Жена на никого

• ────── ❀ ────── •

      Шимура Хитоми. Девичьи имя и фамилию она практически забыла, так редко ту вспоминали. За прошедшие годы матушка Аюми буквально срослась с фамилией мужа и больше не видела себя никем другим. Когда давние знакомые, которых она исключительно редко встречала где-нибудь в столице, окликали её по старому имени, госпожа никогда не отзывалась, будто после брака с господином Шимура она стала другим человеком. Впрочем, что она некогда принадлежала к другому семейству, Хитоми забыла ещё до замужества: когда она переехала, нет, скорее сбежала от провинциальной жизни в деревушке на малонаселённом севере в старую столицу, будущая госпожа Шимура ещё даже не перешла в старшие классы.       До своих тринадцати лет она никогда не оставалась одна, не уезжала дальше продовольственного магазинчика на конце главной улицы, да и не слышала ничего о жизни в крупном городе, кроме того, что говорили в печати или телепередачах; мир за пределами их пузырька, ограниченного со всех сторон лесом, ей был совершенно не знаком.       Поменялось всё, когда их небольшое селение посетила столичная дама, напоминающая красотой скорее божество, чем человека: блестящие волосы, доходившие почти до колен, белоснежная, как январский снег кожа, идеальное, напоминавшее луну круглое лицо; походка была мягкой поступью, едва уловимой за длинным кимоно, отчего казалось, она не ходила, а, будто и правда как небожительница, парила над землёй. И стоило спустившемуся с неба великолепию пройтись по главной улице, жизнь замирала, а все взоры обращались ей вслед.       На север со знаменитыми источниками богоподобная дама приехала на недолгие пару недель. Там они и встретились впервые с Хитоми, которую приставили для заботы о благополучии важной особы. Девчушка с руками, стёртыми от работы, но с изящным лицом, в котором явно прослеживались благородные черты, сразу приглянулась столичанке и, недолго раздумывая, она предложила взять Хитоми под своё крыло. Семья не приняла щедрое предложение, но будущую Шимура это не остановило. Хитоми, чувствовавшая, что ей уготовано больше, чем надраивание полов в купальнях, сама уехала, не сказав ни слова, вместе с впоследствии своей наставницей. Позже дом, находившийся во владении дамы, по всем правилам оповестил семью новой подопечной, подкрепляя слова подобающей компенсацией, а позже, так и не получив ответных возражений, принялся за воспитание оной.       Хитоми, получившая вместе с новым домом и новое имя, приступила к обучению искусству позднее положенного, многие за спиной даже называли ту старухой в её тринадцать. Также северное наречие, которое, конечно, со временем совсем пропало, поначалу сильно отличало её на фоне других девушек, говоривших на своего рода диалекте, распространённом именно в их районе. Да и незаурядная внешность могла вызвать даже зависть, из-за чего становилась поводом для козней. Но и это не стало помехой: не прошло и трёх недель, как бывшие обидчицы стали либо дружить с новенькой, забыв и про возраст, и про странноватый северный говор, либо начали побаиваться её.       Что касалось самого обучения: игра на музыкальных инструментах, чайная церемония, поэзия, этикет, танцы и прочее — Хитоми быстро всё усваивала, не затрачивая, казалось, при этом особых усилий. Нет, она не была выдающимся талантом, чтобы все восхищались, к примеру, её игрой на сямисэне, но умения девушки были достаточно хороши, чтобы вскоре — через несколько лет — обучение считалось оконченным, и она выпустилась вместе со своими ровесницами. А когда Хитоми ещё и стала принимать участие в развлекательных вечерах, она окончательно подтвердила, что находилась на правильном месте.       Как было сказано ранее, искусство в его буквальном проявлении не было сильной стороной Хитоми, но она обладала куда более ценным качеством, чем многие в её окружении — умением вести беседу. А потому на особенно важные мероприятия звали именно её, если нужно было расположить зажатого или со сложным характером гостя или, к примеру, склонить на свою сторону человека влиятельного круга. Да и посетители, однажды с ней столкнувшись и проникнувшись атмосферой, что девушка наколдовывала, сами искали с ней новых встреч. Так что уже после первой недели расписание Хитоми заполнилось на месяцы вперёд, а дом с её присутствием начал снова процветать.       Ностальгичное настроение быстро улетучилось, когда матушка посмотрела на часы. Даже после нескольких предупреждений, эта неблагодарная чертовка так и продолжила сидеть, запершись в ванной комнате. Одно спасало — она, матушка, предусмотрительно начала сборы на пару часов раньше.       — Аюми, сколько можно там сидеть? — сердито крикнула госпожа Шимура закрытой двери. — Мы ещё и с половиной подготовки не управились, а ты всё никак не закончишь! Так мы точно опоздаем на церемонию!       Ответ был ожидаем: «сейчас», а затем ничего — тишина и всё та же запертая дверь.       «Вот откуда в ней эта дурная кровь?» — всегда удивлялась госпожа. Симпатичное лицо, хоть и подпорченное грубоватым подбородком, не идеально, но неплохо сложенная фигура, какие-никакие таланты у Аюми были — тут гены сыграли свою роль, но откуда же тогда всё остальное «приданное»? От кого дочь унаследовала этот ослиный нрав, переходящую всякую черту глупость, не говоря о безрассудстве и дерзости? Нет, это было точно не от неё, не от матушки.       Госпожа вздохнула, набираясь терпения, и выдала несколько указаний четырём помощницам, что она специально отобрала для события — нужно быть готовой ко всему, когда дочь выйдет из ванной и не терять ни минуты, если что-то пойдёт наперекосяк. Проинструктировав остальных, госпожа ещё раз оглядела белое кимоно ручной работы: вышивка из драгоценных нитей, на выделку которой затратили несколько месяцев, переливалась в солнечных лучах, шёлк, даже просто вися на вешалке, струился блестящими волнами, уходя в лёгкий оттенок шампанского — цвет подобрали с учётом погоды на день, чтобы и на выходе, и в здании невеста предстала в самом выгодном свете. Даже просто смотреть на это великолепие было всё равно, что любоваться картиной — одно удовольствие. И вот так разглядывая узор на ткани, матушка убеждалась всё больше: она сделала верный выбор. Впрочем, как и всегда.       Несколько мастерских, бывших в контакте с госпожой со времён её юности, предложили свои безвозмездные услуги, а некоторые готовы были и сами доплатить, чтобы Аюми вышла именно в их изделии. Одно упоминание, что будущая жена Учиха выйдет в кимоно, сделанном в их студии, должно было окупить любые хлопоты. Любой каприз, наимельчайшая неточность — всё исправлялось в кратчайшие сроки, чтобы угодить пожеланиям невесты или на крайний случай её родительнице. На выбор были предоставлены несколько изделий от разных мастеров — все они лежали как резерв, в случае какой неприятности. И всё же финальный выбор мастера по изготовлению сиромуку пал на того, кто был ближе всех к дому искусств, нынешним покровителем которого неофициально считалась госпожа.       Аюми выскользнула из-за двери. Если бы не чуткий слух матушки, она бы и не заметила как дочь вышла. Помощницы, к примеру, этого не поняли, пока госпожа не обратилась к Аюми:       — Ты заставила всех ждать, — матушка кивнула ближайшей сподручной, чтобы та поднесла шпильки для волос, и девушка, стоявшая как ждавший команды робот, вздрогнула, ожив, и подкатила к невесте. За ней уже включились в процесс и остальные, наконец-то расшевелив сонные головы — сама причёска не доделается, а эта бесстыжая ещё и сбежала наполовину неготовая. «Ничего-ничего, и не такое случалось; и за меньший срок управлялись».       Аюми меленько шагнула в сторону пуфика перед зеркалом, помощницы, продолжая сборы на ходу, последовали за ней, но матушка, как ястреб, метнула хищный взгляд на дочь, и она сразу остановилась, заставляя и остальных застыть:       — Мне очень жаль, — стоя прямо перед госпожой, склонилась бесстыжая, вырываясь из цепких рук отвечающей за волосы помощницы. Извинительный поклон Аюми был много ниже, чем того требовала ситуация, и от такой вежливости другим из свиты стало не по себе: они, смутившись, переглянулись и с заминкой тоже поклонились.       После стольких лет наблюдений за стыдящими семью выходками недовольство к дочери внутри матушки приобрело форму злого презрения. Ей не хотелось даже видеть эту бессовестную девку, и было бы действительно лучше, если бы она осталась сидеть запертой, а на её место поставили бы какую-нибудь куклу, ведь, видят Боги, тряпичная поделка справилась бы с обязанностями и то лучше. Но ничего не попишешь — надо работать с тем, что имеешь; как говорят, свою голову не приставишь.       Матушка ещё раз оглядела дочь: и вот была Аюми какая-то вся неказистая. Ни изящества, ни выделки — будто всё то, что родители вкладывали в неё, засасывало в зыбучих песках бестолковости. И госпоже стало так противно от этого паясничества перед собой, что захотелось так и сказать в лицо дочери: «позорище».       — Думаешь только о себе, — матушка снова обдала недовольством Аюми, и дочь ещё раз извинительно поклонилась. Только вот стыда в этих движениях для госпожи было маловато.       — Мне очень жаль, — прозвучало в этот раз почти искренне, сквозь зубы, но по крайней мере без ноток сарказма.       Тишина ещё какое-то время висела в комнате; госпожа хотела ещё немного посмотреть на, хоть и наигранное, но извинение, проникнуться моментом, но времени на подобное не было. Поэтому, когда матушка почувствовала себя хотя бы немного удовлетворённой, она великодушно простила дочь и даже разрешила ей сесть рядом с собой.       Пока помощницы порхали над Аюми, госпожа наблюдала за приготовлениями, контролируя процесс и подмечая несовершенства в образе. Она то тут, то там, наставляла и поправляла по мелочи. К примеру, одна острая шпилька всё не хотела держать эти ужасные тяжёлые волосы, и матушка, случайно поцарапав Аюми, вставила аксессуар на нужное место. Или локон недостаточно натянули, чтобы причёска уложилась как надо, и тогда госпожа пришла на помощь и без лишних пиететов дёрнула за волосы. Дочь, как ни странно не жаловалась, не хныкала, не вставляла комментарии, не закатывала глаза и даже уже не фыркала, как это было буквально час назад — она просто молча, чуть потупившись, сидела и кивала, иногда поворачивалась, вставала и снова садилась, если так того просили.       Что-то было не так. Голос, интонации, поведение — всё отличалось от привычного. Матушка даже назвала бы дочь самым неподходящим той по характеру определением — покладистая. А ведь Аюми такой никогда не была, пока не приструнишь.       Эти резкие изменения, от которых можно ожидать что угодно, были не к добру. Особенно, когда дочери вот-вот предстоял выход на публику, где любые ошибки сразу подхватят камеры. Нет, она должна была разобраться с этим сейчас, понять, что задумала дочь. Их семья и так была под лупой, и любая оплошность, что любым другим с лёгкостью простили бы, им поставят в укор. Кроме того, выход Аюми был вопросом чести для матушки: манеры, церемонии, правила — это было то, чем она жила и дышала много лет. И что о ней потом скажут в её кругах, если дочь опростоволосится на какой-то ерунде?       В несколько рук отточенными движениями они быстро расправились с волосами, одеждой, макияжем. И когда показалось, всё уже было готово, госпожа подметила важную деталь — нужна была дополнительная лента для подвязки оби. Конечно, в комнате, как и во всем здании найти подобную было нельзя, поэтому, следуя особым наставлениям, самую юную из помощниц отправили в мастерскую, что находилась на другом конце города. Чуть позже другой девушке дали не менее важное задание, что могло занять около часа — перепроверить подарки для гостей. А там и для других, более зрелых дам, нашлись поручения. Так потихоньку все помощницы рассредоточились по зданию, прочь из комнаты, и матушка с дочерью остались одни.       — Хоть бы в зеркало посмотрелась, — с укором бросила госпожа, понимая, что невеста не удостоила даже толикой внимания старания собственной матушки.       После замечания Аюми перевела безразличный взгляд на зеркало, устало оглядела себя и чуть качнула головой — да, всё прекрасно, но её это не волнует — и потянулась к графину с водой. Длинные рукава великолепного кимоно — то, что не учла дочь и одним неаккуратным движением почти смахнула бокал со столика у зеркала на себя, таким образом своими же кривыми руками чуть не положив конец всей подготовке.       И как не думать, что Аюми всё это делала нарочно? Матушка вовремя вскочила, перехватила бокал и зло отдёрнула дочь в сторону, прикрикнув. Саботаж должен был закончиться здесь и сейчас. Матушка усадила Аюми, держа ту как игрушку обеими руками, обратно на пуф, приказав больше не шевелиться, и взяла чёрную лакированную сумочку, где она хранила запасы на самый крайний случай.       — Выпей, — приказала госпожа, после того, как достала упаковку и сыпанула сразу три таблетки на ладонь Аюми, — максимальная доза, когда ещё соображаешь, но уже не беспокоишься.       — Что это? — дочь подняла удивлённый взгляд своих овечьих — ни с кем другим кроме как с парнокопытным и не сравнишь эту бестолковость — глаз, искренне не понимая, что ей предлагали.       — Гарантия, что церемония пройдёт без происшествий, — матушка вздохнула, почти насильно впихивая таблетки и стакан воды Аюми, которая конечно же ещё и сопротивлялась. — Если не сейчас, то не успеет подействовать.       Дочь нерешительно взяла в руки «дар» от матушки и с недоверием стала оглядывать белые капсулы, перекатывая их на ладони, будто вот так ей открылась бы тайна их состава.       — Ну же! — скомандовала ещё раз госпожа, подталкивая ладонь дочери ближе ко рту.       Аюми скривилась так, будто ей предлагали отраву, отдёрнула нос подальше от таблеток, а затем подняла взгляд на матушку — немой недовольный протест. Как убого. Весь этот вид мученической праведницы так разозлил госпожу, что она готова была уже сама затолкать таблетки в рот дочери, невзирая на несогласие. Даже если ей пришлось бы привязать дочь к этому пуфу и как следует взгреть, чтобы та наконец послушалась, матушка так непременно бы и сделала. И Аюми, видимо, почувствовав, что так просто её не отпустят, крепко зажмурилась и наконец-то закинула капсулы в рот.       — Надеюсь, ты довольна, — презрительно фыркнула бесстыжая себе под нос, ещё не проглотив, и, едва касаясь трубочки, чтобы не смазать помаду, отпила воду.       — Возьми себя в руки, в конце концов, — когда никого не было в комнате, так и скреблось желание прикрикнуть на дочь, чтобы она наконец собралась, но матушка предпочла сосредоточиться на деле: она ещё раз стала проверять кимоно, не упала ли случайно куда капля. — Больше ты не можешь позволять себе это инфантильное поведение.       — А то кто-нибудь может заподозрить, что у семейства Шимура не всё идеально? — прозвенело привычно с сарказмом. И нужно было, наверное, порадоваться, что всё становилось на свои места и дочь приходила в себя, но вот только препарат так быстро не действовал, а перемены настроения точно были предвестником катастрофы.       — Скоро и у тебя будет семья, вот тогда и посмотрим, что ты будешь говорить, — закончив с осмотром, матушка стала кропотливо собирать косметику, разложенную на столике, себе в сумку, чтобы было чем перед фотосессией подправить макияж. — Тогда ты на себе почувствуешь, что значит, нести ответственность как супруга и мать.       — А кто сказал, что я хочу быть матерью? Меня кто-нибудь спросил, хочу ли я вообще детей? — раздражённо зашипела Аюми, что заставило матушку сразу перевести взгляд с бело-золотого футляра на дочь: её лицо так потемнело, что даже слой косметики не смог скрыть чёрную злость. Глаза же Аюми блестели. — Дети только мешают.       Уже однажды, на подписании, дочь разревелась не к месту, и это было просто низко со стороны Аюми, в таком свете выставлять семью перед уважаемыми господами, включая будущего мужа. Итачи-сан, конечно, был с невестой мягок, прощая проделки как взрослый набедокурившего ребёнка, и не воспринял её поведение как оскорбление, но каждая подобная выходка царапала гордость госпожи, заставляя её краснеть за двоих. А сегодня матушке краснеть совсем не хотелось.       Госпожа вздохнула, аккуратно отложила помаду в сторону — сборы можно продолжить и позже — и села напротив дочери:       — Да, дети определённо могут быть в тяжесть, — отстранённо проговорила госпожа, настороженно наблюдая за каждой деталью в поведении Аюми, — но также они могут быть полезными.       — Кто бы сомневался, — дочь с грохотом поставила стакан на столик и резко поднялась, пряча лицо.       — Сядь, — холодным тоном приказала госпожа в спину Аюми, точно зная, что та не ослушается. И дочь хоть немного и поколебалась, но и правда повиновалась: покрасневшая то ли злости, то ли ещё от чего Аюми повернулась на матушку и заняла своё прежнее место. — Тебе нужно ещё столькому научиться, — продолжила матушка, взявшись за сжатую в кулак руку дочери. Льдинки в голосе растаяли, и в нём теплом стал растекаться мёд: — После стольких лет тяжёлой работы мы с твоим отцом добились статуса и влияния в правильных кругах. А через тебя, мой ребёнок, наша семья получила соглашение, которое заставит всех без исключения с нами считаться.       Это подобие признания было одним из самых крупных, что когда-либо оба родителя давали Аюми — даже если до этого дочь и делала что-то правильно в их глазах, то, чтобы подтолкнуть к большим успехам, отец и матушка всегда сразу повышали планку; всегда можно постараться и получше. И говоря это, госпожа полностью приковала внимание Аюми на себе.       Матушка погладила руку дочери, разжимая той пальцы. И Аюми, убаюкиваемая голосом госпожи, расслабилась, подчиняясь:       — Всё складывается как нельзя лучше. Твои дети и дети их детей будут обеспечены до конца жизни, и ещё останется. У них будут и происхождение, и влияние, и средства, — тут госпожа сжала пальцы дочери ещё крепче, а от удовольствия, что цель почти была в руках, у матушки непроизвольно проступила улыбка на губах: — Они не только будут частью высшего света, они будут обладать им и контролировать.       Горячее торжество билось в груди у матушки, а дочь напротив нервно заёрзала.       — Дети получат это, — Аюми опустила взгляд и крепче сжала руку в ответ. Голос у неё стал смесью писка и шёпота, — а я потеряю всё. И всех…       Интонация у дочери была такой, что её должно было стать жалко, но матушке не жалко — внутри просто возникло настороженное любопытство:       — Что ты имеешь в виду?       — Только то, что из-за ребёнка всё летит к чертям.       Детали, детали, детали. Хорошо, что сегодня интервью Аюми давать было не нужно — только красиво улыбаться и сопровождать господина. Хотя и это ей было бы желательно делать молча, а то за языком дочь сегодня не следила.       — Дитя моё, всё ли хорошо? — спросила госпожа, чувствуя, как подрагивают пальцы Аюми.       — Да, всё прекрасно, — вымучено улыбнулась дочь и отвела взгляд на подол платья.       — Ты ведь знаешь, я всегда на твоей стороне, — почти мурчала как мама-кошка госпожа, поглаживая холодную ладонь дочери, а тем временем одна большая догадка стала разрастаться в мыслях. — Со мной ты в любой ситуации можешь поделиться всем, и я смогу тебя защитить. Что случилось? Тебе плохо? Давай перенесём церемонию.       — Нет, не надо. Всё хорошо, — Аюми резко помотала головой и натянула по-дурацки фальшивую улыбку.       — Ты уверена? У меня сердце не на месте, — сколько матушка знала об участливости и теплоте, столько она и вложила в каждую ноту, что отыгрывала голосом. Проникновенный взгляд, полный сочувствия, тоже не оставил дочь равнодушной — в лице у Аюми промелькнуло страдальчески болезненное «не спрашивай, я не могу ответить». — Я ведь вижу, что что-то не так. Поделись со мной. Я хочу тебе помочь.       И обычно в такой момент Аюми сдавалась, верила и открывалась, но в этот раз всё было иначе. Дочь тряхнула головой, будто сбрасывая навождение, и тихо-тихо произнесла:       — Я переволновалась, вот и всё, — упорствовала она дальше.       Что ж, если так, если дочь добровольно не собиралась открываться, то нужно было её заставить.       — Понимаю, — матушка оставила руку Аюми и подтянула сумочку к себе. — Понимаю. У меня тоже играли нервы перед священной церемонией, — госпожа достала небольшой стеклянный флакон и, тепло улыбнувшись, сказала: — Последний штрих перед выходом, — и стала обильно разбрызгивать духи вокруг Аюми, стараясь не задеть наряд. — Кстати, во время беременности, — дочь резко подняла округлившиеся глаза и стала помахивать перед лицом ладонью, стараясь разогнать запах вокруг, — я совсем не выносила духов.       Госпожа нажала ещё раз на распылитель, высвобождая облачко парфюма, и Аюми в одночасье подскочила. Она подбежала к окну, распахнула створку настолько широко, насколько позволяла конструкция, и стала загнанно вбирать свежий воздух.       — Всё хорошо, дыши, — матушка подошла к дочери сзади и погладила ту по спине, успокаивая дыхание, — не размажь макияж.       Аюми прислонила ладонь ко рту, продолжая судорожно вбирать воздух, а затем, немного отойдя от резкого запаха, прикрыла глаза, опёршись рукой о подоконник.       — Мне так хотелось подарить счастье твоему отцу, — ладонь матушки продолжала гладить Аюми по спине, пока госпожа предполагала, почему дочь не хотела рассказывать о такой радости. — Когда мы с ним узнали пол ребёнка, мы долго думали, следует ли тебя сохранять. Некоторые девочки, как раз в твоём возрасте, решались на аборт. Но у меня было дурное предчувствие, — грустно вздохнула матушка, глядя на наконец-то выпрямившуюся Аюми. — Я, конечно, настояла, чтобы не прерывать беременность. Думала, что если не первый, то второй ребёнок будет мальчиком. Но боги распорядились иначе, к сожалению, — дочь сжалась, скрестив перед собой руки, будто ей стало до дрожи холодно. — Беременность — нелёгкое дело. После вынашивания тебя, у меня появилось столько осложнений. А после родов… Что бы было по-твоему, если бы я решила от тебя избавиться?       — Я не знаю, как он… — начала и тут же оборвала себя на полуслове Аюми, а затем, подумав о чём-то, снова поморщилась.       — А младшему господину и не надо знать, — как нечто очевидное озвучила матушка. — Ведь только сегодня после приёма, где твой муж позволил себе выпить немного лишнего, было зачатие.       Снова это по-ослиному упрямое выражение лица:       — Не думаю…       — Вот и не думай, — госпожа снова перебила дочь. — Тебе вообще не надо думать. Лучше представь, что за дитя это будет. Красивый, как отец, с огромным наследством нашей семьи, а ещё и воспитанием и покровительством господина Итачи. Идеальный ребёнок, — матушка быстро подсчитала сроки в голове, невольно сравнивая дитя в утробе с поспевающим плодом: — Так символично, что он родится осенью.       И Аюми задумалась после слов о том, как бы выглядел их с господином Саске ребёнок. Да, правильно, пусть подумает и привяжется, пусть ей будет больно даже думать о том, чтобы избавиться от собственного наследника. Она, госпожа Шимура, никогда этого не позволит.       — Ладно, лучше посмотри, как твоя матушка сегодня хорошо постаралась, — госпожа подвела Аюми снова к зеркалу, отвлекая ту от заронённой идеи в ещё рыхлую почву мыслей, взяла салфетку со столика и подставила её перед лицом дочери: — И выплюни наконец-то эти таблетки, а то смотреть уже тошно.       И дочь, взяв салфетку, неожиданно шустро отвернулась, избавляясь от капсул.       — Вот и славно, — матушка сразу перехватила бумажку и кинула в мусорку. Затем, ещё раз всё проверив и подправив в образе дочери, она указала на дверь: — Иди в коридор, там ждёт куратор, чтобы вы ещё раз прошлись по маршруту шествия. Я соберу сумку и сразу за тобой.       Когда Аюми, немного помедлив, вышла из комнаты, матушка направилась в ванную. Не даром дочь сидела там так долго, так что хорошо было бы проверить, не остались ли следы, что журналисты нашли бы интересными. И лучше всё было сделать самой, а не доверять подручным. Не только потому, что они не смогли выяснить такую важную новость, но и ещё и потому, что всё должно было пока оставаться только между ней и дочерью. И господином Шимура, конечно же. По крайней мере до поры до времени, хоть ей уже не терпелось гордо поделиться со всеми такими важными новостями.       Госпожа обсмотрела все полки в ванной комнате, проверила все укромные места, включая и под ванной — мало ли — и последним заглянула в урну. На дне лежал свёрток — обыкновенный, использованный по назначению гигиенический пакет. И лучше было перебдеть, поэтому и туда матушка тоже заглянула. Критические дни — неплохая выдумка, чтобы спрятать что-то; по крайней мере большинство, не подозревая ничего, просто выбросило бы этот пакет вместе с подтверждением беременности.       И хорошо, конечно, что матушка всё довела до конца и избавилась от последних улик, но всё равно оставался один вопрос открытым: как эта маленькая проходимка успела купить тест без того, чтобы об этом доложили — наблюдали за Аюми без перерыва на сон и отдых. И дело здесь было явно не в несостоятельности дозора.       Да и кроме того, что собиралась делать эта чертовка дальше? Ведь она точно побежит к младшему господину при первой возможности, чтобы обо всём рассказать. Что было бы без сомнений очень глупо с её стороны. Впрочем, даже если так, матушка уже знала, как это использовать на пользу семье Шимура.