Гипердрайв на краснолириумной тяге

      — Здесь, — сказала Синтия.       Песок под ногами едва слышно шелестел при каждом шаге, но здесь даже шорох казался глубже. Можно было зачерпнуть выцветшую пустошь в горсть, подбросить в загустевший воздух — и песчинки замерли бы, застыли, так и не коснувшись земли.       Здесь, под выжженной пустыней Западного предела, лежали жилы лириума. Здесь спала давным-давно пролитая кровь, и сейчас — с кровью рабов, которых привели с собой отряды венатори — пробуждалась заново. Перешагнуть в сны было легко; Завеса и прежде уступала крови, а теперь она была изорвана в клочья.       Никогда прежде кровь не позволяла зайти так далеко.       Марий — ученик, из тех, что в достаточной мере были верны и дерзки — вел жертву. Эльфийка шла медленно; она не была магом, что мог бы черпать сырую силу из проливающейся на пески Тени, а засушливые пустоши не щадили никого. Теперь это было уже неважно. Рабыня послужила им хорошо в прежних ритуалах; этот станет для нее последним.       Раньше пришлось бы принести в жертву десяток, чтобы зайти так глубоко. Выплеск магии был бы столь велик, что нигде не остался бы незамеченным. Сейчас, когда Бреши рвали Завесу на части в каждом уголке Тедаса, кому было дело? Старший вел людей в Арборскую глушь. Маги из венатори едва могли следовать за ним: сырой красный лириум убивал их даже без нужды в прикосновении. Все, кто остался, только ждали подачек, что принесут с собой победители, или надеялись отыскать в заброшенных руинах тайны, что выторговали бы им благосклонность нового бога.       Синтия едва ли сумела бы вспомнить всех богов, о которых говорили трактаты разных народов; те менялись так часто, что растеряли со временем и значение, и истинность. Корифей отличался от них в лучшую сторону тем, что не был богом, хоть и планировал назваться так в конце концов. Должно быть, древний магистр Тишины еще столетия назад понял, что боги не нужны тому, кому хватит ума или силы занять их место; недаром Эншаннар говорил, что не может противиться зову Корифея, как не может противиться вода течению.       Синтия легла на песок; тот оказался жестким, царапающимся, словно давний Мор выел из него прежнюю мягкость земли. Ничего. Он станет мягким, когда в него прольется кровь; он впитает ее, как когда-то впитал скверну и тьму, протянет нить силы от лириума под ними до распахнутого неба над.       Марий опустился на колени рядом. В его руках был кинжал — простой, без ритуальной резьбы, взывающей к воле богов и духов.       — Ты готова, госпожа?       Ты готова, шепнула Тень. Одна из множества брешей была распахнута над ними — магия текла сквозь Завесу, словно ветер сквозь травы. Эншаннар ждал на той стороне, рядом, всегда рядом; его голосом говорили ожившие сны.       Страх был тоже: еще лишенный формы, только пытающийся воплотиться, медленно просачивающийся в реальность сквозь решето мироздания. Страх, гордыня, зависть, желание, они чуяли, слетались к разрыву. Вода не могла противиться течению.       — Да, — сказала Синтия. Она учила Мария силе крови и силе духа; он не ошибется.       — Найди дорогу назад, госпожа.       Марий провел лезвием по своему запястью и повернулся к рабыне. Изорванная Завеса вздрогнула, всхлипнула, зашептала десятками голосов, что вдруг обрели звук; Тень жадно прильнула ближе к сплетению магических чар — чар жертвоприношения.       Синтия потянулась к ней, не шевельнувшись — и прошла насквозь по праву крови.       Она оказалась права. Это в самом деле было легко: как разогретый нож сквозь масло.       Синтия зачерпнула пригоршню песка. Одна песчинка тянула за собой другую; она пропустила их сквозь пальцы — и те потянулись вперед, улеглись мостом толщиной в волос между вечностью и вечностью, между сном и сном. Вновь дрогнули, двинулись по незримым орбитам, словно что-то тянуло их к себе, что-то, прячущееся в пустоте.       Образ Эншаннара всегда был немного иным, чем раньше, и все же она узнала бы его всегда.       — Война пошла тебе впрок, — сказала Синтия, — ты скоро вырастешь в Древнего, если будешь поменьше торчать в пустынях.       Эншаннар блеск на клинках невычеркнутые из письма строки засмеялся. Вращающиеся по странным, неестественно асимметричным орбитам песчаные хвосты вдруг сжались в один комок — и рассыпались, превратившись в сверкающие многоугольники. Эншаннар всегда обращался человеком и никогда не становился им до конца; его образ, напоминающий рыцаря в полном доспехе, был грубо сложен из множества многоугольников, не имеющих цвета и отражающих любой цвет вокруг. В первую их встречу Синтия приняла его за Доблесть: духи этой породы часто избирали себе похожий облик.       Эншаннар последнее слово еретика, Эншаннар яд в руках властолюбивого предателя, Эншаннар ветер, треплющий флаг корабля на пути к новым землям. Эншаннар, идущий рядом с ней законами Тени — так, что ей всегда казалось, будто она идет позади.       — Боюсь, в свите нового бога уже нет свободных мест, — ответил он.       Корифей заключал сделки с духами, что могли ходить по земле в человечьем обличье, словно Завеса значила для них не больше, чем черта на земле, нарисованная палкой в руке ребенка. Адамант перемолол младших духов в Кошмара, едва оглянувшись на их изначальное предназначение. Чуть более сильные духи, те, что были определены лучше и те, что пытались сохранить собственную суть, держались в стороне, насколько могла вода держаться в стороне от течения.       Синтия взглянула туда, где прежде был горизонт — где пустыня вплавлялась в небо. Отыскала взглядом Город — всё ещё Чёрный, всё ещё манящий к себе Корифея, всё ещё недостижимый.       Им было в другую сторону.       Многоугольники, составляющие фигуру рыцаря, сложились в высокое зеркало, и Синтия прошла сквозь него — в него. Зеркало разбилось без единого звука, обволокло ее, будто жидкая сталь, вросло в нее сверкающей броней. Чешуя или перья из многоугольников, не имеющих толщины и ставших прочнее камня. На мгновение она сама стала как Эншаннар, или Эншаннар стал как она, или разница между тем и этим стерлась вовсе. Как выглядит зеркало, отраженное само в себе?       Эншаннар, первый шаг к звездному горизонту. Синтия, делающая этот шаг.       Не обязательно путешествовать по Тени пешком, если можно стать птицей, писал один из магистров древности, из тех, что первыми открывали секреты Тени. Синтия думает, что птицы, конечно, хорошо, но это — полное старьё.       Она рассыпается сверкающим множеством, как Эншаннар, и становится собой снова, как Эншаннар, на самой границе сна.       Вокруг была сырая Тень. Синтия взглянула на свои руки; чешуя, покрывшая их, колебалась, будто ее трепал невидимый ветер.       — Дальше нам была закрыта дорога, — сказал Эншаннар. Его голос звучал отовсюду, из побледневшей зеленоватой дымки, в которой растворялись уже едва различимые видения. — Прежде.       Прежде.       Прежде у них не было Брешей. Не было жил лириума прямо под ногами. Не было крови, пролившейся здесь когда-то во время Мора и пролитой заново в жертвенном ритуале. Прежде, когда они отыскали дорогу сюда, к самому краю, от Эншаннара осталось не больше тени, а Синтия не была уверена, что сумеет вспомнить собственное «я», если сделает еще хоть один шаг вперед.       В этой части Тени — в безликом полотне не-бытия, лишенном снов — не было безопасных дорог. Или вообще дорог. О нем трудно было даже помнить; она не сумела бы дойти сюда без Эншаннара, плоть-от-плоти Тени, а Эншаннар не сумел бы осознать окружающие их не-сны без человеческого разума. В тех единичных трактатах, где упоминались прорехи в самой Тени, их называли Бездной. Или Пустотой. Зависело от перевода; Синтия не была специалистом в древнем тевене, и куда больше названия ее занимало то, что…       Бесчисленное множество магов со всех краев Тедаса пытались отыскать дорогу в Золотой — или Черный — Город; безрезультатно с единственным исключением, но об этих поисках было написано довольно научных трудов, что хватило бы заполнить библиотеку Минратоса не меньше чем на треть.       Бесчисленное множество магов со всех краев Тедаса бродили по снам, пытаясь составить их карту или отыскать давно затерявшиеся во времени тайны; книг о городах, племенах, изобретениях и деяниях, что помнила теперь только Тень, хватило бы на вторую треть библиотеки Минратоса.       Бесчисленное множество магов со всех краев Тедаса…       …не написали ни единого полноценного научного труда о сущности Пустоты.       Все эти великолепные ученые, исследователи, сновидцы, магистры, отступники и дикари, среди которых наверняка встречались маги куда лучше, чем Синтия Игенна, едва упоминали о существовании Пустоты — и только. Глупо было даже предполагать, что никто из них не решился или не сумел зайти достаточно далеко в Тень, чтобы отыскать прорехи между снами, но маги, что подходили ближе к Пустоте, возвращались — и не говорили о ней ничего.       Было бы странно предполагать, что Синтия Игенна, венатори из лаэтан, сможет сделать то, что не удалось никому из пришедших сюда до нее. Когда-то давно она тщательно взвесила эту мысль и выкинула ее ко всем демонам, потому что какое вообще значение это имело? Она собиралась пройти Тень насквозь, если придется, и взглянуть на Пустоту своими глазами. У нее было примерно восемь пинт крови, Брешь над головой, жилы лириума под ногами, ее собственный человеческий разум и Эншаннар, и этого должно было хватить. Или нет.       Не то чтобы она не собиралась попытаться в любом случае.       В этой части Тени не было знакомых очертаний. Здесь не было дорог, по которым можно было бы пройти; не было воздуха, по которому можно было бы лететь; даже свет обрывался там, где растворялась в Пустоте сущность Эншаннара — он был светом, но свету не от чего было отразиться.       Синтии приходилось… прилагать огромные усилия… чтобы концентрироваться на том, что она видит.       Ей очень хотелось взглянуть на то, у чего были бы знакомые формы, на что-то, имеющее хотя бы цвет, или объем, или что-либо в целом. Эншаннар был слеп в Пустоте, он не мог даже воспринять ее, поскольку был плоть от плоти Тени — он не мог существовать там, где ее не было; смертные оставались здесь единственными наблюдателями.       Зеркальные чешуйки, вросшие в ее тело, таяли, будто снег под солнцем элувиесты. Эншаннар растворялся в Пустоте, даже питаясь от человеческой души и крови, и времени у них было немного. Синтия попыталась зачерпнуть чёрный — сверкающая чешуя сжалась в грубо сложившуюся из многоугольников руку, отталкивая чужеродное ничто — и так и не сумела; ее ладонь прошла сквозь Бездну, как сквозь воздух.       Кто-то позвал ее: кровь запела в жилах, заныла, просясь туда, где она не была облаком, сложенным из сияющих зеркальных многоугольников в черноте. Синтия попыталась вспомнить имя — и выбросила его из головы спустя мгновение.       Было трудно… даже сосредоточиться.       — Помни, — сказал Эншаннар. Его голос стал тише, словно не имеющая вязкости темнота сумела его заглушить. — Почему мы здесь…       Синтия попыталась — и попыталась снова — и — ах да.       Они были буквально в одном шаге от Бездны. Этот шаг, последний, был непреодолим, но…       — Это противоположность Тени, — шепнула она в колеблющуюся перед ней оболочку света. — Анти-Тень.       И если Тень — это сны и иллюзии, не имеющая пределов память, фантазия, какие бы названия ни давали ей; если она рождает ожившие стремления и чувства, если она несет в себе все возможные формы материального и нематериального, то ее противоположностью было бы только абсолютное ничто.       Синтия попыталась потянуться к Пустоте снова, и снова не сумела коснуться ее — между ее сущностью и обнаженной Бездной всегда оставалось нечто существенное; крохи магии, капли жизни. Микроскопическая прослойка бытия. Невозможно коснуться ничего, невозможно думать ни о чём, невозможно вообразить ничто — даже всемогущая ткань Тени не сумела этого, спрятала Бездну за непроглядной чернотой в отсутствии света.       Возможно, если вжечь в ее тело лириумное клеймо, ей хватит этого, чтобы дотянуться.       Она оглянулась в обступившую ее темноту. Кажется, прежде тут было что-то еще. Клочок сновидения? Граница?..       — Помни, — сказал дух. — Мне не за что удержаться. Ты должна вспомнить меня.       Синтия отмахнулась от его голоса: что-то другое, важное, пряталось совсем рядом. Ее образ сыпался, как «песочный замок», что бы ни значили эти слова; сверкающие чешуйки многоугольников таяли все быстрей и быстрей.       — Я не смогу защитить тебя, если ты забудешь, ты должна вспомнить меня, ты должна вспомнить иначе исчезнешь я растворюсь в тени ты исчезнешь синтия вспоминай       Она встречала что-то очень похожее. Там, где был «песок», из которого можно было делать «замки». Чем обратится ничто, если вытащить его из Тени в реальный мир? Что станет с материей, когда она соприкоснется с тем, что не должно существовать; с тем, что неспособно существовать? В материальном мире «ничто» невозможно, значит, оно должно стать материальным тоже, оно должно взаимодействовать с материей вокруг; она встречала что-то очень похожее…       Что-то вроде…       Тьма пролилась красным — и рухнула на нее, царапаясь сухими песчинками и грубой тканью, крича шелестом одежды и голосами, выжигая ей нутро звездным светом и сиянием теневых разрывов. Синтия попыталась сжать сверкающую чешую в комок, защититься от криков-песка-света, не чувствовать чужие пальцы на своей руке, не ощущать текущий по коже теплый красный, не…       — Эншаннар, — прошептала она непослушными губами, — Эншаннар, Дерзость.       Где-то рядом плеснулась магия — тяжелая, кровавая. Тень загудела, рванулась через разрывы.       Их нашли.       Отряд Инквизиции; Марий держал барьеры, но младших демонов, что он призвал, было мало — за то время, что разрывы существовали в Тедасе, с демонами научились сражаться не только храмовники. Синтия моргнула; мир плыл перед глазами, восхитительно не чёрный, режуще-яркий, оглушающий. Попыталась подняться.       Марий пустил в ход кровь, чтобы вытащить ее. Вот почему посох казался таким тяжелым и почему так хотелось пить. Песок под ней был бурым, как и рукава ее рубашки.       Тонко зазвенели магические щиты. Марий плеснул в сторону разведчиков силой — чистой, сырой, он уже не мог облечь ее в чары. Мимо свистнула стрела, свистнула и разбилась о барьер, заставив молодого венатори пошатнуться.       Впусти меня, сказал Эншаннар. Он был здесь, по ту сторону разрыва, и его голос — его стремление — ощущались ярко, как прежде. Впусти меня. Мне нужна твоя сила, чтобы остановить их.       Это был старый запрет, такой же старый, как первое волшебство на крови. Малефикар может играть с духами в их общую игру, но как только он согласится на одержимость — он проиграл.       ну же       Синтия стряхнула теплые капли с кончиков пальцев. Если когда-то ей было дело до старых запретов, то точно не сейчас.       Она вдохнула Дерзость, как лириумный свет, как дурман силы крови. Попыталась сжать собственный образ в комок — но реальность оказалась неподатливой, не соткалась послушно в сверкающую броню, в клинок из тончайшего луча; подчинилось лишь тело и магия. Поэтому она ударила посохом и магией, и еще свободной рукой, потому что пальцы оказалось можно превратить в костяные шипы и сделать их прочными, как сталь.       Потом, конечно, придется все вернуть как было. Такими шипами не перелистнуть книжные страницы и не перехватить древко посоха. Ерунда, подумала Синтия-Эншаннар, потянулась к крови закованного в глупый железный доспех эльфа и вскипятила ее примерно за четыре секунды.       Марий посмотрел на нее.       — Руку я исправлю, — сказала Синтия-Эншаннар. — Потом. Лучше уйти подальше отсюда, пока нас не хватились в лагере.       Начальник экспедиции венатори в Свистящие пустоши никогда не сумел бы призвать Дерзость. Может быть, он сумел бы заинтриговать Любопытство или Долг, но не Дерзость. Он никогда не сумел бы дать правильный ответ на вопрос, зачем они делают все это, вечно выдумывал какие-то сложности — про наследие древних, славу Империи, нового бога.       Марий, помедлив, кивнул, и внутри плеснулся сверкающий свет — единственный, который имел значение.       — Что ты нашла в Тени, госпожа? — спросил молодой ученик.       Синтия нахмурилась. Она помнила темноту. Эншаннар не помнил и этого; она потянулась к свету, пытаясь отыскать следы, но в свете не было ни капли тьмы. Не могло быть.       Зачем они вообще погрузились так глубоко в Тень?..       Ах, подумала Синтия, конечно. Потому что могли.       — Пойдем, — сказала она, позабыв ответить, и неуклюже указала еще не трансформировавшейся обратно рукой туда, куда звал поющий свет внутри. Кажется, на юго-восток. — Нам нужно сделать еще столько всего.