Бедная Ника

Моя жизнь похожа на сказку в жанре психологический триллер, где мать с отцом – одержимые демонами - алкоголиками, а я их верный питомец. И Вы не ослышались. Моя мать с семилетнего возраста держала меня на привязи. Та каморка, что должна была быть детской, а затем моим уютным убежищем от мира сего: с ободранными обоями, холодными серыми бетонными стенами, душное, давящее; там не было даже какого-либо покрытия на полу, такой же холодный мерзкий бетон, а в конце комнаты крючок прикрученный отцом к стене, цепь и ошейник на моей шее, украшенной синяками, от сильно затянуто удавки. Это моя комната, моя будка, моё проклятие. Я никогда не понимала за что так сильно ненавидела меня мать. За что била, наказывала, бросала обидные слова. Я старалась быть примерным ребёнком: с первого класса стабильная хорошистка, послушная, терпела все её выходки, все избиения, оскорбления. А она, всю мою сознательную жизнь пила. Когда-то переспала с кем-то на очередной попойке, родила пьяная дома, в ванной. Но вместо того, чтобы сделать аборт, поддалась воле случая и просто ждала. Тем более на аборт нужны были деньги, а с деньгами всегда в нашей семье было туго. Я не была инвалидом, законченной хулиганкой или алкашкой, поддавшаяся примеру матери. Старалась преуспевать во всем, но… Видимо ей этого было мало. Она ненавидела мой голос, моё тело, меня в целом. Запрещала общаться с одноклассниками, с людьми, ведь собаки не разговаривают. Так же больше всего она ненавидела мои волосы. Лет так до пяти она стригла меня на лысо, но потом я, наконец, купила себе шапку. Красивая такая, чёрная с кошачьими ушками. Длинные рыжие волосы, на тот момент уже достигшие моего пояса, я завязывала в тугой пучок и прятала их под шапкой. Это стало моим большим комплексом. С ней я, правда, походила на оборванку, но это гораздо лучше, чем ходить постоянно под «ноль». Кормили, конечно, не первоклассной едой и не всегда. Остатки, объедки и прочие помои. Не всегда можно было это с первого раза съесть, но у меня не было выбора, потому я научилась глотать еду, не разжёвывая и не чувствуя вкуса. Особенно хорошо шёл суп на картофельных очистках. Это было сродни праздничному столу, когда мама его готовила. Иногда удавалось перехватить что-то вкусное у соседки Татьяны Ивановны. Она учитель младших классов в той школе, в которую я раньше ходила, безумно любит детей, полюбила и меня. Кроме уже взрослого сына у неё никого не было, потому ухаживала за мной: кормила, стирала одежду, а иногда защищала от разъяренной матери. В один из немногих дней, когда мне удавалось снять ошейник и незаметно ускользнуть из дома, убегала к двери напротив нашей квартиры и тихо стучалась, как не странно она всегда слышала тот еле заметный стук. Открывала дверь с улыбкой и меня, до ужаса напуганную, брала за руку своей тёплой мягкой рукой, заводила в квартиру, вкусно кормила, отмывала запекшуюся кровь, лечила раны и синяки, а потом укладывала спать. А утром я возвращалась к злющей, пьяной матери. Она всегда знала, что я убегала к Татьяне Ивановне и потому каждую ночь заходила в комнату, чтобы убедиться, на месте ли я. И в такие дни, когда меня не оказывалось дома, она наказывала ремнем чуть ли не до потери пульса, каждый раз проклинала, спрашивая у кого-то, за что ей досталась такая дочь. А потом я собиралась в школу и, еле передвигая ноги от боли, с содранной от крика глоткой, измученная побоями, шла на уроки. К двенадцати я уже не могла держать слезы и обиду за свою искалеченную жизнь. Однако, большим прогрессом в наших отношениях стало то, меня больше не сажали на цепь, мол собачонка выросла уже, сама домой приходит. Когда мать в очередной раз истерила, я оговаривалась, злила её ещё больше, пыталась обидеть намного сильнее, чем она меня. Вот так через несколько ссор, её терпение лопнуло и она, как всегда, взялась за ремень, тогда силой я отбирала его у неё. Мне удавалось пару раз её ударить, так же, как она била меня когда-то, пока отец не забрал "оружие" и у меня, отдав хороший подзатыльник. В тринадцать не было уже ни сил, ни желания бороться с матерью. "Ненавидит и черт с ней, " - успокаивала я себя этой мыслью, благодаря которой совсем перестала воспринимать всерьёз крики этой женщины. Но как-то, кажется, в первых числах мая, когда мать, по традиции, уходила в беспросветные праздничные запои на пол месяца, она пришла от друзей-собутыльников просто «в дрова» раньше, чем я вернулась из школы и на пороге квартиры уже ожидала меня. Решила наказать за не помытую посуду, которую приказала вымыть ещё утром. Тогда она разбила об мою голову тарелку. По щекам текли слёзы вперемешку с кровью, и пачкали белую майку. Тогда с трудом я доползла до ванной и закрылась там. Мать яростно пыталась пробраться внутрь, что есть силы била в дверь и орала матом, но деревянная перегородка выдержала натиск, чем спасла мою жизнь. Я никак не могла успокоиться. Обида и горечь выдавливали из глаз слезы, невольно вырывались приглушённые всхлипы, раздирала жгучая боль. Хотелось умереть в тот момент, исчезнуть навсегда, раствориться в воздухе. Собрав последние силы в кулак, я встала с холодного пола. В шкафчике над зеркалом нашла пачку отцовских лезвий. Словно заворожённая холодным блеском стали от еле освещающей лампы над головой, поднесла предмет к бледной коже выше вен. Мне так надоело чувствовать боль, причинённую от кого-то другого, хотелось причинить вред самой себе, насладиться этим. Медленно провела острой частью по руке, оставляя красную дорожку, на которой со временем появлялись бурые бисеринки. Руки задрожали, и не понятно, то ли от долго тянущейся волны приходящей боли, то от удовольствия. Не помню уже о чём я думала, но мне понравилось. Каждый день я резала себя и радовалась мысли, что всё происходит лишь по моему желанию. Эти порезы лишь мои и вижу, восхищаюсь ими только я, а не кто-то другой, не мой тупой отец, и уж тем более, не моя ненавистная мать. Эта кровь не будет радовать её глаза. Живого места на моих бледных руках оставалось всё меньше и меньше. У Татьяны Ивановны на день рождения я, набравшись наглости, попросила кофту с длинными рукавами. С бинтами, конечно, проще ходить, никто и не спрашивал, что под ними. Одноклассники, учителя, люди в доме представляли из какой я семьи, но под длинными рукавами одежды, это выглядит менее заметно. А рубашка школьной формы не могла скрыть все эти шрамы. Один раз я забыла закрыть дверь в комнату. Когда я наносила очередные порезы, отец увидел, моё «увлечение». За долгие тринадцать лет, безучастный отец избил меня за это. Около двух недель я провела в кровати у Татьяны Ивановны, и все это время не могла встать на ноги, тело не слушалось, я была словно старая разбитая кукла. Татьяна носилась со мной, как наседка, охая и приводя в порядок. Но, не смотря на это "предупреждение" от отца, я продолжила причинять себе вред ещё больше. На четырнадцатилетние Татьяна Ивановна отвезла меня в магазин прикупить одежды. Она подарила мне много вещей, и с тех пор я начала носить свою любимую черную толстовку с юбкой ниже колен, а ту детскую шапку поменяла на более простую. Сын Татьяны Ивановны отдал мне свой старый кнопочный телефон. Я им была безмерно благодарна и, к большому сожалению, не могла дать что-то взамен. Каждый раз, говоря об этом Татьяне, она по-доброму махала головой, улыбалась со словами: «Брось, главное, что ты счастлива». Родители же были не рады таким подаркам, требовали всё вернуть обратно. Ревность матери сказывалась на моём теле новыми синяками, хотя сама-то ничем не баловала меня. Помню, тогда из-за того, что я отказалась отдавать вещи, мать силой сдёрнула с меня толстовку и пыталась удушить ею. За три месяца до дня рождения я хотела умереть, но тогда меня что-то заставило сопротивляться. Проснулся здравый смысл или отголоски инстинктов самосохранения. Я собрала последние силы, ударила мать ногой в живот как можно сильнее, оттолкнув её. Та отшатнулась и с трудом осталась на ногах, схватившись за стол. Глаза её загорелись явственным пожаром гнева. Я ясно их запомнила. Хватка ослабла, я хотела как можно быстрее набрать в лёгкие воздуха и бежать из этого ужаса, но... Вместо уверенного вдоха, лишь часто кашляла, не в состоянии вздохнуть. Закружилась голова, мельком я увидела, как подошла эта женщина. Я надеялась изо всех сил, что она поможет мне, вызовет скорую. Но последнее, что я увидела, взмах руки…

***

Я проснулась в больничной палате, освещенной ярким солнечным светом. Попыталась немного двинуться с места. Жутко затекла спина и немного болела голова. Я напрягла буквально все мышцы, чтобы встать. Тело пронзила резкая сильная боль, будто лишь сейчас почувствовала, что лежала на иглах. С большим усилием мне удалось немного приподняться на локтях, но тут же была прижата обратно тонкими жилистыми руками Татьяны Ивановны, которая неожиданно появилась в комнате. Из-за волны новой боли, растёкшейся по телу, и неожиданности с губ вырвался хриплый тихий стон. Я увидела измученное лицо женщины: красные опухшие глаза смотрели на меня с жалостью, губы дергались в кривой улыбке и тихо причитали, будто успокаивая: "Тише, девочка моя, тише, солнышко, ты в больнице, все хорошо, успокойся милая". Я лежала и не могла ничего ответить, в моей голове не было осознания происходящего, не было даже мыслей, лишь шум, будто я нахожусь под водой и речь любого была для меня неразборчивой. – Твоя мать просто монстр! И… Зимой… Мороз… Ночь февраля! Выкинуть ребёнка без сознания, на помойку! Как! Как... - Как псину, - тихо подсказала я, когда немного пришла в чувства. - Милая, не волнуйся, я больше никогда-никогда не отдам тебя этой женщине! Моему терпению пришёл конец! - громко заявляла старушка, сильно прижимая меня к постели, - тем более... - она замялась. Я увидела, как её глаза повлажнели. - Тем более, что? – абсолютно безразличным тоном спросила я. - Т-тем... Более... - она сглотнула, будто проглотила огромный ком, её глаза нервно из стороны в сторону обследовали невзрачный пол. Я уже готовилась к худшему, но интерес просто распирал и заставлял давиться истеричными вопросами: "Что со мной? Я умру?! Когда это случится?" и так далее. Татьяна Ивановна ослабила хватку и села на стул рядом с кроватью, - тебе сейчас нельзя волноваться, Вероника, - вот так просто она перевела тему после долгой паузы. - Почему мне нельзя волноваться? Что со мной произошло? – требовательно спросила я, пытаясь снова приподняться. Женщина нервно заёрзала на стуле, потирая руки. - Ты болеешь, милая, - неубедительно ответила она. - И это всё?! - Я... Я прошу тебя, ляг спокойно, тебе нужен покой, - всё тише и тише лепетала она, - дело в том, что... Твоя мама сломала тебе пару рёбер, потому врачи сказали не делать резких движений, всё срастётся, не беспокойся… Т-точно всё пройдёт, - нервно говорила женщина, отводя взгляд, больше пытаясь успокоить себя. - О! Классно! Через неделю меня выпишут и… Я могу пожить у вас? Пожалуйста, я умею хорошо убираться, посуду мыть, буду хорошо учиться, помогать вам после школы! - с восторгом мечтательно тараторила я, размахивая руками, превозмогая боль. Но Татьяна Ивановна не разделяла моего счастья. Заметив это, я тут же остановилась, вопросительно уставившись на неё. - Что-то не так, Татьяна... - Вероника! - тут же перебила она, повысив тон, чем сильно напугала меня. Ещё никогда Татьяна Ивановна не повышала голос при разговоре со мной. - Тебя не выпишут из больницы через неделю. Ты должна ещё около двух месяцев быть под надзором врачей! В мгновение от её слов, по моему телу прошёл электрический разряд. - К-как два? - чуть ли не задыхаясь, спросила я. Женщина осторожно взялась рукой за моё плечо, будто это должно было успокоить меня. Я заметила, что стала дышать чуть чаще, словно лёгкие становились свинцовыми. В палате резко сгустился воздух, что не на шутку пугало. Сердце стучало в бешеном темпе. Татьяна Ивановна вскочила с места, хотела было позвать врача, но я вцепилась в её руку железной хваткой. - Прошу стойте! - набрав в лёгкие больше воздуха, крикнула я, - всё в порядке, просто... Скажите, что со мной? - почти прошептала, смотря на неё как можно жалобнее сквозь мокрую пелену, постепенно закрывающую глаза. - Ника... - губы Татьяны Ивановны задрожали, - ты перенесла приступ астмы и врачи не знают, был ли он единичный или это случится ещё раз, но... Видимо, всё повторяется, - Татьяна Ивановна достала из кармана бордовый платок и вытерла скопившуюся влагу в своих глазах, приговаривая: "горе, горе-то какое". Эти слова вонзились в меня, будто стрелы с нервнопаралитическим ядом. Я сидела в шоке, не в состоянии отвести взгляда от плачущей женщины. Казалось, ничего уже не может привести меня в чувства.

***

Около четырёх часов, Татьяна Ивановна ушла, ссылаясь на то, что её ждут дела, но она обещала вернуться завтра и подольше посидеть со мной. Шли зимние каникулы, у школьников и учителей были выходные. И по её словам, она все равно сидела дома, потому могла приходить ко мне чаще и оставаться дольше. После её ухода в тот день, как только захлопнулась дверь палаты я свернулась клубком, не обращая внимания на дикую боль сломанных рёбер, накрылась одеялом с головой, а потом набрав полной грудью горячий воздух расплакалась, но так тихо, чтобы за пределами одеяла не услышал никто. "Так ты меня благодаришь?" - задала я мысленно вопрос матери и, тут же почувствовала сильную раздирающую боль в груди от встречной мысли, что я никогда не задам его ей. Не стану больше говорить с ней, никогда не вернусь в это адское прошлое. Тогда, я не спала всю ночь, пересматривая воспоминания, не зная как жить дальше. Так дни летели одни за другими. Воспоминания о них остались туманными. Диагноз подтвердился, потому единственное, что посоветовал мне врач это дальше жить с этой головной болью. Больницы я невзлюбила всеми фибрами души, блеклые стены уже казались мне тошнотворными и потому часто спала в палате, чтобы точно не вывернуло моим постоянно пустым желудком. За закрытыми глазами не видно реальности. Пребывая в больнице наедине со своими мыслями, я потеряла совсем вкус к жизни, как и к еде. Иногда меня выворачивало от вида даже домашней еды Татьяны Ивановны, я никак не могла понять, то ли так на меня действовала суровая больничная аура, то ли частые приступы. Лечение добавило в себя антидепрессанты, которые мне казались бесполезными и отправлялись в мусорную корзину. Но большим плюсом было лишь то, что отчасти научилась подавлять приступы без помощи врачей или лекарств. Я себя чувствовала при этом какой-то супергероиней из комиксов, борющейся на благо человечества с астматическими приступами. Иногда об этом я рассказывала Татьяне Ивановне, на что она весело смеялась и гладила меня по голове.