Апофеоз небес

Много разных слухов ходит по равнинам Марсианской Земли, от человека к человеку разлетаются странности и шепотки, что в месте, где всегда царит кромешная тьма и вволю властвует беспокойная ночь, нет границ реальности и сна. Оба мира лишь представляют собой вечную иллюзию, в которой заблудший путник постоянно бродит, как по лабиринту, замкнутый круг, из которого никогда не выбраться; он бежит и скрывается во сне, и то же повторяет в размытом «настоящем» — пляшет под дудку этого мира, где стираются рамки «обыкновенного». Могучие и отвесные скалы окружали его и запирали в клетке — впереди рдели от остатков последнего солнечного света невесомые, похожие на человеческие следы, и скрывались за рассеянными облаками его невидимые лучи. Среди уходящих в небеса гор больше не осталось ни единого света, только светилась нежно-голубым в ночи некая руда, словно покрытая люминофором или содержащая в себе примеси фосфора — именно она была его некой полярной звездой, по которой он ориентировался, была путеводителем и стрелкой, по которой он шёл среди острых выступов и глиняных насыпей. Иногда увязала в песках нога по колено, иногда он спотыкался о камни и царапал кожу рук о выточенные сыростью камни, ощупывая поверхность; руки жжег неизвестный элемент, содержащийся в этих лучистых кристаллах, и пальцы уже все невыносимо горели, будто облезли от соприкосновения с кислотой. Но без них не выжить, и он понимал это, потому что неизвестно когда эти скалы сожмут и расплющат его, неизвестно когда оборвется дорога и в какой момент он утонет в зыбучих песках. Последний свет дарил ему некое спасение, надежду на жизнь и светлое будущее, как тот светящийся голубизной кристалл, к которому он вновь прикоснулся пальцами, ощущая запах крови, — кажется, пальцы уже размазались по стене, оставляя за собой расплывчатую дорогу, и стерлись о камень. Неприятно и больно, но в конечном итоге он понял, где находился: бесконечный путь его изгибался и ветвился, рассыпались крупные светящиеся кристаллы на мелкие, глубоко зарытые в скалах, пока он не услышал перед собой журчание воды, будто свысока падал на каменные шипы водопад — но откуда взяться здесь воде? Осмотрительно прощупав перед собой дорогу носком, парень неспешно пошёл вперёд, пока капля не упала ему на лицо, затем ещё одна, оставляя расплывчатую и кривую дорожку на щеке, похожую на слезу, которую он брезгливо вытер с щеки и смахнул. Перед ним блистал голубизной, словно усыпанный мелкими звёздами, водопад, воды которого уходили глубоко под землю. Впереди возвышались резные груды камней и распустили бутоны синие лилии, которые никогда не цвели на Земле, — здесь же они впитали в себя звездные воды и питались светом от неизвестных лучистых кристаллов, во всем своем великолепии заняв небольшие глиняные берега, по которым изредка проходила волна, омывая их нежно-лиловые кончики листьев. В задумчивости склонивший голову парень присел на корточки рядом с одной из этих чудесных лилий и прикоснулся ладонью к её нежным лепесткам, на которых остались капли росы от царившей здесь сырости — почему-то это напоминало ему некое прошлое, забытое и далекое, и в голове путались слова, когда он пытался вспомнить хоть отрывок и тот горький голос. — На этой сухой земле совершенно нет воды… — руками нечто водило по иссохшей и покрытой трещинами земле и размазывало по ней свои хрустально чистые, словно божественные слезы, на месте которых появлялись нежно-синие листья какого-то растения. — От этого так горько… — Эта земля не заслуживает твоих слёз, — а в ответ холодный и отчужденный голос, где толика заботы незаметно проскакивала меж слов, — не трать их понапрасну. — Может, ты говоришь правильные вещи, — с тоской потянуло нечто, встало с колен и отряхнуло запыленную и израненную белоснежную кожу от осевшей пыли. — Мечтаю когда-нибудь увидеть здесь жизнь, — но в голосе слышались фальшивая радость, тяготили безысходность и осознание реальности. Возвращаясь к прежнему неспешному потоку мыслей, пришедший к неизвестному водопаду парень аккуратно поднялся, перед этим предусмотрительно сорвав один лепесток синей лилии и спрятав его наугад в карман одежды, и зажмурил глаза, — некогда граница реальности и сна вновь станет ощутима, исчезнут иллюзии настоящего, и он увидит солнечный свет, который мягко коснется его лица и осветит наполненные туманом одиночества глаза. Некогда он вновь ощутит себя в своём теле и поймет, что всё идущее до этого — чёртов кошмар, потому что в здесь, в Лабиринте Ночи, который ещё до прилета на эту покинутую всеми землю был так назван из-за постоянной удушающей тьмы вокруг, нет понятия «реальность». Значит ли это, что всё до этого было простой иллюзией этого места, глубоким сном, в который он так верил? «Скорее всего, — отвечал он сам себе на этот вопрос, пока с надеждой смотрел на раскинувшийся над ним небосвод с миллионами ярких и тусклых, больших и еле заметных звёзд. — Потому что она никак не может быть жива.» Стертые пальцы жутко ныли от поднимающихся в глубине забытого лабиринта пылевых ветров, неугасимые лучистые кристаллы сопровождали его обратный путь. Жаль, в этой вечной ночи не разглядеть неровный след кровавой дорожки на голых и острых скалах. Журчание водопада постепенно скрылось вдали, затихло средь уходящих в бесконечную ввысь скал, и он оказался на развилке: дорога влево вела обратно, вправо — в неизвестность, а неизведанные маршруты больше всего притягивают взгляды и заманчиво приглашают их посетить. Ему терять нечего. Он чувствовал, что здесь застрял надолго, и если это иллюзорный кошмар, в котором он должен найти выход, он найдет его несмотря на препятствия, но если это «реальность», тогда ему придется выступить против неё и уничтожить, словно сжать в кулаке, лишив любой возможности стать настоящим. Здесь, на правой дороге, лучистые кристаллы были столь тусклые, что даже собственные ладони еле-еле можно различить, даже когда глаза привыкают к подобной темноте, можно лишь разглядеть светящийся неким блеском лепесток синей лилии, и будто тихий плач слышен, когда поднесешь его к уху. Ноги уже устало ноют, его пройденное расстояние сложно сосчитать даже приблизительно — здесь дороги неровные и изгибающиеся, ветвящиеся и запутанные; иногда нужно перескочить сквозь небольшие овраги или перелезть по камням, которые завалили узкие проходы. Где-то встречались иссохшие, но источающие слабый голубоватый свет лилии, — они опустили свои закрытые бутоны к земле и тихо умирали в темноте, опадали, вяли и готовились к вечному и безмятежному забвению. Пылевые ветра усиливались, становилось холоднее, а он продолжал бездумно или безумно, рассудить в этой ситуации сложно, брести вперёд, борясь с наступающим морозом ночи на Марсианской Земле — пусть Богиня создала купол для сохранения тепла и защиты от космического излучения, но ночь есть ночь, и температуры зимой могли достигать минус пятнадцати, когда в норме должны оставаться больше нуля. Однако сейчас доживало свой век аномально теплое лето, будто сбывалось пророчество, о котором давно, ещё на Земле, зазывали на каждом углу и раздавали бесплатно газеты со статьей в заголовке о конце света, исчезновении всего живого, когда Светило — они точно поклонялись ему, странные фанатики, и звали так — достигнет заката жизни, и процессы в нём приведут к неизбежному взрыву. Но пока они ходят по Марсу в целости и сохранности, значение это не имеет; пока ввысь тянутся колосья и возвышается над городами постукивающий бамбук, они продолжают работать и изучать, внедрять какие-то технологии и методы — учёные, к примеру, никогда не спят, чтобы зафиксировать очередную мутацию в генотипе или изменение в фенотипе под влиянием почвы. Здесь же не ступала нога человека, и он вновь ощущал себя первооткрывателем, что впервые ступил на эту неизведанную и покрытую мраком тайны землю. Терзало, однако, его любопытство и снедало безумное влечение, будто опьяненный морозным ветром разум, влекомый неизвестностью, полностью утратил способность мыслить рационально. Он укрылся в своеобразной пещере, и без шансов развести костёр попытался согреться теплом тела, однако и тут его ждало разочарование: пещера была сквозная, и часть её терялась во мраке бесконечной ночи, поэтому сильные ветра продували насквозь, и шорох, тихий и далёкий, терялся где-то под сводами его укрытия — закрыть глаза и отдохнуть невозможно, и каждая мышца в теле была напряжена. Пройти вглубь он не решался: там совсем не было лучистых кристаллов, и, скорее всего, из-под земли выглядывали шипы, так что идти на ощупь, вновь пальцами скользя по каменной поверхности стены, причиняя себе боль, ему не хотелось. Куникудзуси съежился не то от холода, когда по его подсчетам время перевалило за три ночи, не то от продолжавшегося долгое время надоедливого шороха, который, казалось, с каждой секундой нарастал и приближался. И вот под сводами пещерами показался неровный силуэт: ноги его будто утопали в зыбучих песках, которыми эта каменистая и иссохшая почва была бедна, с рук будто по капле что-то падало, но при детальном рассмотрении это оказались всего лишь комья глины, и лицо — его просто не существовало, и даже при слабом блеске кристаллов было возможно рассмотреть, что его голова представляет собой простую смазанную картину, будто кто-то размыл на холсте краски и превратил свой «шедевр» в это ходячее недоразумение. Потому что недоразумением оно как раз и было: стояло существо как вкопанное, сжимая и разжимая руки, поворачивая голову в разные стороны, словно принюхиваясь, и издавало непонятный шорох, который вот уже несколько часов преследовал затерявшегося парня, хвостом, да, именно им. Убивать это ходячее и незрячее недоразумение было лень, оно не доставляло дискомфорта и просто «глазело» на него, продолжая надоедливо шуршать хвостом, поэтому парень просто расслабленно вздохнул и устало прикрыл глаза, однако бдительность не терял, ведь неизвестно, что замышляет это нечто, если, конечно, у него есть чем замышлять, потому что казалось, будто вместо головы у него и правда смешанная с песком глина, которую оно как-то держало на скрюченной шее. Дрема навалилась незаметно, из-за усталости, и перед глазами во тьме появились картины океана пустыни и голых равнин, покрытая трещинами земля маячила перед глазами весь его путь. Казалось, будто он не двигался вовсе, впереди только чернел горизонт и повсюду был лишь бесконечный песок, по которому ступала белоснежная нога, запыленная и покрытая царапинами с запекшей кровью — только после этого он понял, что тело не принадлежало ему, и эти покрытые ссадинами ладони, и шрамами до плеч руки — всё было ему чуждым. Беспредельно долго тянулось время, но он будто не чувствовал усталости, точнее тело, которое мерно и без цели шагало вперед по каменистой почве. Болезненно ныли от боли ступни, и неприятно впивались в них небольшие камешки; раны на груди вновь открылись, и нежно-фиолетовые потертые годами ткани, что скрывали тело от холодов, окрасились кровью. Рука скользнула вверх по телу и остановилось в области сердца — он чувствовал слабое и угасающее биение, казалось, будто это тело сейчас умрёт или распадется и превратится в космическую пыль, но оно продолжало существовать в этой реальности, даже если бы сердце полностью перестало биться. — Грубое, — голос холодный и наполненный сожалением, безмерной и глубокой печалью и тоской, — оно должно быть таким. Но я чувствую его боль и слабость, текущие по жилам. Прохладный ветер обдувал промерзшее в бесконечной ночи тело, и кровавая одежда слабо развевалась — точно безвольная и застывшая статуя он стоял средь пустынного поля и смотрел вдаль на мрачное и безбрежное небо. На мутные и далёкие звезды, что скрыты в тени, на океан созвездий, которым можно было вечность придумывать названия, коротая одинокие дни, на туманную дымку, укрывающую спящую в безмолвии и окутанную страданиями землю, и в конце концов не мигающими глазами на яркую белоснежную звезду, долго-долго всматриваясь. — Я знаю, она настолько процвела, насколько увяла я, — с печалью сообщил голос и выдавил из себя наполненную фальшей усмешку. — Силы покидали моё тело, пока твои росли. И эта ловушка, в которую ты меня загнал, происходит из твоей алчности. Жадности… — Томительная боль в груди проедала дыру, и жгучие слова застряли в горле. — Злюсь ли я? Нет. Скорее, мне больно от твоего предательства, ведь каждый день моё почтение к тебе росло. И всё же я имею право злиться на тебя? Нет, я хотела бы злиться. — Взгляд упал на израненные ноги с запекшимися ранами. — Однажды боль уйдет, останется только её пепел в сердце. Интересно, будет ли оно грубым? Слабый шорох пробудил его ото сна, и Куникудзуси беспорядочно потер болящие глаза и размял затекшую шею. В слабом свечении лучистых кристаллов был виден выведенный на песке непонятными символами текст, оставленный «недоразумением», — оказывается, думать ему и правда есть чем, удивительно — и дописываемый им сейчас под старательные виляния хвоста. Правда сказать, что текст был для него непонятен, значит солгать, потому что все выводимые им недоиероглифы являлись частью языка Мороков, созданного Сифу, и в его глазах отражалась надпись: «Почему я не могу тебя съесть?» — Потому что я связан с ней, — пробормотал неразборчиво парень на их языке, копошась в глубинах памяти и пристально наблюдая за повернутой в его сторону размытой кляксой. Хвост того быстро стер непонятливую и криво выведенную фразу и мягкими пальцами, утопающими в каменистом почве и рыхлом песке, начертил: «Ты понимаешь меня?» — Я же сказал, что связан с ней, — раздраженно повторил. — Неразумное существо вроде тебя вообще может хоть что-то понять? Безмозглый песок. Что ты вообще забыл здесь? Но недоразумение нагло проигнорировало этот вопрос и просто осталось рядом «глазеть»; этот песочный человек находился с ним уже долгое время и постепенно раздражительность от его присутствия и вечно двигающегося хвоста усиливалась. Да еще и холод сковал тело, будто ледяная корка покрыла его кожу и обдули морозные ветра — сносно гудела после странного сна голова, и звенело пронзительно в ушах, когда он вновь пытался закрыть глаза, только вот звон скорее был обусловлен ловушкой тишины, в который он запер сам себя; ещё чудились ему непонятные звуки, точно капли воды или стук по стеклу, — всё это смешалось в один невыносимый гул. — Чёртов Лабиринт… — хотел бы он договорить до конца фразу, однако воздух со свистом рассек белоснежный, точно выточенный из ярчайших звёзд и нефрита, меч и пригвоздил за грудь, в области сердца, недоразумение к стене, когда то склонилось слишком близко к нему. Ярким светом окрасились своды отвесной пещеры, и усилились морозные ветра, словно преклоняя свои невидимые и невесомые головы перед вошедшим Божеством, голые и израненные ступни которого утопали в рыхлых песках при входе. С каждым шагом эхом проносился под сводами со сталактитами ударный звук, точно хрустело стекло или ударялась о него капля, в точности, как совсем недавно, только теперь более отчетливо и явственно, потому что близилось сравнимое с луной и небом существо с шестью окрашенными белоснежным сиянием ночи крыльями. И глазами, в которых скрывалось всё космическое пространство, словно таилась необъятная Вселенная, которые в упор сквозили сидящего на холодной земле парня, что недоверчиво оглядывал это непонятное творение. Потому что здесь, в Лабиринте Ночи, не существует понятия реальности, и перед ним может быть всего лишь простая и созданная его потайными страхами или ожиданиями иллюзия, или он до сих продолжает видеть сон. И даже когда вернувшийся нефритовый меч оказался приставлен к его горлу, он, страшась, не отступил и не шелохнулся — только кадык на шее дернулся и стертые до крови подушечки пальцев неприятно соскребли часть сухой и безжизненной земли. Отливающее божественным ореолом существо в ожидании провело кончиком лезвия по горлу, и, к удивлению, выступившая чёрная кровь точно обожгла его шею, и Куникудзуси тихо зашипел, сдерживая разъедающий стон боли. А существо лишь передернулось всем телом, точно мелкая дрожь сковала; видно задрожал влекомый небесной красотой меч в руках, на котором были выгравированы иероглифы «剑展现真相», и приставленное к горлу лезвие сильнее впилось в рану, окропило черной и жгучей кровью кожу, словно прожигая — Куникудзуси от боли прикусил губу и зажмурился. Скрывать свои эмоции и оставаться безучастным в этой ситуации не получилось, и хрип вырвался изо рта вместе с кашлем и сгустком этой самой стекающей по шее ядовитой жидкости. Нервно дернулись крылья на спине у существа, и яркий свет поугас — глаза, словно две яркие звезды, в упор смотрели на растекающееся по земле пятно, потом же закрылись белоснежными трепещущими ресницами — и вмиг оно рассеялось туманом, окутывая своды пещеры, до кашля разъедая горло, отчего парень попытался быстрее выползти из проклятого места. В конце концов упал на землю без сил — этот дым окутал его ноги невидимыми цепями, точно пытаясь удержать в этой клетке, и белоснежные божественные руки потянули его обратно внутрь. Подобранный лютыми ветрами лепесток синей лилии спикировал прямо на ладонь словно невесомой девушки в легких звездных одеждах, скрывающих её наготу, и мелодичными бубенцами на конце развевающейся юбки. — Последние силы госпожи ушли на это, — безэмоционально рассудила стоящая посреди освещенной лучистыми кристаллами тропы прямо перед входом в пещеру девушка, где без сознания и израненный, промерзший, свернулся клубочком Куникудзуси. — Почему она помогла этому существу? Однако он и правда знает слишком много... Серебряный песок, словно послушная змея, вился у её ног и стелился прямо перед ступающими по нему оголенным ступням, послушный и подвластный, — казалось, будто каждая частичка этой земли принадлежала ей, но первый взгляд обманчив, как и людская натура — непостоянна и фальшива; мягкое касание ладони привело бешеное сердцебиение юноши в норму, и плотно сжатые глаза расслабились. Мягкий песок окутал его с ног до головы и в конце концов поглотил, словно забирая в построенную из бесконечных лабиринтов из сна и реальности гробницу, где он доживет остаток своих лет; в мягком песке он утонул, будто в безграничном океане; в нём он потерялся, как в не имеющей границ Вселенной. Постепенно песок заберет его воспоминания, потом поглотит всего, и обнажится настоящий облик его прискорбной натуры. И сейчас Куникудзуси чувствует оплетающие его и утягивающие мягкие пальцы, представляет, как медленно тонет в глубинах космического пространства, таком холодном и одиноком, — или совсем не он? — и удушье лишь сильнее сковывает, будто тело окутано вакуумом Галактики. Изо рта вырываются невидимые пузыри с воздухом, когда он, слабо моргая, открывает глаза и протягивает руку к единственному источнику света перед собой — яркой звезде, которая скорее была чем-то совсем другим, но сейчас… сейчас совершенно не хотелось об этом думать. «Спокойно. — Погружается он всё глубже и глубже. — Плавать в толще пустоты бывает иногда приятно. И совсем неважно, где я. На этой планете совершенно не осталось родных для меня мест. Или же…»

***

— Кха-кха! — Капли с намокших и закрывающих обзор темных волос стекали по бледному лицу. Затуманенный взгляд сквозил взглядом напуганного юношу, что стоял рядом с огромной вырытой ямой, которую скорее стоит назвать кратером, потому что концы её терялись где-то вдалеке. — Где я? — хрипло выдавил он и вновь откашлялся. — Лио, — запинаясь и смущаясь под взглядом суровых глаз, протараторил стеснительный юноша. — Кратер Лио. Нет-нет, эм, точнее… вы в могиле, — запнулся и замахал руками. И правда в могиле, по крайней мере одной ногой, потому что в этот же момент нечто коснулось его со спины, промерзшее и гнилостное, и обернувшийся парень недовольно передернулся всем телом, пытаясь всем видом сохранить стойкость, потому что «что-то» представляло из себя разлагающееся тело, обтянутое тонкой синюшной кожей, выпирающий скелет и ребра проглядывали из толщи мутной воды. Весь Лио был доверху заполнен странной водой, которая, по его предположениям, имела такой цвет из-за всяких альдегидов и метанолов, иначе назвать эту ересь можно бальзамирующей жидкостью, и усеян разными по продолжительности нахождения и по полу трупами, вплоть от детей до стариков. Некоторые были наполовину сгнившие, наполовину обглоданные или разорванные на части, но у каждого был отличительный знак — глубокий вырез на груди. — Я так разволновался, когда вы ожили… господин… — беспокойно потянул белокурый юноша и подал руку, помогая выбраться из этой гнилой ямы. Ручки у него были тоненькие, словно некие стебли бамбука, и тело костлявое и худое, выпирали ребра сквозь тонкий слой потертой ткани, и продувал её ветер, отчего вся кожа была покрыта мурашками, особенно, когда мокрая и ледяная ладонь коснулась его. — В конце концов вы были брошены в фэньсин. — Могилу…? — отряхиваясь, переспросил Куникудзуси. — Могилу звёзд, — запнувшись, по вторил юноша. — Вы не местный, интересно, почему судьба забросила вас сюда? М-м-м, — сосредоточенно потянул он, но как-то уставше и замедленно реагировал на всё, — как видите… господин… эм, здесь похоронены все наши предки… — Вы горный народ? Северяне? — На что юноша утвердительно кивнул, уставше добавляя: — Но в отличие от других северян… мы чуток странноваты. — Его голубые глаза опустились на носки потертых и замшелых ботинок. — Точнее наши традиции разительно отличаются от них… все потому, что Кидония изначально была заселена как-то отдельно, жила обособленно. По крайней мере так рассказывал нам «Отец». Простите, господин, я не силен как экскурсовод, лучше будет, если вы увидите своими глазами. Холодный ветер ещё долго выслушивал насквозь промокшую одежду и озябшее тело Куникудзуси, когда тот шёл рядом с белокурым юношей, который все еще не представился по имени и даже не спросил. Оглянувшись последний раз на расплывающееся в синеве задымленных небес Лио, в котором на поверхности мертвым взглядом пустых глазниц провожали его, будто тянули костлявые и пропитанные водой, которая скорее уже вся пропахла разложившимися телами и гнилостными отложениями на дне — что за бредовое использование ценного ресурса! — руки. Мурашки прошлись по коже не то от налетевшего порыва ветра, не то от осознания того, что неизвестно сколько времени он провёл в этом наполненном мертвечиной бассейне; если рассуждать глубже, то счёт времени давно был утерян, как и лепесток синей лилии. «Не значит ли это, что всё происходящее и правда было сон? — задавался вопросом Куникудзуси, вглядываясь вдаль, где в беззвездной и окутанной туманом ночи расплывались небольшие и обветшалые дома. — Да, теперь я могу спокойно вздохнуть. Тревожит меня только этот район… Я никогда не слышал о Кидонии» — Может, вы знаете, господин, но район Кидонии славится одним из чудес Марса — гигантскими лицами. Мы гордимся этим немного, я вам честно говорю. — Слегка покрасневшие щеки выдали его волнении, и юноша сглотнул. Он заговорил неожиданно и к удивлению, поэтому не ожидающий от него какого-то многословия Куникудзуси заметно напрягся: что-то в этом человеке было неправильное и будто что-то неживое — нет, не может же всё это быть бесконечным сном? — телодвижения его были похожи на человеческие, и сердцебиение настоящее, когда он вытаскивал его из ямы, парень сам почувствовал этот неподдельно страшащийся стук в груди. Видимо, незнакомцы здесь похожи на пришельцев или иных существ, впрочем понять его он мог, и сам до кома в горле ненавидит тех, кто влезает в его личную жизнь. — Город, в который мы направляемся, раньше назывался Юкигава, но когда «Отец» установил свою диктатуру и убил предыдущего инаковерующего японца, то город переименовали в Гуйчэн. — Словно померк огонек голубизны в его глазах, и кривая улыбка скорби застыла на лице. — Тот японец… стал основой для Лио, фундаментом будущей могилы. Внимательно слушающий Куникудзуси презрительно усмехнулся — если этот малец хочет получше скрывать эмоции боли, ему ещё многому следует научиться, потому что его лицо словно исписанный лист, где жирно выделена каждая тревожащая его мысль, что сухостью распространяется по горлу, от этого он вновь сглотнул и замотал головой, словно пытаясь скрыться от этого жестоко мира; однако он таков, и ему это следует принять. — Если вы хотите более подробнее узнать о Кидонии, вам стоит обратиться к «Отцу». Если вы хотите запросить аудиенцию, я могу вас провести, — он понизил голос, — как исключение. Из известной мне ещё информации, которую не запрещено разглашать незнакомцам, Кидония сосредоточена на производстве собственных благ — среди нас нет торговцев и поставщиков, а собственными ногами мы не сможем добраться ни до равнины Утопии, ни до Ацидалийской, потому что находимся равноудаленно от обеих территорий. И если вас интересует, почему фэньсин назван именно так, то рекомендую сходить в нашу так называемую библиотеку. Скорее, там собраны летописи о прошедших годах с момента первого Чёрного Бедствия. — Чёрное Бедствие? — Своеобразная точка отсчёта от первого нападения Богини смерти. Если мне не изменяет память, то это около пятнадцати лет назад. Надо добавить, что летоисчисление у нас отдельное, и момент Великого переселения двадцать лет назад для нас мало что значит. Мы, путники, блуждали в поисках пристанища ещё около двух лет, потом жили спокойно, даже вели сотрудничество с Ацидалийской равниной, — горестный вздох прервал его спокойную и угнетенную прошлым речь, — Потом же случилось две катастрофы: нашествие Красного и Чёрного Бедствий. После мы прервали связь со всеми и спрятались от других за столовыми горами. Постепенно пропасть становилась все больше и больше, и как это получается, за наше инаковерие, потому что мы поклоняемся иному Божеству, нежели Северный народ, и за другое представление о жизни мы полностью стали отшельниками мира, психологически пытались спрятаться от внешних угроз в роли чего-то нового, не принимали их, эти нововведения. Не понимали чужое представление о реальности, тем самым боясь, — он осекся. — Прошу прощения, я выдал слишком много наших страхов. — А Красное Бедствие это… — Это «Отец», — дрожащим голосом закончил белокурый юноша и отступил на шаг назад, будто прячась за спину гордо стоящего в задумчивости Куникудзуси. К тому времени, как прозвучала последняя судьбоносная фраза, будто небо заволок черный туман и мгла опустилась, накрыла их с головой как вода, как та мутная гниль, коей окутан весь кратер, и могучие ветра разносят дрянной воздух на длинные расстояния. Отливали каким-то нежным красноватым цветом рубины на броши подходящего к ним медленным шагом человека и ниспадающее по плечам белоснежное пальто с пушниной какого-то зверя, к удивлению Куникудзуси, медленно развевалось на ветру. Рука в серебристой перчатке властно перебирала кольца на пальцах другой руки, и темные глаза с красными крестами и длинными ресницами расслабленно смотрели прямо на испуганного юношу. Волосы этой женщины были белоснежные с темными прядями, а скрепленный заколкой хвост струился по плечу. — Фремине, мой мальчик, — наигранно ласково и повелительно позвала она его, поманила пальцем, увенчанным серебристым когтем, и только потом равнодушно пронзила взглядом стоящего рядом незнакомца, промокшего до нитки и вызывающего сомнения своим надменным видом, и, рассматривая его некоторое время, в конце концов лукаво улыбнулась. — В моих краях на редкость удивительно встретить кого-то незнакомого. — Вы не представляете, госпожа, каково мне было оказаться в подобной глуши, — ответная улыбка и оценивающий взгляд прошелся по её чудесным, не сравнимым ни с чем глазам, которые будто заглядывали в душу и пронзали её ядовитыми стрелами, как и красные кресты вместо обычного зрачка. Наверное, она и правда облачала истину или видела переплетения нитей судьбы в сердце человека, иначе как объяснить следующий за этим вопрос: — Позвольте поинтересоваться у вас, вы ведь на самом деле не человек?