Звëзды в бокале вина

      Интейват на потертой и грязной подстилке кажется — лишь кажется — донельзя хрупким. Итэр, слишком часто проходивший мимо места последнего упокоения хиличурлов, чтобы это казалось случайностью, садится перед ним на корточки и берёт в руки — аккуратно, пусть это и не имеет смысла.       Цветок в его руке холодный и твёрдый. Мёртвый.       Паймон, беззвучно парящая рядом, кладёт маленькую ручку ему на плечо.       — Мы обязательно встретимся с ней, — говорит она после долгого молчания, но в голосе нет её обычной уверенности.       Итэр всё равно благодарен ей за это «мы». До разлуки они с Люмин тоже всегда были «мы», не отделяя себя друг от друга.       Он поднимается, крутя цветок между указательным и большим пальцами. Этот интейват ничем не отличался от тех, других. Горло опять противно першит, и Итэр тянется за водой, хоть и знает, что она не поможет. Рядом Паймон, поэтому кашлять он не может, лишь давится, притворяясь, будто вода не в то горло попала. Пора возвращаться, но Итэр медлит, будто пытаясь найти покой, о котором говорил Дайн. Но покоя нет, потому что расцветающие в его крови и лёгких интейваты — проклятье не этого мира.       В Чайник он буквально вваливается, сопровождает явно начинающую что-то подозревать Паймон на кухню и тратит последние силы на улыбку сидящему в гостинной Томе, чей взгляд стал слишком уж острым в последнее время.       В своей комнате Итэр оседает на пол, сползая по закрытой двери. Сил не хватает даже на то, чтобы добраться на кровати. Не хватает их и на слëзы, поэтому он откидывает голову, закрывает глаза и надеется, что тихо умрёт во сне.       Ага, как же.       Кашель поднимается из груди, неконтролируемый, как стихийное бедствие. Итэру остаётся только задыхаться им, кровью и твёрдыми как камень цветами.       — Итэр!       К нему подбегают, осторожно поворачивают к себе, берут на руки и относят на кровать. Интейвата становится ещё больше, он прорастает уже сквозь запястья. Кэйа. Как только незамеченным остался.?       — Уйди, — хрипит Итэр и сжимает челюсти так, что зубы скрипят.       «Ненавижу. Ненавижуненавижуненавижуненавижуненавижу Кэйю. Он лжец. Манипулятор. Обманщик. Предатель. Ненавижу. Лучше бы я никогда его не встречал. Ненавижу.»       Кашель отступает, и сразу появляются слезы. Но даже сквозь их муть Итэр видит над собой взволнованное лицо Кэйи. Тот приподнимает его голову, чтобы кровью не захлебнулся. Итэр изо всех сил зажмуривает глаза.       «Это всë из-за него. Если бы не Кэйа, всë было бы хорошо. Я был бы в порядке. Я ненавижу Кэйю.»       Цветы вянут, рассыпаются пылью, превращаются в ничто.       — Уходи, — повторяет Итэр более внятно и со злостью в голосе.       — Надо кого-то позвать, — Кэйа качает головой, а его руки мелко дрожат. — Барбару, или Бай Чжу, или лиюйских Адептов…       — Зови, но сам убирайся, — цедит Итэр и теряет сознание.       Когда он приходит в себя, вокруг него почти что толпа. Барбара с дрожащими губами у изголовья; скрестивший руки на груди Бай Чжу с Тартальей за спиной; Гань Юй и Шэнь Хэ; Сяо, нахмурившийся и отвевший взгляд. И Кэйа. В комнате его нет, но Итэр чувствует его присутствие совсем неподалёку.       — Сколько мне осталось? — спрашивает он, сглатывая подступающую к горлу кровь.       — День-два, — честно отвечает Чан Шэн, и на неё совсем по-змеиному шипит Чайльд:       — Не так сразу! У меня и то такта больше!       — Между прочим, он сам…       — Ты не знаешь, что с тобой, Путешественник? — прерывает их Бай Чжу, не дожидаясь конца перепалки. — Это отличается от любого вида болезни или растений в Тейвате.       — Проклятье, — Итэр морщится. Голос осип, а голосовые связки будто вот-вот готовы были порваться. — Имел неосторожность отказать чувствам одной богини растений из другого мира.       Кто же знал, что она окажется настолько мстительной и ревнивой, что Итэр будет задыхаться цветами, если влюбится в кого-то другого? Ни он, ни Люмин не верили в проклятье, то и дело подшучивая над ним. Теперь было не до смеха.       — А… — начинает Барбара, но Итэр отвечает быстрее, предугадывая вопрос.       — Взаимность только усугубит дело. Я буду любить ещё сильнее и умру за несколько минут.       Он замолкает, а после просит всех уйти. Спустя минуту в комнату со скоростью ракеты влетает Паймон и рушится на постель. Осторожно заглядывает Кэйа. Итэр, обнимая шмыгающую Паймон, кивает, он входит, закрывая за собой дверь, и садится рядом на кровать.       — Всё будет хорошо, слышишь?! — Паймон кулачками легко-легко бьëт его в грудь. — Ты вылечишься, найдешь сестру и вместе с ней и Паймон будешь жить долго и счастливо!       Итэр молча гладит еë по голове и не знает, что сказать. Поднимает глаза на Кэйю, но в чужом взгляде видит такую же растерянность.       Он не знает, сколько проходит времени, когда плач стихает и переходит на частые вздохи. Паймон засыпает, и Кэйа переносит еë на диван, прикрывая пледом, который она тут же цепко хватает и прижимает к себе. После стягивает сапоги, забирается на кровать и обнимает Итэра, кладя его щеку себе на грудь. Тому хочется вырваться, возмутиться и указать на выход — не получается.       «Я ненавижу… "       Нет.       «Я люблю Кэйю.»       Цветы начинают прорастать.       Итэр не может оттолкнуть его, как делал эти несколько дней. Не может продлить себе жизнь, раздавливая интейват ненавистью, а Кэйю не может уберечь от боли.       Итэру хочется провести по щеке, зарыться пальцами в шелковистые волосы и шептать-шептать-шептать о том, как Кэйа прекрасен.       — Люблю тебя, — шепчет он и надеется, что распускающиеся интейваты скроют его признание, потому что Кэйа поймëт-поймëт-поймëт, от любви к кому погибает Итэр, и никогда себе этого не простит.       Цветы медленно раскрываются в остывающей крови под тихие рыдания.