Звëзды в бокале вина

      Кэйа словно со всеми стихиями в родстве. Улыбка горячая, как огонь. В глазах искры молний. Речи плавнее потоков воды. Движения словно танцующий ветер. Упрямство крепче любых скал. Но за всем этим — Итэр уж точно знает, замечал не раз — кроются снег вперемешку со льдом. От него, несмотря на всю теплоту, будто холодом веет. Мелькают иногда острые льдинки, не позволяя подойти недопустимо близко.       Альберих как зáмок, богато и щедро украшенный цветами так, что льда за ними и не заметишь, и с городом вокруг стен таким дружелюбным и симпатичным, что на закрытые крепостные ворота внимания не обратишь. Он приветливо улыбается, говорит так много, вроде о себе, а как вслушаешься, так поймëшь, что ничего о нём толком и не знаешь. Так уж заведено — просто так крепостей не сдают. Никогда.       Нетерпеливая (по крайней мере, Итэр её такой запомнил) Люмин твердыни всегда приступом берёт, единой слитной атакой — защищающие ничего с её силой поделать не могут. У Итэра выдержки на десяток людей хватит — он предпочитает осаду. Возможно, долгую, возможно, изнурительную. Но в конце тяжёлые двери раскрываются — и город сдаётся. Иногда с меньшими жертвами, чем при возможном приступе, иногда с большими — если люди внутри упорные, с большей охотой уморящие себя голодом и жаждой, чем сдавшиеся.       Прямо как Кэйа.       Но Итэр видит. Видит близких к истощению людей внутри его крепости и надеется, что Альберих не будет настолько упрям. Однако тот держится в отдалении, хоть кажется, что вблизи. Щерится на простой вопрос из праздного любопытства: а что, собственно говоря, под его повязкой?       Ответом служит смех с едва слышными нервными нотками и фраза, которую, Итэр уверен, повторяли уже сотню раз:       — Моя повязка, — такая же часть одежды, как и штаны. Надеюсь, ты не настаиваешь на том, чтобы я снял либо то, либо другое?       Защищается. Бьёт в ответ — лучшая защита — это нападение. Смущает нарочно, чтобы собеседник сам тему перевëл. Итэр послушно переводит, хотя его так и подмывает ответить положительно. Говорит о всякой ерунде — о Паймон, трятящей на еду Архонты знают сколько моры, о подозрительно осмелевших хиличурлах, о надоедливых похитителях сокровищ. Зовёт с собой на Драконий хребет, где с экспедициями искателей приключений происходили подозрительные вещи — не слишком надеясь на успех.       Однако Кэйа соглашается. Может, Итэр просто раздувает из мухи слона, как он частенько делает? В конце концов, они довольно много путешествовали вместе.       Несмотря на то, что из лагеря у подножья они выходят утром и идут почти без привалов, к вечеру подойти к местам экспедиций не удаётся. Остаётся только разбить лагерь в небольшой, но хорошо укрытой от поднимающихся, почти штормовых ветров пещере. Едят уже почти в ночь.       — Надо оставить кого-то на страже, — Итэр оглядывается на выход, где буран уже разыгрался на полную. — Как знать, вдруг мы не одни решим здесь укрыться.       Кэйа, раскладывавший спальник рядом с костром, поднял на него взгляд с лёгким прищуром.       — Я могу быть первым.       Итэр качает головой, вспоминая, как Альберих шёл первым, рассекая сугробы по грудь и большинство боев принимал на себя.       — Ложись, я не слишком устал, — тут он лукавит. Будь у него прежние силы, как до столкновения с неизвестным божеством, то и несколько дней без сна на нём бы не сказались. Сейчас, почти полностью их лишённый, Итэр ненамного выносливее обычных людей. — Разбужу тебя через несколько часов, сменимся.       Альберих раздумывает секунду — и кидает Итэру свой плащ в добавку к его собственному, чтобы тот не окоченел на таком морозе без движения, а сам забирается в спальник, набивая тот сразу двумя одеялами. Его дыхание замедляется до дыхания спящего человека, но Итэр знает, видит даже по подставленной, но напряженной спине, что Кэйа не спит.

***

      Кэйю, разморенного вкусной едой и тёплыми одеялами, клонит в сон, но позволить его он себе не может. Путешественнику одновременно хочется и доверять, и относиться с напряжением каждую секунду, даже когда его нет в поле зрения. Альберих не знает о нём ничего. Вообще. Старые, проверенные информаторы, выручавшие его годами, сейчас только руками разводят. Кто он? Откуда пришёл, раз ничего не знает в Тейвате и криво говорит на языке, чего люди не замечают из-за тараторящей тысячу слов в минуту Паймон? Сколько ему лет? Каковы его настоящие цели?       Итэр. Ищет сестру-близнеца.       Это всё. Кэйа не может проверить правдивость даже этих слов.       Как возможно такое, что Итэр, с помощью Альбериха кое-как разбиравшийся с хиличурлами и пасовавший перед стражем руин, спустя меньше, чем полгода, побеждает Предвестников Фатуи? Как удаётся ему сойтись почти с каждым, кого он встречает — с Джинн, у которой глаза загораются при упоминании почётного рыцаря, с нелюдимым Дилюком, который зовёт его играть в шахматы, даже с Чайльдом Тартальей, планы которого он безжалостно сорвал?       Кэйа никому не доверяет, полностью — никогда. А если бы и решился — Путешественник бы точно не стоял в начале списка. Или занял бы первое место.       Альбериха штормит во мнениях, словно попавший в бурю корабль. Он не может подозревать этого не совсем, возможно, человека, но наблюдает постоянно. Видит: Итэр знает об этом, замечает тщательно спрятанные слежку и подозрения, но улыбается чисто и искренне, как никому другому, сколько бы Кэйа не использовал его в своих планах, сколько бы не видел в чужих глазах сталь.       Альберих не поддастся. Лёд не растает под солнцем. Он не настолько хрупкий. Сколько он встречал таких людей с чистой верой в то, что они смогут исправить кого угодно своей любовью?       — Кэйа, ты спишь?       Ответа не следует. Зачем спрашиваешь, если сам знаешь, что нет? Кэйа напрягается.       Итэр начинает тихо, почти неслышно напевать себе что-то под нос. Слова разобрать можно, но они незнакомые — другой язык. На колыбельную непохоже — ритм быстрый, словно под бушующую метель.       Он не делает ничего. Никак не реагирует, когда Кэйа поворачивается и открывает глаза. Не спрашивает, почему он не спит. Даже глаз от пляшущих языков пламени не отводит. Альберих благодарен ему за это.       — Твоя очередь, — через некоторое время прерывает пение Итэр и наконец смотрит на него. Надолго зажмуривается и встаëт.       Кэйа поспешно выползает тоже — во время бурана нельзя терять тепло просто так — и набрасывает на плечи протянутые Итэром плащи, садясь на то же место. Его окутывает запах моря, дорожной пыли и чего-то ещё. Если судить по словам прячущегося от Лизы Рэйзора — звёздами.       Итэр заворачивается в одеяла и закрывает глаза. У Кэйи вырывается смешок.       — Не боишься, что я могу убить тебя сейчас? В горах, в метели… Никто и не подумает, что это был не несчастный случай.       Путешественник лениво приоткрывает один глаз. Альберих знает, что он скажет. Наверняка что-то вроде «Для тебя это бесполезно», или «Тебе меня не победить», или…       — Я полностью тебе доверяю.       Кэйа каменеет. Слова «Я доверяю тебе» из чужих уст звучали как «Я пока не научен горьким опытом, что капитану кавалерии доверять можно только наполовину, и то в лучшем случае». Но Итэр произнёс их почти как…       Признание.       — Я люблю тебя, — говорит путешественник следом и слегка хмурится, словно сам не ожидал, что скажет это.       Нет. Кэйа отодвигается, упираясь спиной в холодную стену. Задыхается. Нет. Нет-нет-нет. Так нельзя. Нельзя, Итэр, нельзя. Что же ты творишь?       Как может он так смело и легко вручать своё сердце в руки лжеца?       — Я буду верить тебе несмотря ни на что, — Итэр смотрит на него снизу вверх, твёрдо и непоколебимо.       Ему? Кэйе?       Ему кажется, будто ноги сами сейчас преодолеют расстояние в несколько шагов, разделяющее их, а руки сами заключат золотого (но он не мягкий), солнечного (не обжигающий) Итэра в объятия.       «Это минутная слабость, — успокаивает себя мечущийся разум, — этого никогда не повторится. Никогда.»       Он клянётся себе, что так и есть, так и будет, но знает, что клятву не сдержит. Потому что Итэр, нестерпимо невозмутимый Итэр, приподнимается на предплечье, вытягивает одну руку вперед, подбрасывает пару веток в костëр (ложный манёвр), легко проводит по сжатой ладони и ложится обратно. Кэйе большого стоит не потянуться за ним, как цветок за солнцем.       — Я не прошу ответных чувств, не прошу доверять мне в ответ. Просто хочу, чтобы ты знал.       Итэр широко зевает и переворачивается на другой бок, к Кэйе спиной, хоть прямо сейчас бери нож да бей.       Кэйа не бьëт. Он ждёт, пока дыхание замедлится, а после набрасывает свой плащ поверх одеял — костëр горит уже не так жарко, буря не стихает, а ему мороз привычный.       Чужой плащ, пропахший Итэром, оставляет себе и погружается в чуткую дрëму.