающего лесного полога, ширясь и заполняя воздух угрожающим гудением. Опустилось на опушке у небольшого кострища, сбилось в плотную кучу, вытянулось — в четыре конечности, в неровные волосы до плеч, в человеческую фигуру. Кор, шатаясь, поднялся на ноги. Провел ладонью по лицу, ощущая под пальцами липкую теплую влагу. — Славная была охота? Ведьма смотрела на него, с любопытством склонив голову набок. — Я был голоден, — сипло сказал Кор. Голос звучал странно, словно в груди все еще гудели сотни шершневых крыльев. — Ты… ты завалила вход. — Иначе ты бы никогда не обернулся. — Я чуть не сдох там, — сказал Кор. Сказал почти без злости, ровно. — Я всерьез думал о том, чтобы сожрать собственную руку. Знаешь, обратить ее в рой и потом обратно, подальше от тела. Думаю, у меня бы получилось. Ведьма сухо хмыкнула. Отвернулась, зачерпнула горсть пепла, раскрыла ладонь, глядя, как темную пыль сдувает ветер. Багряный узор на ее лице казалось, проступил сильнее, набух и пропитался кровью, как свежий шрам. — Когда Народ был еще юн, наши боги дали нам законы. Форму нельзя исказить, неживое нельзя обратить живым. Но Тень уходит глубоко, шем, и там, в ее глубине, нет законов. Там живут другие боги; там, где все является всем, живое и неживое, время и пространство. Где и существование, и разум — лишь плод твоего воображения. Мы помним их имена: Гельдауран, Даэрнтал, Анарис. — Я не сновидец, — сказал Кор. — Даже если это правда, мне туда не пройти. — Сейчас — нет. Но Волк уже взял след, и мир услышал его волю. Может быть, у тебя будет несколько мгновений свободы перед смертью. Может быть, ты успеешь. Кор промолчал, сморгнул и отрешенно потер ладони. Мысли все еще текли тяжело и непривычно: рой разбирал лишь образы, обрывистые и короткие; друг или враг, охотник или добыча. Руки чесались — он хотел думать, что тому виной засохшая кровь, а не сотни копошащихся под кожей крошечных лапок. Кровь можно было смыть. Ведьма насмешливо встряхнула головой, темные волосы разлетелись по ее обнаженным плечам. — Я голодна, — сказала она. — Пойдем, щенок, я видела олений след у южного водопоя.