Жена на никого

      Воняло всё.       Аюми под чутким надзором куратора и отельного персонала быстро шла, едва не зажимая нос, в сторону чёрного выхода. После затеи матушки с парфюмом и без того обострённое обоняние сходило с ума. Косметика, впитавшие в себя пыль, грязь и боги только знают, что ещё, ковры и мебель, освежители воздуха, люди с их тошнотворными духами, доносящаяся из ресторана вонь жаренного мяса и масла — всё смешивалось в отвратительное месиво, заставляющее сбежать прочь. Если бы под рукой была вата, Аюми запихала бы ту себе в нос. Хотя и это бы не помогло, ведь вся эта вонь уже впиталась до самого мозга.       Куратор — хорошая работница, но до отвратительного бесчувственный человек. Она выполняла свои задания тщательно, рассказывала обо всём со страстью и в мельчайших подробностях. Если бы Землю ударил метеорит, она бы, невзирая на обстоятельства, так и продолжила тараторить о порядке действий на церемонии. И такая преданность делу похвальна, но голова у Аюми трещала как после похмелья. Каждое тарахтящее слово — удар отбойного молотка прямо по вискам. «Успокойте, пожалуйста, эту женщину».       Спасением стала машина. Матушки на горизонте не было, — кто знает, что задумала эта женщина, — и Аюми, не выдержав трёп со скоростью триста слов в секунду, быстро миновала водителя у открытой двери и юркнула в салон. А дальше — короткая благодарность за хорошую работу, просьба найти матушку и захлопнутая дверь с надеждой, что с этой безудержной трещоткой они больше не увидятся.       И только Аюми свободно вздохнула, как в ноздри ударила новая тошнотворная волна: кожаный салон, машинное масло и сигаретный дым — всё, что недавно давало смысл жить, теперь превратилось в концентрированный яд. И хоть стало невыносимо, Аюми побоялась открыть окно, опасаясь, что через щель куратор — если она ещё не убралась куда подальше — просунет голову и продолжит экзекуцию.       Аюми опустила стеклянную перегородку, отделяющую салон от передних сидений, и обратилась к водителю:       — Курите, пожалуйста, в следующий раз на улице.       — Мне казалось, вы курите, госпожа Учиха, — повернулся к ней мужчина, поправляя шофёрскую кепку на белых волосах. От последних двух слов Аюми передёрнуло.       — А мне казалось, на твоём месте должен быть водитель моего отца. Где он? — Аюми мысленно обругала этого спереди, что обратился к ней не по её фамилии. Она не Учиха.         — Сегодня буду сопровождать Вас я. Рад быть к Вашим услугам, — небольшой поклон затерявшегося приветствия, и мужчина улыбнулся. По крайней мере так Аюми показалось, ведь за шарфом, скрывающим большую часть лица, разглядеть улыбку сложно. Он поднял седую голову и отрывисто, как уточнение, добавил: — госпожа Учиха.       Если её вывернет, то случайно на него.       — Тогда первое правило — не курить, второе — не разговаривать.       — Как прикажете, — водитель коротко махнул рукой, то ли отдавая честь, то ли таким образом прощаясь, и любезно скрылся за перегородкой.       «Надо его в городское такси сослать», — пришло в голову единственное достойное занятие для Хатаке Какаши. Аюми прицокнула языком, глубоко вздохнула и сразу об этом пожалела — желчь подступила к горлу. «Проклятье».       Удобно, что приближённый Итачи в последнюю секунду решил её сопровождать. Особенно, когда Аюми ещё находилась под опекой именно семьи Шимура. И плевать, что официально с Итачи они уже были мужем и женой — чтобы не спугнуть удачу, традиции перед церемонии с богами должны соблюдаться. Хотя, судя по присутствию этого шпионишки, сегодня будет ещё много исключений.       В тихом спокойствии — в его последней капле на сегодня — Аюми прикрыла глаза. Она старалась думать о расписании, церемонии, святилище, сиромуку, матушке, несносном водителе, в конце концов о погоде, но в шаткие мысли громогласно стучался образ одного человека. Мужчины. Любовника, имя которого она зареклась в этот день не вспоминать, а если он заявит свою бессовестную персону, и не смотреть.       Что делать дальше — Аюми пока не знала. Только внутри задавлено шевелились то ли страх, то ли отчаяние вперемешку с обидой. Задумайся она глубже, коснись она этого болезненного ядра внутри себя, всё в ней рассыпется на осколки, собирать которые в сиромуку при гостях будет точно неудобно. Важнее — выжить, а об остальном можно подумать и позже. Так Аюми говорила себе, когда мысли утекали в отравленное русло.       «День обещает быть весёлым», — вновь попыталась думать о другом Аюми. Она едва-едва поправила ватабоши и в уме сравнила себя в этом наряде с рисовой лопаткой: огромная круглая голова и тонкая ручка-туловище. Вся эта неуклюжая конструкция на макушке была много больше по сравнению с её собственной головой, да и к тому же не отличалась удобством — если Аюми на секунду забывалась, шапочка сползала и закрывала вид впереди. Удивительно, что удалось так ловко заскочить в машину.       Одиночество Аюми продлилось недолго — скоро матушка проскользнула в салон. Брови у неё задумчиво хмурились, губы были поджаты, а во взгляде плескалось недовольство, угрожавшее вылиться и на дочь. Аюми настороженно застыла, ожидая.       Госпожа притязательно оглядела дочь от макушки до дзори, и строгое лицо засветилось непривычной радостью, будто не Аюми очутилась перед ней, а горячо желанный подарок. И младшей стало настолько неуютно от давящего чрезвычайной живостью воодушевления, что она немного отстранилась. Тогда матушка взяла растерявшуюся Аюми за руки и нежно погладила, спрашивая — в первый раз в жизни — как самочувствие и нет ли у дочери каких пожеланий. А у Аюми были, но только не те, что имела в виду матушка, и если их озвучить, то всему восторгу придёт конец.       — Ты знаешь, что нужно делать, — ласково прошептала госпожа, мельком посмотрела на перегородку, за которой был Какаши, а затем снова обратилась к Аюми.       Во взгляде госпожи было ожидание: она хотела услышать безапелляционное подтверждение от дочери, что та точно выполнит задуманное. И Аюми знала «правильный» ответ, но план «переспать с Итачи» казался ей откровенно паршивым. Конечно, никто не заставлял её буквально залазить на «мужа» — достаточно было сделать вид, что ночь полнилась хмельной страстью, но от одной мысли о сближении с ним внутри всё сжималось в тугой узел. Не из-за гордости — плевать на этот бесполезный гнойный отросток, когда решались судьба и будущее — из-за страха: так себе затея играть против самого дьявола, когда из оружия и защиты — ничего, а в животе ещё сидит огромная компрометирующая тайна. Впрочем, был ли у неё теперь другой выбор?       — Не знаю, матушка, — Аюми отвернулась к окну и стала разглядывать ближайшее: серую дорогу, бездушный стеклянный вход в отель, унылых портье. Один из них, с широким бульдожьим лицом, ей показался особенно несчастным для солнечного утра — уголки губ не просто опустились вниз, уже стекли по морщинистому усталому лицу. На душе стало вдвойне тошно.        — Сегодня, — матушка бережливо потянула Аюми за руку, чтобы младшая повернулась лицом, — только сегодня побудь идеальной дочерью, — когда их взгляды встретились, госпожа кивнула, подбадривая, но вместо решительности, что пыталась передать ей матушка, у Аюми зародилось лишь больше сомнений, и пальцы непроизвольно дрогнули. В задумчивости дочь опустила глаза на чёрное, для всех официальное, но для самой Аюми — траурное, кимоно матушки. — Сделай это для семьи, и завтра сможешь вести себя как захочешь.       Аюми, не сдержавшись, хмыкнула. Такая откровенная ложь была слишком даже для матушки. Никто в здравом уме не разрешит ей делать, что хочется. Ведь Аюми повела бы себя так, что развод непременно бы состоялся. И всё же была одна вещь, которая могла хоть как-то сгладить горечь от замужества. Аюми откинула чувства в сторону и решительно подняла глаза на матушку:       — Я сделаю это, но тогда я вернусь в свою квартиру.       Это был не вопрос — деловое предложение, что сразу возникло в голове после слов «как захочешь», а потому и голос у Аюми зазвучал как у самоуверенного торгаша в костюмчике, продающего хлам за чистое золото: убедительно и нагло. Только вот уверенности в том, что матушка ответит на дешёвый блеф согласием, не было от слова совсем — не настолько госпожа была в отчаянии. И всё же Аюми ждала.       — Если это то, чего ты хочешь, — равнодушно пожала плечами матушка. Предложение ничем не удивило её, даже не заинтересовало, хотя Аюми рассчитывала как минимум на возмущение. — Но всё состоится сегодня, — госпожа улыбнулась и лукаво прищурила глаза: — А, если хоть что-то пойдёт не по плану, тебе придётся навсегда попрощаться с квартирой и исполнить обещание уже без ухищрений.       Аюми напряглась всем телом — одна ошибка, и она буквально попадает в собственный кошмар. При самом неблагоприятном исходе ей придётся — боги помилуйте — добровольно соблазнить Учиха Итачи. От одной этой мысли холодный ужас скользнул под кожей, отзываясь мурашками. Всё в ней закричало, загремело: не впутывайся в это. Не с ним.       Игры всегда оставались в рамках игр: весёлых, беззаботных, без последствий. По крайней мере серьёзных. Но теперь всё это мало походило на забаву — Аюми приближалась к краю бездны, откуда уже не было обратного хода. Один раз оступишься и упадёшь в бесконечную черноту. «Такую же холодную и бездушную как его глаза». В горле пересохло, и немедленно сердце отозвалось тяжёлым стуком. «Итачи проницателен, да и наивным его не назовёшь. Если разглядит даже каплю фальши со всеми этими планами, милости лучше не ждать».       Было страшно решиться, но надежда вернуть хотя бы часть прежней жизни заглушала здравый смысл, нашёптывающий, что это неравноценное предложение. Что в первом, что во втором варианте матушка выигрывала буквально джекпот. А Аюми… Ей самой оставалось лишь желать себе удачи.       — Да будет так, — коротко словами подписалась Аюми под их с матушкой пактом, и на душе тут же стало тяжело из-за принятого решения — это будет ошибкой, о которой она точно горько пожалеет.       — Да будет так, — вторила госпожа и положила руки на оби Аюми, у живота. — Улыбнись. Всё складывается лучше, чем мы предполагали.       Лучше, хуже, убийственнее — Аюми отвернулась, не желая больше смотреть в глаза, полные торжествующей радости. Не когда по сердцу резало осколками собственного несчастья.       Разговор дальше не пошёл. Воздух заразился тяжёлым молчанием двоих, и стало трудно дышать. Жёсткое оби сковало талию, точно окаменело, неподъёмная ткань фурисодэ всем весом надавила на плечи, а свадебная шапочка, как на зло, снова скользнула вниз, оставляя раздражающе крохотный обзор перед собой. Аюми захотелось скинуть этот абсурдный наряд, выйти наружу, вздохнуть, расправить плечи, но она осталась сидеть как сидела в душном салоне, и в груди только больше стеснилось. А вот матушку, кажется, атмосфера ничуть не смутила — она быстро переключилась на обзвон кураторов и бодрую раздачу им указаний. Затем, с той же неуёмной энергией госпожа скомандовала Какаши ехать, и они тронулись с места, на сбор перед святилищем.       Нужно было сосредоточиться, придумать хотя бы примерный план, но голова в одночасье опустела, а нервы до предела натянулись, хоть играй на них как на кото. Реквием по уходящей нормальной жизни. «К чёрту, к чёрту, к чёрту», — превратилось уже в заклинание, но волнение «к чёрту» так просто идти не хотело. Тогда Аюми ущипнула себя, больно, чтобы кожу обожгло — привычно и хорошо — и огнём спалило колебания. Она приказала телу не дрожать, и контроль, хоть и медленно, стал брать верх над нехотя повинующимися мышцами. Плечи медленно опустились, спина вытянулась, и она подняла голову, устремляя взгляд вперёд. Не важно как, она просто сделает.       Путь был недолгим — отель для подготовки выбрали поближе к месту церемонии. Аюми попыталась разглядеть в окно, что ждёт её по выходе, у аллеи перед святилищем, но и в этот раз ватабоши закрыло обзор. Только мельком она уловила движение: лепестки сливового дерева летели по ветру, напоминая хло́пушки снега. Весенняя погода напирала, зима окончательно сдавалась. Перемены были на пороге.       — Готова? — бодро спросила матушка, когда они приблизились к святилищу.       Аюми едва кивнула, набрала воздуха в лёгкие и как тогда в отеле задержала дыхание. Старая глупая привычка, но она всегда помогала упорядочить мысли, сосредоточиться. Вот и сейчас Аюми отвернулась к двери, пряча лицо, и прикрыла глаза, когда ход машины замедлился.       Она слышала мягкое шуршание колёс по асфальту, как спереди нажимали на педаль, как тихо скрипел механизм при торможении; чувствовала, как машина плавно останавливалась и тело по инерции тянуло вперёд. Как засквозило, когда для матушки открыли дверь и она вышла с последним наставлением наружу.       Шаг, шаг — у Аюми было несколько секунд прежде, чем и её попросят покинуть авто. Последние мгновения, чтобы отбросить всё в сторону, забыть, как прошлогодний снег, кем она была на самом деле, и вжиться в придуманный образ. Она уже исполняла роли послушных дочерей, лучших подруг, бесшабашных спасительниц, влюблённых аристократок, стеснительных девственниц, шаманок-соблазнительниц — что ей стоило сыграть счастливую беспечную дочь богачей, получившую одного из самых перспективных мужчин во всей стране? Раз плюнуть. Любящая жена Учиха Итачи — вот кем она была отныне.       Дверь рядом открылась, свет потёк внутрь, Аюми чуть прищурилась, привыкая к обстановке. Прохожие толпились у входа, журналисты призывно перекрикивали друг друга и всюду приветственно щелкали камеры. Добро пожаловать в новую жизнь.       Выдох, пауза, вдох — Аюми вытянула аккуратно обе ноги и нащупала землю, избегая сногсшибательного выхода. Нельзя было допускать ошибок. Не сегодня. Она быстро огляделась, чтобы найти опору, и взгляд из-под ватабоши зацепился за вовремя поданную руку. Аюми взялась за мужские тонкие пальцы, и первой мыслью при прикосновении стала «ледяные».       Это чувство не забудется никогда — прежде, чем Аюми подняла голову, она уже знала, кто это был. И всё же она взглянула наверх, чтобы проверить. И тут же готова была ухнуться обратно.       Итачи.       Аюми разжала пальцы, приотпустила ладонь и застыла на выходе, уставившись ему прямо в глаза. Воздух из лёгких вышибло, внутри моментально образовался вакуум и от избыточного давления органы, казалось, вот-вот разорвёт — весь усердно выстроенный самоконтроль эффектно рухнул.       Итачи не убрал руку, когда она замялась, не растерялся, сделал хуже — наклонился, скрываясь за дверью, приблизившись к ней:       — Сегодня мы снова играем в догонялки? — негромко произнёс он. Во взгляде не было ни злобы, ни иронии — будничный интерес; будто Итачи просто хотел осведомиться. Как с погодой: брать или не брать сегодня зонтик.       Только от этой простоты было, наоборот, не по себе: у Аюми уже вошло в привычку ждать какой вольности от Учиха. Что он либо ошарашит дерзким предложением, заставляющим краснеть, либо посмотрит так, что пиши пропало, и она растеряет все слова. А сегодня — ничего. Только сухое информирование.       И хоть Аюми и ожидала выверта с его стороны, как лабораторная мышка очередного удара током, она не отстранилась, приказала себе не отодвигаться. Итачи, тоже смотря в глаза и не увеличивая расстояния, незаметно кивнул, указывая на журналистов, и она резко вспомнила, где и зачем находилась. И что сегодня нельзя было делать ошибок.       Эту небольшую заминку Аюми ещё могла поправить. Снова ощутив реальность во всей её полноте и тяжести, она втянула прохладный воздух, и сердце покрыло ледяной коркой, замораживая чувства. Аюми снова — уже решительно — вложила свои пальцы в ладонь Итачи:       — Это оставляю на Ваше усмотрение, Итачи-сан, — она кокетливо, легко, как весенняя трель, хохотнула, поднялась навстречу, используя его руку как опору, с кошачьим изяществом скользнула по левую сторону и встала до неприличного близко, соприкасаясь с мужским кимоно. Так близко, что она могла почувствовать, как Итачи дышит. И атрофировавшееся, как думала Аюми ещё секунду назад, сердце предательски встрепенулось и пропустило удар. И это лишь на первом шаге. — Но Вы правы, между нами как-то так повелось, что мы будто играем в кошки-мышки. Хоть исход и был всегда известен заранее — настоящего побега не будет. Особенного с таким гарантом, как мой отец.       Кажется, мгновенного сближения Итачи не ожидал: лица Аюми разглядеть не смогла из-за шапочки, но она почувствовала, как напряглись мышцы под её ладонью, как он чуть вытянулся и едва уловимо сжал пальцы. Аюми улыбнулась — ново, необычно, приятно было осознавать, что и её подобный шаг мог застигнуть Итачи врасплох. Но как быстро это замешательство появилось, так же быстро оно и пропало.       Итачи сразу сориентировался — тоже прижал её руку под локтем ближе, и она почувствовала, даже через плотную ткань хаори, как бьётся мужское сердце.       — И причина разительных перемен – тоже твой отец? — вопрос заставил Аюми приподнять голову. Единственное, что удалось разглядеть — губы Итачи, вытянутые в жёсткую сухую полоску. Такую же бесчувственную, как и тон, которым он говорил.       — Нет, ни в коем случае, — ответила тихо она, аккуратно поправив ватабоши — безуспешно — и уже снова собралась опустить взгляд. Тогда Итачи неожиданно отстранился; шапочка приподнялась, и Аюми узрела. — Просто… — запнулась она, встретившись с ним взглядом. — Просто мы с Вами давно не виделись, и… — голос стал тише, переходя на шёпот.       Когда Аюми из-за яркого солнца часто заморгала, прозрачная, едва уловимая улыбка коснулась губ Итачи, но затем быстро растаяла, стоило ему начать вглядываться в её лицо. Вначале Итачи, хмурый и серьёзный, что-то искал, но затем смягчился и опять перевёл взгляд на бирюзовые глаза, и Аюми нарочно ещё затянула паузу, давая себя порассматривать, заставляя подождать, прежде чем поманить Итачи ладошкой:       — Можно поделиться с Вами одной маленькой тайной?       Подол кимоно оправили, дверь в машину сзади захлопнулась, вокруг двоих засуетились журналисты, персонал, приглашённые, но на сутолоку, казалось, что Итачи, что Аюми было безразлично. Ей было важнее вовремя подметить мелочи в его поведении, чтобы подстроиться, а ему… Аюми пока не понимала, что этому мужчине хотелось сегодня. Единственное, что она знала наверняка — ей удалось завладеть вниманием Итачи, и он тоже включился в спектакль.       Его взгляд — любопытный, азартный — смущал, и это смущение начинало доходить до опасного предела, когда невозможно себя контролировать, поддерживать образ и не совершать какие-нибудь дурости, к примеру, сбегать обратно в машину. Но Аюми, как новоиспечённая жена, сделала вид, что ей приятно, что муж любуется её красотой, и лишь нежно улыбнулась, когда Итачи, следуя просьбе, наклонился чуть ближе.       — Мне не хватало смелости Вам открыться, — уже едва слышно, как сокровенную тайну, прошептала Аюми, аккуратно скрываясь от любопытных журналюг ладошкой. — Мне было так стыдно за моё поведение тогда… В ресторане. И именно из-за стыда даже смотреть Вам в глаза представлялось невозможным.       Огромные, по-детски невинные глаза — Аюми смотрела на него и как кукла часто хлопала ресницами. Этот маскарад обычно действовал безотказно: ей верили, что она, как ребёнок, искренна и невинна, что все слова были прозрачны, чистосердечны. И пусть Итачи тоже уверится, что она из-за стеснения избегала с ним встреч, пусть проникнется к ней и проглотит всё до последней ложки той чуши, что она заботливо собиралась скормить.       — Говоришь в прошедшем времени, то есть исходим из тезиса, что сейчас всё поменялось? — ровным тихим тоном спросил Итачи, а в ней всё отозвалось дрожью от тяжёлых нот его голоса.       — Не совсем, — неуверенная улыбка мелькнула на губах, и Аюми, смущённая и задыхающаяся, раскраснелась, даже притворяться было не нужно. — Мне всё ещё сложно об этом говорить, но я очень надеюсь, что в честь нашей с Вами свадьбы Вы меня простите.       Аюми смотрела Итачи в глаза, пыталась понять, что у него на уме, верит он или нет, и не могла — будто стена из холодного обсидиана стояла между ней и ним. И неважно, как близко она подступалась к Итачи или насколько отчётливо могла чувствовать его дыхание, эта преграда продолжала громоздиться на месте.       — Хорошо, тогда предположим, что твоя просьба была удовлетворена, — он наклонился ещё ближе, почти касаясь своей щекой её, — но в контексте так называемого нового начала, необходимо что-то кроме извинений…       Даже когда кожа коснулась кожи, Аюми не отстранилась. Дрогнула, но сохранила контроль, молясь, чтобы это закончилось быстро. А Итачи бессовестно не торопился, ждал ответа на провокацию или, видимо, этого «кроме извинений».       — Я надеялась, моего искреннего раскаяния было бы достаточно, — попыталась аккуратно выйти сухой из воды Аюми, но на следующей фразе её вновь дёрнуло в пучину:       — Извинение тоже неплохое начало, но тебе нужно будет постараться ещё.       Стало душно; Аюми задышала чаще. В воздухе не мартовский холод — майская жара. Надо было претвориться, что ей нужен глоток воды, оборвать момент, но Аюми не стала. Она взаправду задумалась об этом «ещё».       Тем временем секунды шли, ожидание продолжалось, а в лихорадочные мысли не приходило ничего безобидного, что она могла бы предложить на откуп. И когда молчание затянулось, сзади их окликнули:       — Итачи-сан! Аюми-сан!       Оба обернулись на оклик — им радостно махала Сакура.       Рядом шёл Саске.       Аюми не сдержалась, нарушила данное самой себе обещание и посмотрела прямо на него. И это была вторая ошибка в новой жизни. Вторая и фатальная, потому что, как исправлять свой следующий шаг, она не знала.