Апофеоз небес

Брезгливо отряхнув запыленные руки и размяв затекшие и посиневшие от крепких веревок конечности, он полной грудью вздохнул пропитанный людскими молвами воздух, с отвращением вспоминая дни в взаперти, где сырость стала настолько привычной, что аж до тошноты противно — а этот человек, умерший старикашка, принял решение заточить его до приговора, даже не попытавшись разобраться в ситуации: нравится публичное осуждение и страдание других, почему бы не испытать это на себе? Почему бы не показать этим простолюдинам незабываемое представление, что станет их главным кошмаром? А Чайльд, этот прохвост, который костью сидит в горле, продумал всё до мелочей, ведь чтобы устроить грандиозное шоу необходимо подобрать хороших актеров и установить их на главную сцену на широкое обозрение публики — пляшите же мои куклы, пляшите! — поднять тканевый занавес и подергать за ниточки. Но цель не в наслаждении, и не в простом «нравится или хочется»; цель его была иная, и по взгляду прищуренных голубых глаз да расплывшейся ухмылке можно определить, к чему стремился сын главы — власти. В этом захудалом горнодобывающем районе, где жизнь зависит от малейшего колебания земли или ветров, пригоняемых с марсианских шапок, да и во всех других городах южной земли вся власть собрана в руках глав. Постепенно люди пьянеют и слепнут от зависти, всеми силами пытаются завладеть заветным троном, который является лишь их заветной мечтой и не более, не боясь грешить перед Богом. Отчасти парень понимает этого прохвоста, поэтому сейчас так уверенно ухмыляется над умершим главой Цзин: взрастить сына, который в последствии упадет в недры адовой земли настолько, что состроит целое жалкое представление, которым сам же насладится, чтобы вырыть яму и свести в могилу отца. Поговаривают даже, и бродят слухи, что жестокость сына была замечена и раньше и передалась с генами матери — много о русских слухов ходит, кроме восхваления внешности, конечно, например, что они люди с безжалостным и стальным характером. Да и в детстве парень вечно попадал в передряги, пока за ним подчищал отец «следы» преступления, желая не опозориться перед кланом, ведь сынок его — чудо Богини Арис. Но никто не знал, что скрывалось за занавесом его мерзкой души. Жизнь здесь похожа на вечную драку, в которой нет проигравших или победителей — после любой ожесточенной игры мы до единого окажемся в мерзлой земле. Однако эти крохотные букашки готовы на любые бесчестные методы, лишь бы занять пьедестал славы и купаться в лучах милости Арис, ведь они отчаянно верят — обманывают себя, — что великая знать наиболее близка к ней, поэтому даже простаки и выходцы из народа не раз могли покуситься на голову главы Цзина: напасть из-за угла или проникнуть на запретную территорию его покоев. — Обещаю, в следующий раз моей игрушкой будешь ты, Чайльд, — он произнёс это себе под нос и гордо заложил руки за спину, расплываясь в насмешливой улыбке. — Придёт время, и ты будешь плясать по моему сценарию. А тот в свою очередь любовался им, словно какой-то неизвестной диковинкой, словно дивным экземпляром космического тела, который, скорее, должен храниться под колпаком в музее, а не быть в коварных лапах этого лиса; пусть правит здесь один — это его сокровенное желание, однако пусть также продолжает помнить, как тяжела бывает корона, и как драгоценно и легко может быть серебро. Тысячи глаз провожали уходящего с поля парня, который отряхивал и выбивал пыль с одежды и под нос осквернял труп за непригодные для жизни условия в этой вонючей камере. Его никто не смел остановить, и все боялись подойти, поэтому он без происшествий и каких-либо препятствий вышел из тулоу, когда перед ним в страхе расступилась толпа, и скрылся за массивными стенами, наверняка, по мнению большинства шепотков, приняв свой грех и выбрав изгнание. Вопреки желанному суждению людей, он преследовал иную цель. Ранее, в тесной камере, его одолевали невыносимые кошмары, непреодолимое чувство тревоги, которое глубоко отпечаталось в его памяти, и чем больше они расползались ядом по извилинам, тем сильнее кружилась его голова и удушал царящий повсюду смрад. Одинокий и величественный город, в который он должен отправиться, именовался Цяньгуан, в честь основательницы и хранительницы, память о которой живет только в летописях и книгах. Благословленная экономистка отстроила город и наладила его положение между двумя полюсами, но умерла, не выдержав сурового климата и пылевых бурь. Цяньгуан являлся торговой точкой, в которой жители земель предлагали обмен товарами, чтобы прожить на жалкие выращенные продовольствия. Поставки были регулярны, раз в неделю, и как раз по дороге, что выложена испещренным камнем; должен через день проехать конвой — он подождёт, время ещё есть, даже на то, чтобы вдоволь насладиться поездкой и остановиться на день-второй в городе и собрать некоторые слухи об исчезнувшей Сифу. Кроме богатства и продаж, это город славился слагаемыми легендами, которые разносились по всей Марсианской Земле со скоростью света. Сам же он находился возле кратера Скиапарелли, примерно в трех тысячах километрах от равнины Эллада, где располагался его родной город, и откуда отправится конвой на гусеничном подобии транспорта — к сожалению, ученые лишь развели руками, когда узнали о производстве подобных механик и выпустили пробные экземпляры в размере тысячи машин только для поставки товара с юга; наверное, стоит за это поблагодарить северных «друзей»? Это были оборудованные всевозможными ящиками машины, работающие на топливе из смеси кислорода и метанола, с неплохой производительностью, отчего путь до Цяньгуана занимал не месяц, а около десяти дней. И пусть звезды, что так похожи на человеческие судьбы, осветят его путь в полной тьме или оставят в полном одиночестве — только ему решать подобный исход.

***

Время утекает подобно воде, которая разъедает наше сознание, обращая в ничто, как коррозия уничтожает остатки металлов, забытых исследователями или безумными путешественниками, которые со временем уходят глубоко в иссохшую и безжизненную землю и уничтожают её изнутри; смотреть на то, во «что» превращается родное место, поистине бывает ужасно, и ему скорее отвратительно от людей, что позволяют себе такое поведение и неуважение: они же колонисты, они же будущее, в конце концов! — И чем занимается ассоциация по геологии и почвоведению? — голос принадлежал мужчине средних лет, с темными бездонными глазами и проглядывающими седыми волосами, которые вместе с челкой закрывали рассеченную кожу на левой брови; без умолку тут мог хвастаться безжалостным поединком против Мороков, в ходе которого он и получил это памятное увечье. — Просиживает днями и ночами штаны в икэинях и получают жалование? Чёрт бы их побрал, этих северных фуэрдаев, которых наверняка протолкнули богатенькие родители. Бесчинство! — Успокойся, Е Минсин. — Сидящий рядом торговец похлопал его по плечу и нарочито отрицательно покачал головой, будто предостерегая. — Это их проблемы, и не нам в них копаться. Пусть живут, как было послано небесами, и у всех на пути бывают трудности. — Вечно философствовать любишь ты, — дерзко ответил ему господин Е и пальцами прикоснулся к ране на брови, сморщиваясь от болезненных воспоминаний. — Прав ты, именно за грехи их и слух тот ходит… Они должны расплатиться! — Тихо-тихо! — шикнул торговец и с осторожностью посмотрел на сидящего рядом молодого парня с закрытыми глазами, который делал вид, что не слушал всех этих бессмысленных фраз, которыми те перекидывались уже несколько дней. — Он ведь ещё ребёнок… — Да я ничего ещё не успел сказать! — Неожиданно гнев окутал его, и Е Минсин со злобой стиснул кулаки и обратился к незнакомцу, который вот уже как четыре дня молчит и сидит в углу: — Эй, ты, сколько тебе лет? Его, обездоленного на первый взгляд и одинокого, они нашли по пути конвоя: он шёл, уставившись в землю, и выглядел при этом потерянно и устало, так, что у некоторых людей заныло мучительно сердце, но лишь эти двое решились на действия, протягивая руку помощи — было ли странно это все? — они не задавались лишними вопросами, разделили припасы на ещё одного человека и, позаботившись легкими вопросами о его самочувствии, оставили в покое. Да, оказывается даже здесь люди сохранили добрые сердца, наверное, об этом стоит написать целую повесть или посвятить стихотворение? Незнакомец сосредоточенно молчал и не шевелился, только пересохшие губы приоткрывались в такт вздоху, будто он задыхался от витавшего в воздухе тяжелого аромата металла, и взволнованно дрожали его стиснутые пальцы и глубоко впивались в кожу. Сидящий рядом с господином Е торговец тоже обеспокоенно обвел тело глазами и, обладая некими знаниями в медицине, поинтересовался: — Позвольте, у вас плохое самочувствие? — он говорил уважительно, взволнованно скользил взглядом по бледному лицу и испуганно схватился за сердце, когда незнакомый им парень все же подал признаки жизни и острым взглядом пронзил обоих, продолжая молчать. — Воздух тяжелый в этих краях… — Печешься о нем, как отец Чунь Линхунь! — рассвирепел господин Е, задевая больную струну сердца торговца: — Понимаю, у тебя умер сын, но не нужно видеть в каждом ребенке своё спасение! Тем более, какой он ребенок?! Эй, — вновь он обратился к незнакомцу, — мы приютили тебя и даже оставили расспросы на потом. Не считаешь нужным объясниться?! Сколько лет и как тебя зовут? — Не нужно, Минсин… — этот человек был сочувствующий, и даже понимал боль остальных, что крайне странно в новых тенденциях развития общества, будто сам испытывал ту же боль и страдал за других. — Я лишь хочу позаботиться о его состоянии… — О себе позаботься, дуралей! Не с тобой говорю, — сорвался мужчина, и с прямодушной злобой уставился на безразличного парня, который всем своим видом выводил его ещё сильнее. — Отвечай! Сколько лет? — Если я скажу, что мне гораздо больше, чем вам, вы поверите? — приторно язвительный голос впервые прозвучал в этом «транспорте», и незнакомец, насмехаясь над побагровевшем торговцем, еле сдерживал себя. — Но это чистая правда. — Он встал со своего места и поклонился, продолжая изводить сурового торговца, — Мое имя — Скарамучча, буду рад представиться. Он определенно издевался, мужчины это хорошо понимали, ведь имя Скарамучча было давно выгравировано на полированных камнях возле кислородной станции и хранилось как сокровище вплоть до разрушения, и только после этого оно всё реже и реже упоминалось среди людей и начиналось забываться, оставаясь только в книгах, хотя прошло всего-то каких-то чертовых семнадцать лет. Это был великий человек и предводитель южной экспедиции, тот, кто не побоялся повести всех вперёд, когда прогремела эра освоения; после чего возглавил строительство и развитие, однако не прошло и трёх лет, как он умер из-за несчастного случая, оказавшись раздавленный обломком какого-то железа, упавшего сверху из-за быстро распространяющейся коррозии. Но они всё ещё помнили его, эти двое людей, и услышав это имя они сразу вздрогнули и примолкли. Только Е Минсин собирался раскрыть рот и сжать кулаки, чтобы как следует вправить этому ребёнку мозги за то, что тот оскверняет благородное имя, как парень, насмехаясь, тыкнул пальцем тому в грудь и с хрипотой в голосе выдавил: — Для торговцев вы слишком доверчивы, господин Е. — После чего его взгляд скользнул по напряженному лицу товарища, и на лице появилось что-то подобное улыбке, фальшивой и надменной. — Вы же, господин Чунь, что-то подозреваете? Рассудите, сказал я правду или солгал. Тот сосредоточенно молчал и нахмуренно следил за всеми движениями парня: он восстановился точно мгновенно — или ему просто показалось? — спала бледность, и вернулась сила; возвышался над ними и ожидал ответа. Но молчание длилось долго, и струна терпения лопнула: представившийся именем Скарамуччи рассмеялся ещё громче и широко раскинул руки, смотря на благородных торговцев, как на мелких сошек у его ног, высоким тоном произнося: — Я никто иной, как Бог!

***

«Ворота Цяньгуана всегда открыты для золота и денег» — так гласит испещренная вывеска при въезде и «всегда держите кошельки при себе» — при выезде, звучит шуточно и даже в некоторой степени до противоречия смешно, но в этом городе сделок промышляют воры и карманники, живя на украденные у торговцев деньги, и пусть только монета упадет на рыхлую землю, как тут же пропадет бесследно, сворованная детскими ручонками, которые вынырнут из-под лавки. С такой проблемой столкнулся затерявшийся в толпе при выходе каравана Е Минсин и убежал, размахивая кулаками; рядом с человеком, который так и не назвал настоящего имени, остался стоять взволнованный господин Чунь, который составлял список товаров и пересчитывал ящики с зерном. — Тридцать один, — закончил он и устало стёр со лба выступившую каплю пота, однако день не был знойным. — Молодой человек, вам в город? С вашим самочувствием все в порядке? Кажется, они посчитали, будто он какой-то умалишенный, и целый день просто молча ехали дальше, пока вдалеке наконец не замелькали пестрые ворота, когда оба наконец полной грудью вздохнули и переглянулись между собой, радостно ликуя в душе — лучше бы они никогда не слышали эти слова, или он никогда не произносил бы их. Так или иначе скрыть волнительную свободу они не смогли, и даже честные глаза господина Чуня не стали покрывать истину туманом. — Я как проезжий, — вольно помахал рукой незнакомец и осмотрелся, — мне нужно на Ацидалийскую равнину. А тут… посетить одно место. — Он нервно сглотнул и выдавил из себя уверенную насмешку. — Моё имя Куникудзуси, было приятно с вами познакомиться, уважаемый господин Чунь. Тот лишь посмотрел на носки потрепанной и запыленной обуви и спустя несколько секунд приподнял голову, но след Куникудзуси уже исчез с покрытой песком дороги. Чунь Линхуню оставалась только уважительно поклониться на прощанье и произнести: — Берегите себя.

***

Город представлял собой солнце: во все стороны от главной площади со статуей Богини Арис отходили улочки-лучи, на которых оживленно проходила торговля и слышались очередные споры о цене, громоздились короба и скрывались в подворотнях воришки; на каждом луче, коих было пятьдесят, был «стиль», посвященный отдельному городу Марсианской Земли — качались на ветру бумажные фонари с названием города и были всюду цветные флажки с гербом, стояли знакомые торговцы и предоставляли товары с улыбающимися лицами. Он шёл по широкой и богато украшенной золотом и красными лентами улице в честь города Цяньгуан, где трепетали флажки с изображением монеты, что заменяла солнце, и стояли статуи извивающих драконов, что держали в руках горстку золотых денег — кажется, в кратере Скиапарелли этого металла было предостаточно, и каждому жителю вдоволь бы хватило, чтобы заполнить карманы. К слову, первого встречного всегда бы интересовал вопрос: «а где живут местные жители?». Когда город процветает торговлей, странно задумываться о таких мелочах, когда идешь мимо ярких вывесок с золотыми фигурками драконов и даже Богини, выточенной изящной и милосердной, забываются какие-то там местные жители и испаряются подобные мысли — только в карманах звенит горсть монет, которую хочется потратить на всякую ерунду. Местные жители давно мертвы. Он убил каждого из них: терзал и издевался, пока ненависть бушевала в его крови ядовитым потоком, уродовал и подвешивал, наслаждаясь их попытками умереть быстрее — не было для города муки страшнее, чем нахлынувшее на них смертельное бедствие; на земле кровь смешалась с чёрными перьями, грязь с растоптанными органами и частями оторванной плоти. Куникудзуси открыл глаза и огляделся: вокруг него горящие обломки города, и огонь, что вздымается к небесам, — везде угольки домов и лавок, людей и товаров, и только он живой идет по омытой людской кровью дороге, смотрит на поднимающееся в ночи танцующее пламя на фоне полуразрушенной статуи Арис и вырванным куском золота в области сердца. Оно не золотое; оно должно быть окутано смолью и грехом. Иначе почему она сейчас здесь стоит, преклонив колени, пока он, закинув ногу на ногу, самодовольно смотрит на неё сверху вниз, сидит на протянутых руках статуи и с замиранием сердца, до какого-то трепетного удовольствия, смотрит на неё, будто пытается поглотить взглядом. Развевается на жарком от пламени ветру его украшенная угольно-черным марионом мантия, когда он поднимается и останавливает взгляд на появившемся из земли сияющем тьмой кунхоу с выточенными на нем яркими звездами, которые испещряют этот ночной инструмент. В её нежных руках он выглядит громоздко; она же садится на колени и обхватывает струны пальцами, мягко проводя по ним — приятный звук разлетается по мертвой тишине, и из-под земли словно вырываются существа, похожие на Мороков, но, кажется, это были лишь павшие и похороненные в земле люди, которых она призвала этим звуком. Этот город носил название Гоуциле, буквально означая «последняя охота» — это была правда охота, на него, на монстра и демона, что с увлечением следил за перебирающими на струнах пальцами, которые издавали приятную мелодию, наблюдал свысока за мертвыми глазами трупов, которые недобро скалились на него и качались из стороны в сторону. А мелодия все продолжала разливаться, как бесконечный дождь, что потоком устремлялся обратно в небеса, а она продолжала «играть», раздавая этими нотами приказы восставшим марионеткам, пока не зазвучал нежный голос, как пение легендарного феникса, от которого кровь полилась из ушей у стоящего на руках Богини Куникудзуси, и не покрылось мурашками недовольства тело. Злость закипела в нём с новой силой, и сузились глаза — пристально смотрели они на появившуюся из песчаного грунта армию трупов, которой она командовала; их не рассеять бурями и ветрами, и не уничтожить простыми прикосновениями, как можно поступить с Мороками — это больше всего раздражало. А мёртвая армия, освоившись в непростых условиях огненного воздуха, который буквально испепелял любого, начала своё наступление, продвигаясь к обагренному людской кровью основанию, царапая его потертыми пальцами и пытаясь залезть по обломкам, пока их Богиня, их предводительница Арис, продолжала играть на струнах кунхоу, туманным взглядом звездных глаз следя за движениями возвышающегося над ней парня. Никто не мог понять, что испытывала она в этот момент, пока стирала пальцы до крови, перебирая по божественным струнам, которые сияли ярче самых ярких звёзд на небе — это последняя охота, последняя исполненная песня, прославляемая в народе как «небесная ария» против иномирцев и всяких дьяволов. Кошмары постепенно отступили, и прояснились темные мысли; он пару раз болезненно моргнул, наблюдая за тем, как возвышается перед ним статуя прославленной Арис, как протянуты навстречу людям её каменные руки и блестит от огней золотое сердце — всё как и в его воспоминаниях прошлого листа, запятнанного людской кровью и исписанного людскими проклятиями и криками. Они до сих пор отдаленно звали его, погибшие души, что похоронены в этой земле, выкрикивали имя и страшно завывали: — Гори в огне, дьявол! Мерзкое отродье Богов! — становились все громче и громче, и усиливался звон в ушах, что невозможно было выносить принесенную прошлым боль. Смертельно побледнело его лицо, и по спине прошёлся холод; Куникудзуси грузно упал на колени прямо перед статуей и отхаркнул сгусток крови, засевший мерзким комом в его горле, — тяжело вздымалась грудь, и хрипло было дыхание. Кажется, сознание потихоньку начало проясняться, а помутневший взгляд приходил в норму, рассеивалась темная пелена перед глазами, когда не было видно даже собственных дрожащих под тяжестью тела рук, и вновь он слабо поморгал. Но перед ним всё те же огни и пожары, те же самые обгоревшие тела, что крепко держали его руки, пока он пытался вырваться и вырвать из груди их чертово сердце, которое заставляло их ещё жить и повиноваться «небесной арии»; а перед ним, подбирая его подбородок носком туфель, увенчанных звездами, нависала Богиня со спокойным взглядом полуприкрытых глаз, с победно приподнятым уголком губ и измазанным в крови лицом. — Наконец я поймала тебя, змеёныш, — начала она елейным голосом, — кто ты и почему разрушил мои угодья, мелкая тваринка? — Если скажу, что я Бог, поверишь? — отхаркнув кровь, с презрением прошипел парень, зажатый божественными струнами, что оплели его тело, словно ядовитые змеи, не давая свободно вздохнуть. — Бог? — Она склонила голову на бок и округлила глаза, будто нечто, что склонилось в её ногах, не стоило ни доли внимания. — На этой земле больше не осталось Богов. Её слова были острее божественных струн, что молниеносно вонзились в его грудь и оплели сердце, будто собираясь раскромсать его на куски. Куникудзуси больше не мог даже вздохнуть, и кровь потоком лилась из открытых ран и изо рта, под ним уже образовалась порядочная лужа, но он с неким трепетом и удовольствием продолжал смотреть на неё снизу вверх и улыбаться, до последнего чувствуя себя победителем в этой беспроигрышной битве двух существ. Потому что в конечном итоге победа будем за ним.

***

— Состояние вполне стабильно, скорее всего, нервное истощение после потери сознания. — Отдаленно слышится быстрое чиркание на листе бумаги. — Он придет в норму дня через два, ему нужно отойти. — Занятно. В голове всё плыло, и эти звуки — нет, скорее, голоса — кому же он принадлежали? Чьи были торопливые шаги вокруг него? Но сил подняться не было, как и открыть глаза; так душно и жмет в груди, и сердце словно изнывает от боли, будто те неустанные видения прошлого были реальностью, будто те божественные нити кунхоу вновь исполняют мелодию «небесной арии», отчего пронзительный звон заглушает голоса. И медленные, уверенные шаги звучат прямо возле него, а холодное прикосновение и поглаживание его щеки, такое ласковое, но одновременно наполненное ненавистью, затмевают пожары. — А вы, госпожа, кем ему приходитесь? — Он вновь эхом в голове слышит незнакомый женский голос и чувствует, как останавливается рука на его щеке и прекращаются мучительные поглаживания. — Его мать.

***

Он жадно глотал ртом воздухом и откашливался, вскочив с мягкой койки от резкого смертельного звона в ушах; и с чьим-то приближением он лишь усиливался, становился невыносимо пронзительным, и зажимай уши руками или не зажимай — это не спасет его от испытываемых мук. Согнувшись над белыми одеялами и сминая их пальцами, терпел переплетающиеся в его голове голоса, как будто все они вплелись в одну бесконечную веревку, что тянулась сквозь всю Галактику в бесконечность; и как по щелчку пальцев исчез и звон, и крики существ. Прошествовала медленно сквозь ряды коек к нему подошла элегантная девушка с завязанными серой тканью глазами и небольшим шприцом в руках с разбавленной темной жидкостью внутри. — Я слышу, вы пришли в себя. — Её тень легла прямо на нервно сощуренного парня, и девушка слегка склонилась над ним, любезно продолжая: — Мне нужна ваша рука, я должна вколоть витамины. — Вы слепая? — напряженно увиливал он от действий. — Как собираетесь колоть? — Зрение не играет роли, важны умения, — её голос даже не дрогнул, и она продолжала терпеливо ждать. — Просто протяните мне руку. — Почему раствор такого цвета? — настойчиво продолжал он, ещё сильнее сжимаясь внутри. Что-то в этой девушке его беспокоило, отчего-то внутри все бушевало штормом и обострились до предела чувства. — Настой засушенного красного клевера. Не юлите, пожалуйста. — Надоедливая улыбка не сходила с её лица, и Куникудзуси неохотно протянул ей руку, готовый в любой момент отдернуть. Быстро обработав место отваром каких-то трав, что стоял на стекольной полке рядом с койкой, и наготовив небольшой кусок плетенной ткани, она прощупала на локтевой ямке выпирающую вену и медленно ввела шприц; под напором пальцев жидкость постепенно скрылась в его организме, и неприятный озноб прошел по телу, зарябило её улыбчивое лицо в глазах. — Озноб — естественная реакция организма, скоро витамины впитаются, и вам станет лучше, — сообщила она, проверяя кончиком пальца покрытый холодным потом лоб и подтверждая свои слова кивком головы. — Вам нужен отдых. Вы можете позвать меня по имени — Чжун Лиши. — Подождите, госпожа Чжун, — резко он окрикнул её и напрягся, когда-то та с каменной улыбкой вернулась на прежнее место у его койки и приторно-ласково поинтересовалась, зачем её вновь позвали: — Что-то ещё тревожит…? — Расскажите мне слухи о Сифу, — требовательно и с высокой интонацией, словно приказывая, перебил он её, не давая опомниться или собраться с мыслями. И девушка неестественно долго медлила с ответом, мялась в нерешительности и будто перебирала в пазлах памяти фрагменты, связанные с вопросом, в конце концов ответив, что не знает подобных слухов, особенно впервые слышит имя Сифу. То, что она не видит, не оправдывает её, то, что сидит днями в больнице, в этом затхлом помещении с заплесневевшими стенами, от которых несло по всем коридорам и кабинетам, не означает, что она впервые может слышать это имя — имя, известное каждому человеку севера вплоть до южных земель. Имя, что у всех вызывает трепет и страх, порхая у каждого на устах, что рисует в памяти картины охваченных огнём людей и омытую кровью землю. Забилось от некого страха сердце, и сведенные к переносице брови скрыли беспокойный взгляд, коим он одарил ничего не видящую сквозь слой ткани девушку; а она продолжала как ни в чем не бывало улыбаться, словно была некой мертвой куклой, застывшим каменным изваянием… — Что ты такое?! — Парень резко схватил её за ворот белоснежного халата и крепко сжал, надменно и с волнительным страхом, который в себе пытался подавить и побороть, смерил её хрупкое тело взглядом. А в ответ ему лишь леденящая душу улыбка с крохотными ямочками на щеках; в ответ ему мягкое прикосновение теплых ладоней девушки, которая даже не пыталась вырваться или позвать на помощь; в ответ ему бьющийся о руку на серебряной цепочке кулон в виде «всевидящего ока», как назвали бы это заумные фанатики, с переливающимся в виде космического неба глазом из танзанита внутри — он выпал из-под её медицинского халата, и, похожий на какой-то яд, источал чарующую властную силу, и даже пальцы Куникудзуси будто занемели и покрылись мерзким черным «грехом». Терпеть больше было невозможно, как и сорвать эту непонятную штуку, потому что за долю секунды девушка отпрыгнула от него и, поправив растрепанный воротник и неловко кашлянув, вновь одарила его сумасшедше-ласковой улыбкой, от которой уже кружилась голова и противно становилось на кончике языка, и кокетливо склонила голову на бок, пальцами поглаживая отливающий цветами бескрайнего космоса «глаз» чуть выше груди. — Это драгоценность так тебя заинтересовала? — Ему показалось, будто голос её вдруг изменился, стал каким-то демоническим, будто те серебристые цепи впились ей в горло и теперь беспрерывно душат, оплетают. — Что это? Кто тебе его дал?! — с особой осторожностью прошипел Куникудзуси и опасливо уполз на другой край кровати, пальцами сжимая белоснежные одеяла на койке. — Я не могу ответить на второй вопрос. — Улыбка не сползала с её лица, и пальцы начали усиленно поглаживать глаз из танзанита. — Но на первый она наказала мне обязательно ответить. — Она? — Внутри всё сжалось от тревожного и пьянящего безумием мысли предвкушения. — Это — цуймянь, — проигнорировав вопрос, сообщила она и, будто погрузившись в состояние безудержной эйфории, провела пальцем по нижней губе и прикусила её. — Да, я чувствую твои эмоции! Всё так, как она говорила! Тебе ведь знаком этот предмет? — Она была здесь?! Да? — Побледневший парень расторопно вскочил с кровати и округлил глаза, недоверчиво и придирчиво пытаясь вновь взглянуть на «глаз», но девушка поспешила скрыть его в ладони и насладиться мучительным кошмаром, отразившимся на его лице. Он судорожно пытался найти выход из этой ситуации или, что лучше, поверить в то, что всё это злосчастный сон, всё это его дрянные иллюзии, что овладели им; дрожали беспрестанно руки и пробирали до костей злость и страх, отвращение к этому марионеточному телу перед ним и вместе с ним какое-то жуткое любопытство, что прямо-таки на месте он захотел вырвать из груди вместе с сосудами её сердце, сжечь его в огнях прошлого, чтобы ещё раз убедиться, что всё это бесконечно повторяющийся кошмар. А девушка лишь тихо хихикнула и осталась стоять на месте как вкопанная, даже когда Куникудзуси опомнился от происходящего, когда чуть ли не сжал руки на её шее, пытаясь ещё раз взглянуть на цуймянь или удушить — способна ли она вообще была думать или слепо подчинялась приказам? Насколько сильно оказался промыт её мозг и оплетено сердце? Она как безумная хохотала или хрипела, различить было практически невозможно, когда ладони парня оплели её шею и пытались сдавить — и исчез куда-то его «грех», скорее всего, из-за того, что эта девушка принадлежала ей, и рассеялись по велению силы. — Скажи, кто твоя госпожа! — приказывал он ей, но безудержный хриплый хохот не прекращался — она скорее умрет по её желанию, нежели его ослушается, она просто лишенная разума марионетка, слабая и испорченная. — Эти эмоции, что кипят в тебе, — она шептала еле слышно, жадно глотала воздух, — страх, неверие, ненависть, презрение и тревога — всё предсказано! — Куникудзуси сильнее сдавил её шею. — Она просила передать… что именно так пала ◼◼◼. Поэтому ты помнишь, хорошо помнишь и цуймянь, и прекрасно помнишь её, никогда не забудешь! Ведь это твоё первое убийство… — Заткнись, не смей произносить моё имя! — окриком перебил он её, а девушка только и была рада замолчать, потому что был вновь отдан приказ, и парень чувствовал, как оплетают невидимые нити цуймяня его пальцы и пожирают все вокруг себя, как проедают плоть, высасывая её кровь, — она страдает и корчится, она вопит и вырывается, кричит от боли, будто заживо горит, и ногтями царапает сжимающие её шею руки. Сдохни наконец! Исчезни! Изо рта её идет кровавая пена и глаза страшно наливаются прожилками, синеют от нехватки кислорода конечности — и мертвая она в конечном итоге падает на пол и содрогается. А он стоит над ней и тяжело дышит, тревожно вздымается его грудь — это всё кошмарный сон, чёртова иллюзия! — и он почему-то верит в это, надеется, что сейчас закроет глаза и вновь очнётся на мягкой койке. Однако падает на колени рядом с телом, которое ещё теплое, ещё будто живое, и руками пытается нащупать на шее «глаз», но только хватает голую цепь и со злостью тянет её на себя — в кожу впивается болезненно, до красноты, но ни Куникудзуси, ни марионетка не чувствуют этой боли. — Такой мальчишка… Тихий и безэмоциональный смешок смешивается с пронзительным звоном, и голова будто раскалывается на части; Куникудзуси грузно падает на бок и закрывает уши руками, хватается за волосы, будто готов их выдрать с корнями, лишь бы заглушить боль, которая может быть лишь его воображением — ведь всё это не реальность, все это гадостный кошмар! — Спи сладко, мой ангелок.