Иримэ

Отряд расположился в большом доме, который строился для беженцев с севера, но еще не был заселен. Просторное и уютное место, но временное. Кирдан ясно дал понять, что своего дома у Иримэ в Арверниэне не будет — да она в том и не нуждалась. Пока эдайн и эльдар обустраивали нехитрый быт, Иримэ молча слонялась по комнатам, погруженная в свои мысли. Она договорилась со всеми, с кем требовалось, нашла место для спасенных людей, завершила все дела — кроме одного. И только от мысли об этом в груди что-то предательски сжималось. Хотелось то ли кричать, то ли плакать, то ли разносить все вокруг… То ли трусливо убежать из города как можно дальше. — Тебе дурно, кано? — спросил Айглен, заметив ее потерянный взгляд. Он осторожно взял ее за локоть и собрался повести к специально принесенному сюда крепкому массивному креслу. Свободной рукой уже доставал из сумки аккуратно свернутые широкие ленты из крепкой ткани. — Сильвирин, принеси настойку ацеласа, — шикнул он проходящему мимо младшему. Ну конечно, он подумал, будто у Иримэ опять начинается приступ безумия, и решил обезопасить ее и отряд, пока не поздно. Вовремя выпитое снадобье могло остановить приступ, а если нет — давало время, чтобы крепко привязать Иримэ. Это усугубляло ее страдания, напоминая об Ангбанде, но она сама о том просила — после того, как не помня себя разбила Сильвирину голову, и тот лишь чудом не погиб и едва оправился. Однако сейчас она вполне осознавала себя. — Спасибо, Айглен, не нужно, — устыдившись, что воины наблюдают ее в подобном виде, Иримэ взяла себя в руки и мягко улыбнулась. — Я должна уйти сейчас, а настойку и правда возьму с собой. Она прекрасно знала, что чем дольше тянет, тем труднее решиться. Глубоко вздохнув и повесив на пояс фляжку с целительским снадобьем, Иримэ вышла прочь и направилась к той части города, где нашли приют синдар Митрима. Она застала Аннаэля за самым обычным занятием. Когда не находилось срочных дел, он работал вместе с простыми эльдар, вот и сейчас застилал досками чью-то крышу. Босиком и в рубахе с закатанными рукавами, он ловко переступал по стропилам, и Иримэ на миг залюбовалась прежде, чем позвать его. Она уже пережила это невыносимо-острое, всепоглощающее счастье, когда узнала, что ее жених жив и даже увел остатки своего народа в Арверниэн. Но теперь, увидев воочию, снова ощущала то же самое. — Аннаэль, — голос ее сорвался, будто не хватало воздуха. Тот обернулся — и застыл на месте. Молоток выпал из его руки и со стуком упал вниз. Еще несколько мгновений он так и стоял, раскрыв рот, не в силах осознать увиденное. Затем будто очнулся и, зацепившись за край крыши, спрыгнул вниз на кучу опилок. Не подбежал, а будто бы подлетел к Иримэ и заключил ее в объятиях — таких крепких, что ощутимо сдавил ребра. Целый день Иримэ подбирала правильные слова, чтобы сказать ему — и теперь забыла все до единого. Она сама не поняла, как их губы соприкоснулись, как ее пальцы начали нежно перебирать волосы Аннаэля, а тот ослабил хватку и принялся гладить ее по спине. Иримэ будто стала совсем невесомой, состоящей из чистого света, на душе становилось так легко и тепло, будто неведомая ласковая волна захлестнула ее и понесла далеко-далеко — туда, где нет ни тьмы, ни ненависти, ни войны, ни долга. И они с Аннаэлем существовали лишь затем, чтобы вместе раствориться в этой волне. — Я уже не верил, — проговорил Аннаэль, наконец отпустив ее. — Но все еще надеялся. Затем его взгляд скользнул с лица Иримэ ниже — на уже побелевшие, но все еще заметные шрамы от кандалов. Впрочем, он и без того не мог не догадаться. — Это был долгий и страшный путь, я вижу, — Аннаэль снова обнял ее за плечи и повел к другому дому — вполне достроенному. — Но теперь он позади, и я так счастлив видеть тебя живой, melda. Весь вечер они говорили — обо всем и ни о чем, о важных новостях и несущественных мелочах, смеялись и пили легкое вино. И теплая волна все несла и несла Иримэ дальше. Она не хотела ни о чем помнить, истинная цель ее визита совершенно потеряла смысл. И действительно, неужели она не заслужила любить и быть любимой? Не заслужила семью, о которой они столько мечтали — но война вечно рушила планы? Не заслужила после стольких потерь встречать рассветы и закаты с тем, кому отдано ее сердце? Почему бы прямо сейчас не принести клятвы и не разделить ложе? Если их души и тела так жаждут соединиться — отчего бы не позволить этому произойти? Иримэ так наслаждалась этой прекрасной иллюзией, что уже и не помнила, каково настоящее. Ровно до того момента, когда перед глазами зарябило и поплыло, а голос Аннаэля стал доноситься будто через плотную ткань. Все вокруг вдруг сделалось зыбким и нереальным, словно занавесь, которую вот-вот отдернут. И за этой занавесью ждал кошмар. Стоило Иримэ расслабиться, как тьма потянула к ее разуму свои когти. Она торопливо сняла с пояса фляжку и сделал несколько крупных глотков. Откинулась в кресле, выравнивая дыхание и концентрируясь на том, что видят глаза и слышат уши. Не поддаваться. Успокоиться, упорядочить мысли. Нельзя позволить безумию прорваться сейчас. — Что с тобой? — обеспокоенно спросил Аннаэль. — Ничего… — соврала было Иримэ, но осеклась. Нет, не «ничего». Она за этим и пришла. Она стиснула кулаки так, что впилась ногтями в ладони. Нужно было решиться — прямо сейчас. Однако слова подобрать оказалось непросто, ничто из задуманного не звучало правильно. Да и существуют ли правильные слова, чтобы разрушить едва обретенное счастье? Впрочем, на этот раз блуждающие в сознании образы помогли ей. И после недолгого молчания слова пришли сами. — Хочу рассказать тебе одну историю, — начала она неловко, но постепенно голос обретал уверенность. — У меня был друг по имени Эккайро, мы понимали друга настолько, что я начинала фразу, а он заканчивал. Я клала на холст первые мазки — а он мог догадаться, что же выйдет. Мы были так близки и так дорожили нашей дружбой! Но в Хэлкараксэ как-то раз мы отправились на охоту небольшим отрядом. И стоило отойти далеко от лагеря, поднялась метель, такая, что мы едва могли идти, борясь с ветром. Не разглядеть было ни что впереди, ни что под ногами. Тогда Эккайро оступился и упал в ледяную расселину. Он застрял между льдин, ударился спиной и не чувствовал ног. Слабел и задыхался, но все еще был жив. К счастью, веревка, которой он обвязался, уцелела. Мы тянули его наверх изо всех сил — но не могли вытянуть, а только причиняли страдания. Поначалу он помогал нам, упираясь руками, а затем перестал. Иримэ, уже вполне успокоившись, подлила себе вина. Теперь слова ее падали тяжело, как комья земли на место кургана ее собственных мечтаний. — Он понял, что даже если и удастся вызволить его, вряд ли выживет. А мы в попытке дотащить его в метель до лагеря, тоже ослабеем и погибнем. И тогда Эккайро перерезал веревку. — Печальная история, — отозвался Аннаэль. — Но почему ты поведала ее именно сейчас? Иримэ хотелось отвернуться и зажмуриться — как перед прыжком в ледяную воду. Но она не отвела взгляда. — Эккайро преподал мне ценный урок. Теперь пришло и мое время перерезать веревку. Я не стану твоей женой. — Но почему?! — Аннаэль подался вперед и взял ее за руку. Он выглядел совершенно ошарашенным, будто нежданно получил пыльным мешком по голове. — Я отравлена тьмой, Аннаэль. Безумна и опасна, настолько, что мои воины связывают мне руки, чтобы я не убила их. Этот яд — чары, наложенные Тху и самим Морготом. Так он пытался заставить меня служить ему. И вот мне удалось сбежать — но Ангбанд остался в моем разуме, и это не излечить. Она сама не заметила, что почти кричит, и голос ее снова срывается, будто воздух сделался плотным и трудным для дыхания. — Я не смогу привести в мир дитя. Пытаюсь творить — и мои картины сводят с ума всякого, кто на них посмотрит. Не имея сил противостоять вастакам силой, я сражаюсь с ними страхом и жестокостью — и нахожу в том красоту и радость. Я чудовище, meldo, а вовсе не та эллет, что ты полюбил. Однако все еще могу не отравить твою жизнь вместе со своей. — Но ведь ты не потеряна, Лалвен. Мы найдем целителя, — тихо проговорил Аннаэль. — И я сделаю все, чтобы ты могла излечиться. Ты поживешь в покое, и возможно, тьма отступит. — Нет, — уронила Иримэ. — Тебе это не нужно. Аннаэль опустил голову и молчал — так долго, что тишина эта становилась невыносимой. Наконец он мягко погладил ладонь Иримэ, которую так и не выпустил, и заговорил твердо, но не зло. — В год перед Пламенем не только ты дала мне обещание, но и я тебе. Так почему ты сейчас решаешь за меня? — Потому что знала, что ты скажешь. То же самое ответила бы я на твоем месте — и любой другой. Мой друг тоже не спрашивал, не просил оставить его на смерть. Нет поступка ужаснее, чем бросить любимого и даже помыслить о таком. А потому долг и право обреченного — самому перерезать веревку. Я не прошу о прощении и приму, если ты возненавидишь меня. Но решения своего не изменю. Она потянулась к нему и поцеловала долго и нежно — в последний раз. Теплая волна снова поднималась в душе, но теперь мешалась с горечью, а в глазах защипало — но слез у Иримэ давно уже не осталось. Оторвавшись от Аннаэля, она ловким движением стянула с его пальца серебряное кольцо с темным сапфиром, которое сама же надела ему годы назад, и бросила в камин. — Мне жаль, — глухо проговорила она. — Храни свет, а не падай во тьму со мной. И раньше, чем Аннаэль опомнился, встала и вышла прочь, не оглядываясь. Походка отчего-то сделалась неловкой и деревянной, а в голове осталась только звенящая пустота. Иримэ казалось, что не кольцо она выбросила в огонь — а собственное сердце. Кто знает, о чем думал несчастный Эккайро, умирая в одиночестве в ледяной трещине? Утешал ли он себя тем, что его товарищи выживут и вернутся в лагерь, или запоздало жалел о своей жертве? Впрочем, Иримэ твердо знала одно. Когда веревка перерезана, это уже не имеет значения.