Ты что, ревнуешь?

      В тот вечер они засиделись в клубе допоздна. Джисон за это время не вымолвил ни слова.       Он всё думал о неожиданно всплывшей истории с картиной и о том, что он, оказывается, так мало знает о жизни Минхо. Или всё же не мало? Но он ведь и не подозревал о его с Хёнджином близких отношениях.       Он мог бы спросить, узнать больше подробностей — Минхо ничего не рассказывал, но вряд ли бы намеренно умолчал, если бы его спросили напрямую. Но такой вопрос могут позволить себе задать только друзья, которым, в общем-то, всё равно, с кем их друг общается помимо них и что между ним и кем-то ещё происходит, или, напротив, не всё равно, но только по «чистым», бескорыстным причинам: мы друзья, я заинтересован в твоей жизни, расскажи мне обо всём.       Такой вопрос могут позволить себе задать любовники, потому что любовь зачастую таит в себе собственничество, которое можно оправдать.       Джисон не был Минхо другом. То есть был, конечно, если посмотреть со стороны и дать увиденному тривиальное название. Но он не думает о Минхо так, как о Чане, Чанбине и Сынмине, он не разговаривает с ним так, как с ними. Джисон не хочет знать, кто нравится Минхо или нравился, если это не он сам, не хочет дружеского откровения между ними двоими, не хочет, чтобы тот смотрел на него и чувствовал лишь нечто тёплое, но привычное.       Джисон хочет его. Он хочет ему принадлежать.       Но и любовниками они не были. Коварная мысль «пока не были» лелеяла надежду, но в то же время медленно уничтожала.

Четверг следующей недели

      Чанбин поднялся с дивана.       — Хочу покурить.       — Я с тобой, — вызвался Чан. — Только давай не здесь.       Друзья знали, что ни Джисон, ни Минхо не курят, поэтому не удостоили их приглашением.       Входная дверь захлопнулась, и квартира лишилась каких-либо признаков жизни. Минхо отстранённо потягивал виски, утопая в кресле, а Джисон нервно перебирал в голове варианты развития событий, сидя на полу.       — Э-э... Правда или действие? — неуверенно протянул последний, хотя предложение предназначалось скорее разряжающей обстановку шуткой, чем выражением подлинного желания сыграть.       — Правда, — ровно ответил Минхо, а затем потянулся и добавил, словно в оправдание. — Не хочу вставать.       Долго не думая, Джисон выпалил:       — Я или Хёнджин?       Минхо уставился на него. Его лицо ничего не выражало.       — Странный вопрос.       — Почему? — невозмутимо возразил Джисон, а затем добавил: — Просто интересно, кто тебе ближе.       На мгновение Минхо будто бы задумался.       — У нас много общих знакомых. Почему именно Хёнджин?       Джисон опустил взгляд на жидкость в бокале, которая за счёт освещения казалась ещё более красной и ярко переливалась. Он чувствовал, что его разум существенно затуманен. За час он, кажется, опустошил бутылку. А может и две.       — Ну не знаю. Вы двое близко общаетесь.       На несколько секунд воцарилась тишина. Джисон снова поднял взгляд. Теперь Минхо как-то лукаво улыбался, выглядя при этом задумчиво, словно решал про себя некую забавную загадку. Потом тряхнул головой, как будто отгоняя от себя бессвязные мысли, прищурился, и вместо ответа снова задал вопрос:       — Ты что, ревнуешь?       В животе что-то ёкнуло: тело Джисона отреагировало на двусмысленное предположение быстрее, чем заторможенное вином сознание.       — Нет, — безучастно бросил он, словно отвечая на совершенно нелепый, неуместный вопрос. Затем оттолкнулся от стены, еле встал с пола, на котором сидел, казалось, вот уже вечность, и шаткой походкой направился к очередной бутылке, стоящей на столе. Растянувшийся в кресле Минхо проследил за ним взглядом, но возражения или неодобрения не высказал.       А Джисону, хоть он и ненавидел непрошеные советы, сейчас безумно хотелось, чтобы тот его высказал.       Он вслух усмехнулся этой мысли и плеснул в бокал ещё вина.       — Мог бы ответить, что я. Из вежливости.       — Ты всё равно не поверишь.       — Нет, — согласился Джисон. На этот раз голос прозвучал ещё более равнодушно. — Не поверю.

***

      Вскоре вернулись Чан и Чанбин. Чан, в отличие от некоторых внемля скрытым желаниям Джисона, осторожно выудил бокал у него из ладони и почти ласково посоветовал притормозить. К тому моменту Джисон уже ничего толком не соображал и был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Поэтому он податливо позволил другу увести себя от выпивки и помочь добраться до дивана. Минхо видно не было. Джисон не знал, не помнил ушёл ли тот, а если да — в другую комнату или из квартиры вовсе. Сейчас ему было всё равно. Сейчас он был на него бесконечно зол, а оттого с лёгкостью убедил себя, что вовсе не хочет его видеть.

***

      Утром Джисону оказалось затруднительно понять, где он находится. Голова жутко, но ожидаемо болела. Он не без усилий скатился с дивана и направился в ванную. Взглянул на себя в зеркало — лицо опухло, волосы стали похожи на гнездо.       Он зажмурился и оперся о раковину. Воспроизвёл события вчерашнего вечера. Многое забылось, стёрлось из памяти, временно или безвозвратно, но одно грохотало в мыслях так отчётливо, будто произошло только что.       Ты что, ревнуешь?       Конечно, чёрт возьми, ревную. Неужели ты правда не понимаешь этого, Ли Минхо, или просто не хочешь понимать? Джисон его ненавидел. Ненавидел, а ещё слишком сильно любил. Неестественно сильно, необоснованно глубоко.       Он умылся ледяной водой, претенциозно веря, что этого будет достаточно и такой ритуал станет верным лекарством от похмелья.       Снова перевёл взгляд на собственное отражение. Интересно, как выглядит Хёнджин после нескольких литров алкоголя? Так же безупречно или всё-таки слегка неважно? Стал ли бы тот пить, так много, так невозмутимо?       В любом случае, Джисон был уверен, что не может претендовать на место в топе возможных заинтересованностей Ли Минхо.