Звëзды в бокале вина

      Всё как обычно. Скалы, ветер, небо, море. Звёздные астры, не пойми откуда взявшиеся среди сесилий. Утёс Звездолова.       Кэйа приходит сюда не раз и не два, садится бесстрашно у самого обрыва и глядит с ненавистью вдаль, на восток, где в сиянии восходящего солнца расплываются очертания изломанных островов. Гроза, отделявшая их от остального мира, стихла. Его услилиями. Ценой его жизни.       Он болтает ногами, как будто под ним — не огромная пропасть. Хочет — иногда — последовать за ним, где бы Итэр ни был, но не может. У него есть обязанности, есть долг — защищать Мондштадт, который им обоим стал домом. Кэйа должен жить — потому что этого хотел бы Итэр.       Альбериха не было рядом в момент смерти. Никого не было. Лишь эвтюмия Электро Архонта. Но он почему-то уверен, что перед смертью Итэр сказал бы что-нибудь глупое. Не «позаботься о Паймон», не «скажи моей сестре, что я люблю еë», а что-то вроде «у тебя мягкие волосы» или «от тебя пахнет лилиями».       В носу щиплет. В глазах тоже.       Но последних слов Итэра у Кэйи нет. Только серёжка, бережно прикрытая волосами, да золотая лента, которую сам Альберих ему как-то подарил. Ленту принёс ветер.       Дорогой шёлк пропитался запахом дыма и цветов, слегка поистрепался от постоянной носки, но Кэйа вплетает её в волосы так, как будто это самое дорогое украшение во всём Тейвате. Её вид идёт в полный рассинхрон с его одеждой и внешностью, вообще никуда не вписывается, но ему плевать. Даже когда на ней задерживают надолго взгляды. Как правило, сочувствующие.       Что ж, Кэйа не может их осуждать. Особенно если вспомнить его состояние после новости о том, что человека, которым он дорожил больше всего на свете, больше нет. Жалкое зрелище. Из капитана кавалерии, с готовностью идущего на любой риск с лёгкой ухмылкой на губах, он стал подростком, ещё более сломленным, чем в те две дождливые ночи, в обе из которых близкий человек покинул его. На несколько недель Кэйа исчез, вместо себя оставив Мондштадту неизвестного раньше человека.       Возвращаться было больно. Очень больно, особенно когда вокруг всё только и делало, что напоминало об Итэре. Даже при взгляде на вино вспоминались его голос и проницательные глаза: «Разве ты пьешь не для того, чтобы заглушить боль?»       Для того, Итэр. Именно для того.       Была ненависть. К себе, ко всем остальным. Обещали помочь, обещали защитить, и что же? Он умер где-то там, в далёкой Инадзуме, сражаясь за свободу людей, которых прежде никогда не знал. В полном одиночестве.       Что почувствовал перед тем, как оборвалась его жизнь? Злость, гнев, обиду? Грусть? Страх? Или же удар молнии был настолько быстр, что Итэр даже не успел ничего осознать?       Кэйа злится. На Сëгуна, глухой к молитвам своего народа, на сам народ, не способный справится самостоятельно, на самого себя, не отправившегося вместе с Итэром, на всех вокруг.       На всех вокруг, кроме малышки Паймон.       Потому что когда он срывается в полубезумную пьяную истерику, по ярости не уступающую только-только покинувшему Инадзуму шторму, именно она бесстрашно подлетает к нему сквозь пробирающий до костей холод и обнимает, кладя в руку слегка заржавевшую от морской воды сережку. Молча. Она молчит с самого прибытия на протяжении нескольких месяцев, даже не плачет, и Кэйе думать страшно, что было с ней в первые дни.       Они справляются — пытаются справиться — вместе. Кэйа кое-как собирает себя по кусочкам, как пёстрый витраж, и топит себя в работе — после смерти Путешественника, черт знает сколько сорвавшего их планов, Орден Бездны словно с ума сходит. Он командует и атакует без всякой логики, его наступления захлёбываются в обороне рыцарей и контратаке Полуночного героя. Силы Бездны постепенно сходят на нет.       И опустошенность Кэйи тоже. Он встречает всё больше людей, получивших когда-то помощь одного светловолосого путешественника, пытается смотреть на мир его глазами, хотя не всегда это кажется вообще возможным.       Он всё чаще приходит на утёс, предпочитает его тишину весёлому гаму таверны. Любуется хороводом звёзд, пытается среди всех бесконечных созвездий найти одно, то самое, которое ему показывал Итэр.       Когда Кэйа идёт туда, проходя мимо векового дуба в Долине Ветров, его затаскивает в хоровод на двоих заливающийся смехом Венти. Его бирюзовые глаза горят таким счастьем, что Кэйа не может не спросить, что случилось.       — У восточного ветра новый хранитель, — он весело хохочет. — Я предлагал ему когда-то, но не думал, что он согласится! Не знал, что ему хватит сил!       Со звонким «эх» бард отпускает Кэйю и вприпрыжку бежит куда-то ещё. Тот остался на месте.       Восточный ветер.?       На утёс он поднимается слегка напряжённым. Это место принадлежало только им — ему и Итэру. Если здесь часто будет бывать какой-то дух, об уединении и спокойствии можно будет забыть. Но где, как не здесь, быть хранителю восточного ветра?       Но на обрыве тишина. Ни ветерка, что здесь, где море бурно приветствует скалы, редкость. Кэйа настороженно подходит к краю, смотрит вдаль. Неужели восточный ветер всё же выбрал мыс Веры.?       Шквальный ветер чуть не сбивает его с ног. В лицо бьёт воздух, но Альберих не может сделать ни вдоха. Плотные, тугие даже потоки заставляют прикрывать лицо руками.       Земля уходит у него из-под ног, когда ему в грудь врезается что-то. Вернее, кто-то, потому что это уже точно не ветер.       На него набрасываются с объятьями, смеются и зацеловывают всё лицо.       Итэр.       Воздушный, прекрасный, золотой Итэр вернулся восточным ветром из громовой Инадзумы к нему.