Ты что, ревнуешь?

      Причины, препятствующие потенциальной взаимности, всегда разные. Вечные поединки в голове влюблённого. Вечные комбинации в мыслительных процессах Джисона.       Мы друзья. Он не думает обо мне иначе и никогда не начнёт.       Он натурал. Если я скажу ему о том, что чувствую, он надо мной посмеётся.       Он идеальный. Я не сравнюсь с ним в привлекательности, следовательно, я ему не пара.       Он умный. Я никогда не придумаю такую шутку, которая заставит его влюбиться в меня.       Он невозмутимый. Может, ему вообще никто никогда не нравился и не понравится вовсе.       И последняя, которая ранит сильнее прочих. Оттого, что порой наиболее отчётлива, оттого, что всегда наиболее нежелательна.       Он — Ли Минхо. Он наверняка кому-то нравится, и наверняка нравится тому, кто нравится ему.       Это не Чан. Они знакомы уже много лет, вместе работают и их отношения очевидно братские. Это не Чанбин. Они знакомы так же давно — их познакомил Чан — и их дружба, кажется, только крепнет от бесконечных споров, в которых нет места романтике. Это не Сынмин — этот парень проводит большую часть времени за просмотром дорам и аниме, а ещё выпивает не меньше литра молока в день, и Минхо в открытую его презирает. Так, как могут презирать только друзья.       В их узком кругу Джисон чувствует себя комфортно, потому что знает — здесь он в безопасности, а вместе с ним — его чувства к Минхо.       Но время от времени, часто именно в такие пятничные вечера, их узкий круг имеет тенденцию расширяться, как и круг потенциальных конкурентов. В такие моменты укромное местечко превращается в ловушку, а Джисон, ранее довольный своим надёжным положением в обозревательном углу оказывается обречённо в него забитым.       В такие моменты внимание Минхо занимает Хёнджин.       — Какие люди! — прервав очередной спор Чанбина и Минхо, воскликнул Чан. — Не обнаружив вас тут на прошлой неделе, я даже забеспокоился.       — Владельцы, наверняка, тоже, — добавил Чанбин, усмехаясь. — Большую половину их прибыли вместе с толпой наверняка приносите вы.       Джисону незамедлительно захотелось провалиться сквозь землю.       Вот они — красавцы, словно сошедшие с обложки журнала, парни, привлекающие всеобщие взгляды, в каком бы углу помещения они ни находились.       Ли Феликс. Хван Хёнджин. Столичные принцы.       Ли расплылся в ангельской улыбке.       — Ты льстишь нам.       Настало время приветствий и рукопожатий. Как бы Джисон хотел быть рад видеть давних знакомых. Как бы он хотел, чтобы его в этот момент не поглощало одно-единственное деструктивное чувство — чувство терзающей ревности.       Он вежливо улыбнулся Феликсу и пожал его дружелюбную ладонь, но взгляд Джисона предательски цеплялся за стоящих рядом Хёнджина, застенчиво краснеющего от чего-то, что почти на ухо говорил ему Минхо, и самого Минхо, проводящего пальцами по длинным блондинистым локонам Хёнджина.       Джисон не мог определиться, чего ему хотелось больше: убить Хёнджина или умереть самому. Это всегда оставалось загадкой.       Он понимал, понимал, знал и видел, что именно может привлекать Минхо в Хёнджине. Но от этого не становилось легче. Джисон видел в этом парне всё, чего нет в нём самом, и чувствовал, как стремительно уменьшаются его шансы, умирают его надежды, как увеличивается расстояние, которое так отчаянно хочется сократить. Хёнджин был таким безупречным, таким уверенным. Он не шутил, но всё же заставлял всех смеяться. Он не говорил, но взгляды всё равно были прикованы к нему.       Он не распадался на тысячи кусочков, когда Ли Минхо приближался к нему. Джисона же бросало в дрожь.       — Вы к нам присоединитесь?       Дружелюбие Чана часто выпутывало компанию из различных проблем и передряг, но в эту секунду Джисон проклинал и его. К счастью, у получивших приглашение были другие планы:       — Мы сегодня ненадолго, — ухмыльнулся Феликс. Затем он словно опомнился и пояснил, указывая на Хёнджина: — У этого прилежного студента завтра экзамен по искусству.       Джисон еле удержался, чтобы не закатить глаза. Эта часть личности Хвана раздражала его больше всего. Тот был художник.       — О-о, Хёнджин-а, нарисуешь мой портрет? — с задиристым энтузиазмом протянул Чанбин.       Судя по лицу Чана, тот испытывал за друга уже привычный испанский стыд. Судя по лицу Джисона было понятно, что его терпение на грани. На лице Минхо играла еле уловимая ухмылка. Сынмину было всё равно.       Хёнджин же, кажется, был смущён таким вниманием к своей персоне. Парадоксально, учитывая, сколько внимания он и без того получал ежедневно, где бы ни был, чем бы ни занимался.       — Портретная живопись не совсем моя специализация, но для тебя, хён, могу попробовать, — подыграл Хван.       — Он хорош в пейзажах, — вдруг заговорил Минхо. Все взгляды нацелились на него, так что он продолжил: — Помните мы тусовались на квартире, где окна выходят на центральные небоскрёбы? Хёнджин сфотографировал их оттуда на закате и потом нарисовал. Картина получилась лучше фото, — усмехнулся он. — Да даже лучше оригинального вида.       Хёнджин поспешил его остановить:       — Хён, не преувеличивай.       — Нет, правда, я от неё в восторге.       — У тебя есть фото? — с вежливым любопытством спросил Чан, обращаясь к Хёнджину.       — Нет. Она дома на одном из мольбертов, я сам уже давненько на неё не смотрел.       — Жаль.       — Но мы поверим на слово, — уверил Чанбин. — Минхо первый раз на моей памяти высказывает интерес к искусству.       Минхо отшутился:       — Ну не с тобой же мне про живопись беседовать, болван.       Чанбин состроил гримасу и бросил в него чипсину.       Джисону больше всего на свете хотелось демонстративно уйти. Выбраться из этого невыносимого угла, попутно будто бы случайно задевая Минхо, Хёнджина, да даже святошу Ли, за то, что тот упомянул этот несчастный экзамен по искусству. Джисон помнил ту вечеринку, помнил, как они, словно дикари, впечатлились видом из окна квартиры и пошли в три часа ночи искать вход на крышу, чтобы насладиться им сполна. Теперь же вспомнил, как Минхо мялся рядом с Хёнджином, пока тот искал идеальный ракурс для фото, как он гладил Хвана по волосам, которые тогда были ещё не такие длинные, как сейчас, но уже достаточно отросшие, чтобы вызывать у окружающих интерес. Вспомнил, как на него в очередной раз обрушился шквал ревности, как всё на свете перестало существовать кроме Хёнджина, наконец-то довольного получившейся фотографией, и Минхо, который всё разглаживал блондинистый затылок Хёнджина. Закат напомнил кровоподтёк, ветер — знакомое одиночество, а почти исчезнувшее за горизонтом солнце — рушащиеся надежды. После этого вечера от Хёнджина долго не было слышно, а их пятёрка как всегда проводила почти всё время вместе.       Так когда Минхо успел увидеть картину, которую не видел больше никто? Картину, которая была написана уже дома и скорее всего его не покидала. Как часто Минхо виделся с Хёнджином, никому не рассказывая об этом, даже не упоминая? Насколько лучше он знает его, чем все остальные?       Что он в нём, чёрт возьми, нашёл?       Джисон осушил бокал до дна. Пока он копался в воспоминаниях, беседа шла своим чередом, но, кажется, ничего примечательного в ней больше не было. Наконец, он уловил прощальную нотку в словах Чана:       — Ну, удачи на экзамене.       — Спасибо, хён.       — Я буду ждать приглашения на позирование для портрета! — выкрикнул Чанбин, когда двое уже почти скрылись из виду.       Послышался забавный смех Хёнджина, который показался Джисону злорадствующим.