Фатум

      Догорел кровавый закат, за ним — ночь, темная, полная мглы и волнения. Воздух полнился прохладой, впервые за столько проведенных ими в пути душных ночей, шепотом, шелестом, гудела беспокойно земля. С холма было видно громадное тело крепости, бесформенно-черное, монументально-грузное. Скоро оно ощетинится мечами, копьями, пиками, обожжет огнем, начнет плеваться стрелами, камнями, будто мифические драконы, то ли давно вымершие, то ли и вовсе не существовавшие. И они должны будут с тыла врезаться глубоко под толстую кожу, пока с другой стороны будут крушиться все мечи, копья и пики, перерезать мышцы и сухожилия, пока злобные плевки будут лететь в их товарищей, рубануть наотмашь по обнаженным нервам и добраться до заветного сердца, хрупкого, беззащитного, а потом сжать его стальными тисками, пока обжигающее пламя будет селиться на горизонте, впитанное восходящим солнцем.       «Тело, как же, — думал Гатс. — А мы как раз, получается, в заднице».       Он с чувством сплюнул под ноги, старательно растер плевок по спутанным клокам сухой травы носком сапога, ковырнул землю. Вдалеке виднелся обрывок лагерных огней. Где-то там Каска, наверняка тоже волнуется, поджимает губы, сжимает кулаки, хмурится, глядя то на крепость, то в темноту, почти в ответ, почти в глаза стоящему где-то далеко на холме Гатсу. С другой стороны неровным краем вгрызается в небо прерывистая полоса рощи, где они думали скрыться, в случае чего, от конной погони. Пехота разбежится, рассыплется меж деревьев, пока кони будут петлять и путаться, увязать в плотно растущих стволах.       Достаточно плотно, в этом Гатс не сомневался. «Пошли, прогуляемся», — с этими словами потянул его Гриффит осматривать местность, показывать то, что успел увидеть сам, когда догорела, захлебнувшись в лужице воска, свеча. Пока еще можно было что-то разглядеть в вечернем синем не то свете, не то тени. Они зашли недалеко и ненадолго — оголодавшие комары будто вознамерились сожрать их заживо, иссушив до последней капли крови. Пришлось спасаться бегством, иначе бой закончится, даже толком не начавшись — без командира долго не повоюешь. Особенно если тот героически пал в неравном бою с полчищами кровососов.       Огоньки в стороне лагеря заволновались, засуетились, сложились не то угловатой руной, не то созвездием. Гатс сморгнул наваждение — показалось. Потер руками лицо, вздохнул. Неспокойно. Когда они захватят эту чертову крепость, когда они, наконец, покончат с этим, он обязательно напьется. Напьется так, что и имени своего не вспомнит, что на утро голова будет раскалываться настолько, будто по ней кто-то долго и сильно молотил древком топора, пока не догадался с размаху вогнать в треснутый череп тупое лезвие. Свежие раны лучше всего заливать спиртом изнутри, тогда не так обидно и не так больно.       Ему нравилось воевать, но не нравилась эта война. Мало ресурсов, много усилий. Они давно привыкли к тяготам походной жизни, но порядком измотались. Истратили уйму сил, хотя по значимости этот поход очень уступал остальным. После беспощадно холодной и безденежной зимы им нужен был заработок, граф появился внезапно, но очень вовремя, не иначе как одновременно с подснежниками вынырнул из какой-то прогалины. Тюдор еще не успел толком собраться с силами для нового удара, работу никто не предлагал, только-только начинала просыпаться королевская армия, разбредаться по позициям после принесенного вьюгами затишья. А вот есть хотелось, и даже очень. Деваться некуда. Кто же знал, что все обернется именно так.       Легкий прохладный ветерок пробежался по траве, потрепал Гатса по волосам небрежной рукой, ободряюще подтолкнул в спину. Из-за облаков выглянула тонкая кайма убывающей луны, ненадолго, едва осветив серебристым светом черную землю, очертив темный силуэт неровных крепостных стен, отразившись слабым блеском в неглубоком рве, и снова скрылась, спрятавшись за плотными облаками. Вастодо строилась на скалистой, неурожайной почве, с расчетом больше на стратегически важное расположение, чем на комфортную жизнь. Уже потом, когда границы королевства немного расширились, задачу ее взяла на себя другая крепость, новее и внушительнее. Неприступнее.       Огни снова сдвинулись, на этот раз взаправду. Сигнал. Пора.       От топота копыт земля дрожала, под ногами расходился вибрирующий гул. Каска вела отряд в наступление. Гул поднялся на тон выше – это взмыли в воздух первые стрелы. Чуть погодя загрохотали ворота, рыбка клюнула на их уловку. Вероятно, посчитали, что на их стороне есть и численное превосходство, раз Соколов оказалось так мало. Раз им показали так мало Соколов.       Гриффит, серебристо-белый даже в кромешной тьме почти безлунной ночи, был похож на сказочного принца.       – Не подведи, – громко и торжественно, для всех. – Я надеюсь на тебя, – уже тише, почти шепотом. Для Гатса лично. Гатс кивнул, серьезный и напряженный, и трепещущие на ветру волосы вместе с улыбающимся лицом скрылись под остроклювым шлемом.       – Вперед! – Гриффит вскочил в седло, пришпорил коня, его часть отряда бросилась в атаку за ним. Они с улюлюканьем, гиканьем и свистом слетели вниз по склону и помчались туда, где кипело сражение. Сокол растопырил острые когти, готовый разодрать ими шею своей добычи.       Гатс проводил их тяжелым взглядом. Когда фигурки всадников слились в одну большую движущуюся тень, он надвинул забрало. Медлить было нельзя – времени и без того очень мало. Преодолеть ров, дойти до стен, пока стражники отвлечены нападением, вскарабкаться по лестнице, расчистить путь для лучников… Вздох, взмах рукой – они двинулись.       Темно, хоть глаз выколи, как бы ноги не переломать, спотыкаясь о кочки. Громоздкая лестница не позволяла передвигаться слишком быстро или слишком осторожно, но ночь надежно скрывала их даже от самых зорких глаз. Будь сейчас немного светлее, они бы стали идеальной целью – почти в рядок, как на ладони, только мишеней на лбу не хватает.       Вдалеке шум боя. Крики, грохот, лязг, ржание. Гатс прислушался. Все его волнение, вся тревога разом исчезли, испарились, оставив после себя лишь шероховатость в пересохшем горле, четкую, почти осязаемую цель впереди и предвкушение скорой победы. Остальное – отрешенно, уверенно. И быстро. Почти как во сне.       Вот они перебрались по сену через ров, послав в голову высунувшемуся из-за зубца стражнику болт, вот скрежещут металлические крючья, цепляясь за каменный парапет. Влажное шероховатое дерево, обструганное грубо, наспех, так, что на руках точно останутся занозы, отдаляющаяся земля, прохладный ветер, несущий запах дыма и крови. Каменный пол галереи под ногами, удивленные возгласы, паника, привычно легшая в ладонь рукоять меча. Снова выглядывает луна, теперь она – лукавый прищур круглого небесного ока, лезвие, пока еще чистое, наточенное, отражает ее свет и глубоко увязает в чьем-то плече, поднимается, испачканное темной кровью, рубит снова. Гатсу легко и привычно, натренированное тело двигается почти само собой, отзываясь приятным тянущим напряжением, твердеют мышцы. Он делает то, что умеет лучше всего – бьет и убивает, неважно кого и как, неважно где и почему. Зачем? Ради Гриффита. Ради его улыбки, ради его теплого взгляда, ради его мечты. Сейчас важно только это. Тяжелый меч крушит кости, мнет доспехи, отбрасывает людей в стороны, кружа стальным вихрем, вздымая в воздух брызги крови, сметая все на своем пути. Чем дальше Гатс продвигался от тыла крепости, почти незащищенного из-за неожиданной атаки у ворот, тем больше становилось преград на его пути. Кричащих, стонущих, булькающих преград. Раздражающих.       Людей барона на стенах все меньше, их сменяют лучники Соколов, тех, что остались в крепости, тоже не так много – значительная часть сил сосредоточена сейчас за воротами. Соколы напирали, решительно, яростно. Поначалу это казалось легким – какая-то кучка наемников, возомнившая о себе слишком много, что с них взять? Что стоит разбить их и больше не переживать за свои головы? Люди говорят, что бравые ребята эти Соколы, что командир у них удивительный, хитрый и везучий, да еще и смазливый. Враки, все враки. Ночной атакой их не удивишь. Барон тоже хитер, по крайней мере, он сам так говорил. У них преимущество, у них – крепость. А уж что Соколы сотрудничать отказались – так это только их, Соколов, проблемы.       А потом появилась конница. Врезалась во фланг, смяла защиту и начала теснить их обратно. Раздался вой рога, Соколы ринулись вперед с новой силой, теперь уже не опасаясь снова подойти на расстояние выстрела. Редкие стрелы летели со стен, но им не было дела до того, в ком найдут они свою цель. Снова ненадолго показалась луна, тусклым светом заполнила внутренний двор, нарисовала сражение по ту сторону стен. Гатс уклонился от удара, успел оглянуться бегло, пока целивший ему в бедро потерявший шлем солдат замахивался вновь. Медленно, очень медленно замахивался слишком тяжелым и непривычным для него, видимо, двуручником. Гатс рубанул его, неосторожно открывшегося и медлительного, по шее, солдат рыгнул кровью себе на бороду и повалился вслед за своим мечом. Люди внизу со стены казались маленькими, отряд – почти в размер шашек на карте. С грохотом опустился мост, люди хлынули в крепость, из крепости, столкнулись, смешались. Гатс в недоумении отпрянул от парапета – он еще не успел отдать приказ, и неизвестно теперь, кто и зачем это сделал. Так или иначе, победа уже почти в их руках.       «Гриффит!», — мелькает в мыслях отчаянный всполох тревоги. Еще один взгляд вниз. Луна скрылась за облаками.       Новый прозрачный поток лунного света полился с неба, и притупленные, смазанные битвой ненужные чувства теперь обрушились на него, ощущаясь вдвое сильнее и ярче. Шум, до этого будто сквозь толщу воды доходивший до слуха, прорывается сквозь пелену, слышится еще громче, еще отчетливей, бьет по ушам, грохочет вместе с кровью в висках. Ватные комья ярости в голове плотно сбились, смешались тугим неразделимым сгустком с тревогой, с ужасом, с отчаянной ненавистью, с непониманием, с отрицанием… Сердце сдавило. Гатсу стало трудно дышать, воздух выбило из легких, будто его только что ударили в грудь, голова закружилась. Гриффит.       – Гриффит! – запоздало орет Гатс, громко, так, что слышат все, даже сквозь этот чудовищный шум, даже сквозь этот разрывающий барабанные перепонки грохот, одергивает себя – он был почти готов спрыгнуть прямо со стены, броситься туда, в самую гущу, лишь бы успеть. Будто это может помочь сбитому, стянутому гвизармой с коня Гриффиту. Горло саднит. Гатс разворачивается, бросается к лестнице, что-то ударяет его в спину, он рычит, ударяет в ответ, разъяренный, спешащий, несется дальше. Продирается сквозь темноту и людей, спотыкается о тела. Осознание боли нагоняет его не сразу, только на мосту. Над лопаткой жжет и ноет. Гатс прорубает себе путь, вновь позабыв о боли – не первая и не последняя рана, ему не привыкать. Голова его занята другим – помочь, защитить. Нелепо. Опрометчиво. Гриффит, даже скинутый с коня, даже раненый не продаст свою жизнь дешево. Если такое вообще случится. Небо понемногу светлеет, залитое серо-голубым, край горизонта разгорается первыми отголосками солнечного света, поначалу нежно поддернутый розовым, после – расцвеченный желто-оранжевым.       Самонадеянный сокол сорвался с небес и расшибся о землю.       Оглушенный Гриффит стоит на четвереньках, мотает головой, пытается нашарить руками если не свою саблю, то хотя бы какое-нибудь оружие, волосы рассыпаются водопадом по плечам, Гатс неудачно подставляется под удар, прикрывая его. Полоснуло по правому предплечью, как раз тому, что не защищено наручем, но атаку он отразил. Болезненно остро ощущается каждая эмоция, боль сочащихся кровью ран притупляется на этом фоне, происходящее вокруг снова начинает напоминать сон, беспокойный, все глубже затягивающий в омут неопределенности и страха, не дающий проснуться.       Удары сыпались, Гатс отбивался, кровь текла, пропитывала бинты и одежду. Гриффит поднимался на нетвердые ноги, придерживаясь за голову, кажется, хромал. Как он вообще допустил подобное? Гатс не понимал. Некогда было что-то понимать. Их окружали, помочь было некому – все заняты. Хоть ряды врагов заметно поредели, а Гатс не настолько измотался, чтобы падать без сил, но раны таки сказывались, несмотря на до скрежета сжатые зубы. Биться приходилось не только за свою жизнь – за спиной был Гриффит, едва пришедший в себя и кое-как обороняющийся отобранным у покойника полуторником, и от того еще страшнее, еще сложнее становилось Гатсу.       Светает, меркнут звезды и бледнеет на небе месяц. Вот оно, новое утро, вот она, верно, плата за каждый ненароком оброненный смешок. На Гатса наваливаются, числом и силой. Отвлеченный, он не замечает подбирающегося со стороны солдата, с яростным ревом разбрасывает противников. По опорной ноге проходится острое лезвие. Гатс разворачивает корпус, бьет и падает. Глаза у него слезятся от пыли, во рту липко и кисло от привкуса крови, скулы и сжатые зубы ноют, виски давит от напряжения. Он пытается собраться с силами, приподняться, но руки не хотят слушаться. Во рту трещит, скрежещет и щелкает. Гриффит стоит на ногах уже заметно тверже, замахивается, не так шустро, не так изящно, как он делает это обычно, и бьет все равно точно и верно, оглядывается…       Перед слезящимися глазами у Гатса вдруг проносится все, до неприличия четко и детально — и догоревшая свеча, и распахнувший рот, будто вот-вот закричит, Бехелит, и белая шея, и румяный Гриффит со слипшимися ресницами и влажными губами, и звезды, и жареный поросенок, снова Бехелит, снова свеча, снова Гриффит, Бехелит, Гриффит, Бехелит...       Гатс жмурится крепко, смаргивая набежавшие слезы, рычит, напрягаясь всем телом. Что-то дельное начинает получаться – он приподнимается слабо на руках, все вокруг кажется лишним, мешается. Гриффит разворачивается к нему, тянет руку. Зубы трещат. Небо все еще светлеет. Свистит что-то над головой. Гриффит беззвучно открывает рот, стрела глубоко врезается ему в правую глазницу, он шевелит губами, выгибается и падает навзничь. Гатс успевает заметить за эти доли секунды сквозь прорези забрала, как течет по красивому лицу Гриффита кровавая слеза, как дрожат крылья его носа, как закатывается целый его глаз… И проваливается во тьму, бессильный, слыша лишь собственный яростный не то рев, не то вой, вырвавшийся из груди сквозь сжатые до крошащихся зубов челюсти. Избранный не может умереть… Рано… Судьба… Хозяин… Наш?.. Хозяин красного Бехелита! Наш... Нам... мммммм... Мир! Все должно быть не так… Не так… Зачем… Ты… Ты не должен был вмешиваться! Ты не должен был дать ему умереть! Пес... «Да кому всрался этот ваш Бехелит! Судьба! Железо и камни не знают, что такое судьба!», — думает Гатс в ответ нестройному хору замогильных голосов, думает громко и зло, перед тем, как окончательно утратить связь с реальностью.