Апофеоз небес

Выделанная черным мрамором ножка, с которой игрались её пальцы, и прозрачный, будто с темными разводами бокал, наполненный красной жидкостью, похожей на какое-нибудь виноградное вино, которые в годы Великого переселения приобрело просто невероятную популярность среди народа; он же отражал мягкое бардовое свечение увешанных под потолком фонариков, среди которых проскакивали привязанные на нити белоснежные остроконечные и многогранные звезды. Она называла их «судьбами», переплетающимися и неизведанными, капризными и неизбежными, ценила их, словно дорогое ювелирное украшение, и, по словам Фремине, поникшего и до трясучки загнанного, стоящего за её спиной с заложенными за спину руками, могла разглядывать и читать их часами — это было её безумным увлечением. И сейчас, с наслаждением сделав глоток «вина», она мягко обвела сидевшего напротив для неё незнакомца и хитростью потянула: — Вы спрашиваете, почему я назвала вас неким существом? — красные губы растянулись в спокойной улыбке, такой, что стоящий позади Фремине видимо напрягся и даже попытался незаметно отступить на шаг, но неведомая красная нить, обвязанная на тонкой шее, потянула его вперед — ноги покосились, и он невольно под невидимой силой дернулся, пока зажатые щеки с еле заметными веснушками не оказались во власти рук чудесного вида женщины. — Взгляните на него, на моего мальчика, и рассмотрите внимательней. Для людского взора видно немногое: голубые глаза, белоснежная кожа и пугливый румянец с поджатыми губами, разве не прелесть? Но вы видите чуть больше, чем люди, и чуть меньше, чем истинные нелюди. Иначе, почему вы так внимательно впивались взглядом в его шею? Вы же видели кровавую нить? — Кровавая нить… — ресницы прикрыли выжидательный взгляд темных глаз. — Неужели мне следует принимать вас за нелюдя, как вы это называете? Обычные люди не способны владеть подобными вещами. — Нелюдь, да, возможно мне подходит это прозвище, но по крайней мере я не скрываю свое истинное обличье. — Она отпустила зажатого и дрожащего Фремине, и тот сразу же потер оставшиеся на щеке следы от её серебристых когтей, которыми та грубо схватила его. — Вы же понимаете, о чем идет речь? — Нет, — коротко ответил Куникудзуси и до боли сжал спрятанные в длинных рукавах ладони — чистой и теплой одеждой его обеспечили, и даже дали согревающий чай из настоя каких-то неприхотливых трав, названия которых он слышал и даже не запомнил. Но иная вера накладывает иной след на жизнь, он воспринимал это спокойно, однако в слишком доверительные отношения не переходил. — Обличье людей есть их бренная оболочка; вы же видите хитросплетения нитей души, из этого делаете такие невесомые выводы. — Ах, хитросплетения души, — она легко усмехнулась, прикрывая кончиками пальцев растянувшиеся губы. — Позвольте, вы ничего не знаете совершенно, что я представляю из себя и кем являюсь. — Как и вы, — с явным преднамерением побыстрее перевести тему парировал парень. —Люди или нелюди, исходя из чего вы делаете выводы…? — Позвольте откланяться, — бесцеремонно перебила она его, вытирая оставшийся на губах красный след от «вина» и поднимаясь с бордового цвета диванчика, на котором сидела. — У меня появились некоторые дела. Мы можем продолжить разговор позже в «Симинюнь». Скоро начинается новый «сюэчжие», — последнее предложение было адресовано понурившемуся от этих слов юноше, который с опечаленным взглядом проводил вышедшего «Отца», бросившего напоследок: — Ничего не скрывая, проведи нашему дорогому гостю экскурсию, пожалуй, пряча за кулисами только финал.

***

В его руках от ветра качались словно покрытые мирскими грехами черные фонари с золотистыми переплетениями цветочных узоров, свешены были серебристые бубенцы и привязаны к ним белоснежные ленточки, которые трепетали и переливались из-за блестящей вшитой в них нити. Кончики его пальцев от стресса перебирали ниточки, за которые те были привязаны к его руке и довольно часто слышались тяжелые вздохи, будто каждый шаг к неведомой цели тяготил его все больше и больше. Что путь человека, что путь странника — это запутанная линия, которую распутают мудрейшие философы или ученые, они сплетены в клубок судеб и тесно связаны друг с другом. Что их путь по Кидонии был похожий на изгибающуюся прямую, потому что подготовка к так называемому «сюэчжие» оказалась невероятна хлопотна. Однако Куникудзуси как никто лучше понимал, что испытываемые тогда им эмоции, не спрятанные от посторонних глаз были вовсе не от «грязных» и рутинных работ — нечто более глубокое и темное тяготило его израненную душу. Однако Фремине вел монотонный монолог, пытаясь тем самым скрыть бушующую внутри глубинную боль: — Вас интересует, кто такой «Отец»? — они шли по обширному пустырю, по протоптанной человеческими ногами тропе, изгибающийся, как «человеческая» звезда, — именно так и назвал её Фремине, когда продолжил рассказ: — Пришедшая из ниоткуда и ушедшая в никуда — наверняка вам известно что-то такое? «Отец» тоже пришел из ниоткуда, словно вышел на охоту, и простые люди стали его жертвой. Только вот того «Отца» мы и зовем Красным Бедствием. Сейчас для нас он нечто вроде провидица или Бога, по крайней мере ему подобный. Вы и сами в этом убедились, для него видимо то, что не видимо для нас: красные нити, яркие и тусклые души и людские звезды. Ах, — он забеспокоился, — вы ведь не знаете. Для нашего народа, живущего под открытым небом, запрятанного среди высоких и ценных гор, звезды представляют собой людские судьбы. Каждый человек уникален, и каждого сопровождает «человеческая» звезда; она может быть яркой, далекой, невзрачной, и характеризует самого человека. До поры мы свято верили в это, считали, что прочитай «человеческую» звезду, человек поймет весь свой жизненный путь, однако это были лишь наши фантазии. Никто и никогда не мог взглянуть на звезды и по крайней мере отыскать среди миллиона свою, никто, кроме «Отца». За многие годы я так и не смог понять, как он находит среди множества одну-единственную и читает её, как открытую книгу, словно держит на ладони. Могу ответить одно: «Отец» и правда не человек, и подразумеваю, что он подчиненный Богини смерти, потому что их приход был будто бы совместным и ознаменовал для нас те самые Бедствия. Наверное, в голове у вас сейчас каша, но мы и сами до конца не понимаем, что мы в итоге такое. Возможно, личные угодья Богини? Или даже ферма… К тому времени они пришли к великолепному для этих заброшенных мест храму, который располагался у подножия уходящей ввысь горы, верх который терялся где-то в небесного цвета тумане. Выточен каркас был он из какого-то белоснежного камня с вогнутыми черными крышами, по бокам которых струились черные и плачущие драконы, слезливо обвивая колонны своими мощными хвостами — как-никак, но драконов все же почитали везде, однако их эмоции были для Куникудзуси загадкой, покрытые невидимой дымкой тайной, которая вскоре разрешилась из названия: «Храм Скорби и Упокоения». Внутри все сыро и мрачно, внутри одиноко и пусто, и только вечные, точно зачарованные, свечи тускло освещают белокаменные стены, на которых ветвились искусственные деревья с листьями из настоящего хризоколла, которого, по словам Фремине, в данном районе достаточно много, и из-за отсутствия торговли минерал идет на украшения главного храма. Его было достаточно как при входе, на арке, так и на колоннах, которые тянулись по всей площади трехэтажного комплекса, потому что, как оказалось, территория состояла не только из покинутого всеми храма, но и туннеля внутри горы, ведущего к небольшому алтарю, куда спускаются «человеческие» звезды. — Зрелище впечатляющее, но от этого так щемит сердце. Потому что когда падает в этот суетный мир звезда, значит, что человек закончил свой путь, и все нити его судьбы обрезаны. — Бубенцы пронзительно зазвенели на темных фонарях, точно чувствуя приближение своей истинной цели, или это колыхал их поток ударившего в лицо холодного ветра? — В этот раз всего семь человек. Но от этого только хуже… — Фремине с болью сглотнул и побледнел, словно в один миг, вспоминая что-то до ужаса противное, он готов был упасть прямо в этом тоннеле без сознания и дыхания, или лучше ему сразу умереть — наверное, это было бы лучшим вариантом. — Хуже? Почему? — …об этом я не могу сказать вам, господин. Так или иначе вы уже могли догадаться. Но не зная всех странностей, конечно, вам не постичь истину до её полного облачения. — Ты говоришь загадками, — недовольно фыркнул Куникудзуси, — просто скажи прямо: «Отец» запретил разглашать мне эту информацию. Если судить объективно, вся Кидония сплошной покрытый мраком тайны район. — Просто обычные люди не выдерживают… — Фремине покрылся легкой дрожью и зажмурился. — Того, что творится. — Ты забыл, что по словам вашего «Отца» я не человек. — Ухмылка скрасила его мрачный и задумчивый вид, и пустые глаза оказались прикрыты ресницами. Фремине тактично решил промолчать, и оставшейся путь они прошли в тишине и в сопровождении блеклых подсвечников на стене, которые даже от легкого дуновения ветра плясали, и неестественные и странные тени отражались на земляных коридорах, на которых будто сплетались наскальные живописи и выведенные темной краской переплетения линий. Белокурый юноша внимательно рассматривал каждую из них, и неспеша рассказывал, что в них заключена вся эволюция Кидонии: как из маленькой деревушки под покровительством японца, имя которого он пока отказался разглашать, она превратилась в обширный район; как тянулись темного цвета линии словно разъяренные тучи, уходили вдаль и уносили с собой людские души. Здесь руки к небу тянут в поисках благословения простые жители, а чуть дальше путь человеческих звезд освещает «Отец», стоит в темной мантии и кончиком пальца держит многогранную «судьбу», которая в свете свечи играла некими живыми красками. Вереди путь расширялся, скрывались во мраке своды пещеры и средь камней и глины начали проглядывать базальтовые отложения, неприятные на ощупь, когда кончиком пальца проходишься по ним, но именно этим и занимался Фремине, словно собирая некий материал с них — или это всего лишь часть длинной традиции? Однако разгадка не заставила себя долго ждать, и парень тихо пробормотал, сжимая в руках первый фонарик: — Базальтовые камни копят в себе жизненную энергию и тепло человеческой души, я бы даже сказал её жизнь. — Внезапно он прервался и остановился, словно что-то вспоминая, и после чего все так же резкого продолжил, точно не существовало какой-то заминки: — При нанесении туши кончик пальца сохраняет в себе это тепло, и передает его на «прощальный фонарик» вместе с именем человека. В отличие от всех народов, мы наносим тушь не кистью, а пальцем, считая, что это наиболее подчеркивает душевность по отношению к человеку и его жизни. Перед ним возвышался средь расходящихся в стороны частей света туннелей небольшой и мрачноватый храм, покрытый от сырости каким-то темным налетом. Багровые глиняные стены точно облезли и посерели, на крыше где-то сыпалась черепица и от древних драконов оставались лишь их плачущие морды, свешенные вниз головой, точно насмехаясь над прибившими, — или это от темноты рябит в глазах? — однако взглянув ещё раз Куникудзуси не заметил что-либо выходящее за рамки безумия, и драконы просто заливались слезами. Они прошли сквозь переливающиеся в огнях золотистые бусины на длинных чёрных нитях, развешенных на орнаментированном пайлоу, и перед ними предстал небольшой «дворик», если таковым его можно было назвать, ведь представлял он собой что-то напоминающее японский сад камней: опора больше делалась не на величественную архитектуру из сплетенных мостовых с до изящества вырезанными кустами, а простой и не затратный дворик с фигурами драконов возле небольшой деревянной постройки в виде ящика с изогнутой черной крышей поверх. — Это мы называем «место упокоения души», именно сюда спускается «человеческая» звезда, — спокойно объяснил он, но глаза отражали истину — вся напущенная безэмоциональность лишь адаптация к боли, смирение. — Для начала вместилище души или фонарь ставится на землю возле, пишется фамилия и имя собирающегося в бесконечное путешествие по небу человека и окропляется слезами Богини. Вы ведь знали, что Богиня смерти несчастна? Она страдает от собственных кошмаров и злодеяний, или всё это детские сказки, чтобы закрыть нам глаза на бесчинства? В конце концов в приоритете мы ставим мнение старших и не можем им противоречить. Поэтому у нас есть некое коллективное сознание, подчиненность единому разуму и авторитету. Мы давно не ведали слово «персональность». — Именно поэтому ты терпишь внутри всю обиду и боль прошлого? Боишься, что настоящая твоя частичка всплывет наружу и разрушит тот образ, что ты создал для других? — Куникудзуси внимательно следил за бегающими от волнения голубыми глазами. — До этого не сложно догадаться, что ты не настолько прост, как себя демонстрируешь остальным. В тебе живет гораздо больше эмоций и чувств. — Правда так заметно…? — опечаленно потянул юноша и с горечью обнял руками черный, омытый грехом, фонарик, с жалостью прошелся взглядом по переплетениям золотых узоров и негромко всхлипнул. — Возможно, вы правы. В душе давно такой балаган и хаос, будто сердце давно не на месте, словно отсутствует вовсе из-за раскола, из-за давней боли. Она как рана, глубокая и незаживающая, вечно кровоточащая. — Ты ведь поэтому хочешь умереть? — Он возвышался над ним причудливой тенью, возможно, из-за падающего с такого ракурса света казалось, будто на его спине ветвятся узорчатые и пушистые крылья. — … Вы и правда не человек? — Полные глубокой печали глаза взглянули на него из-под намокших ресниц. — Иначе как насквозь видите других? Когда же вы, господин, успели сделать столь точные выводы? — Не выводы, предположения. Выводы ты подтвердил сейчас сам, — равнодушно прокомментировал Куникудзуси. — Ты даже представить себе не можешь, сколько лет я жил средь людей. — Много? — любопытство разъедало душу, и даже на некоторый срок он позабыл о своем несчастии, но мокрые дорожки слез все ещё украшали покрытые веснушками щеки. — Тысячи? — вопросом на вопрос ответил и с хитрецой в голосе потянул парень, натягивая загадочную ухмылку, точно до этого всё было не больше, чем шуткой, дабы утешить угнетенного жизнью юношу. Однако Куникудзуси ничего не чувствовал к этому несчастному мальцу, и не беспокоили его невольные слезы, которые тот утёр обшарпанным рукавом; совершенно не терзали душу его мучения и не волновало его подчинение высшим по статусу — жизнь привыкла играть с нами, точно с марионетками, и кто занимает позицию игрока, тот и руководит всем процессом. И средь всего этого безволия в его характере привлекал только скрытый бунтарский огонек в зрачках, запрятанный в терниях бесконечной скорби. И чем-то этот неоперившийся юноша напоминал ему самого себя, ещё совсем юного и неопытного, ходившего босиком по мертвой и выжженной земле и смотревшего в бескрайние просторы неба. Боровшегося с марионеточной ролью и противостоявшего нападкам «короля» этой игры жизни. — Знаете, господин, — невольно и заикаясь начал юноша и в руках смял край бумажного фонарика, ненарочно дернул за литые бубенцы и сам перепугался, когда те издали печальный перезвон. — Этот город носил моё имя. Настоящее и неподдельное — Юкигава Фуюки. Я был назван в честь этого места, когда ещё до диктатуры «Отца» здесь пролегал небольшой песчаный каньон, который зимой из-за северных температур оледеневал и превращался будто в снежную реку. Однако я был глупым ребенком и не понимал всей радости того, что в честь меня назвали это место, пока власть не захватил «Отец». Он принес с собой разруху и смуту, и горячо любимая мной снежная река оказалась засыпана песками и похоронена под тропой и людскими ногами, как навсегда втоптано в землю моё настоящее имя и личность того Фуюки, каким я был. — Теперь же ты Фремине, приёмный сын кукловода и его покорный раб. Разве тебя устраивает такая жизнь? — Глубокий вздох последовал за этим вопросом и тот понурил голову, словно ещё больше склоняясь к земле. — У меня нет выбора, господин… — Он есть всегда. Бороться и идти до конца или сдаться и сидеть до трясучки перед кошкой как слабая мышь. — Ладонь парня непроизвольно потянулась к взъерошенным волосами, но только схватив себя на мысли, он тут же отдернул её и встряхнул. — Но люди слабые существа, в глубине души они быстро сдаются.

***

Сталкиваясь друг с другом, золотистые бусины издавали мелодичный перезвон, и трепетали огоньки на свечах от налетевшего пещерного порывистого ветра. Точно из глаз драконов полились настоящие горючие слезы, и под сводами раздался плачущий и жалобный голос, прошелся эхом и скрылся вдали — или так показалось только ему, потому что сосредоточенный белокурый юноша укрывал худой ручонкой бумажный фонарик и тихо нашептывал чьё-то имя. Казалось даже, что в глазах того блестят слезы, и нечто таинственное и печальное окутывает невзрачное и обтянутое подранной одежонкой тело. А грот наполнился протяжными всхлипами, от которых разрывалась голова; особенно горестными криками пещера наполнилась тогда, когда пальцы юноши погрузились в небольшой возобновляемый родник, рядом с которым цвели невзрачные и лишенные жизненных сил голубые лилии. «Человеческая» звезда — доселе неизвестное ему явление, когда явившийся из ниоткуда, точно из невидимого для них пространства, яркий свет слепит глаза, и уже через несколько секунд этот огонёк приобретает явные очертания многогранной и тусклой звезды, спадает её лестная оболочка, и в фонарик спускается теперь истлевшая жизнь. Слезы Богини смерти, которыми юноша окропил бумажные стенки, сдержат бренную душу внутри и свяжут её невидимыми нитями, имя укажет на принадлежность и серебристые бубенцы проводят в последний путь мелодичным перезвоном. Постепенно утихли слезы и стоны боли, и больше не пылали от страха золотистые свечи, остепенился после бушующих внутри противоречий Фремине и с тоской обнял все злосчастные фонари, которые станут могилой. Люди — звёзды, их судьба предрешена заранее — родиться на свет, прожить в свете солнца отведенное количество времени и потухнуть, вновь рассеяться, словно космическая пыль, слиться с истоками бесконечной и необъятной Вселенной. Потому что все до единого были созданы бескрайним космосом.

***

— Слышите? Это плачут потерянные в фонарях души, — неразборчиво пробормотал Фремине и встряхнул белоснежные бубенцы, пока не прекратились тихие завывания внутри, и не стихли слезы. — «Отец» каждый раз предупреждает меня о том, чтобы я не сочувствовал ушедшим в долгий путь по космосу людям, ведь от этого мне будет лучше… Но я не такой, мне присуща жалость к другим. — Ты просто слабак, что терпит любое отношение к себе, будь оно унизительным или другим. Но второго варианта просто не существует, ведь ты известен как проводник душ. Думаешь, люди рады твоему приходу? — равнодушный голос был пронизан холодом, но юноша счёл это за какую-то заботу и даже хотел поблагодарить, но Куникудзуси только недовольно фыркнул: — Заткнись. — И всё же… в вас есть капелька эмпатии, просто вы выражаете это иначе. — Хлипкая улыбка заиграла на его потрескавшихся от холода губах. — Думаю, вы раньше были подобны мне. — Чушь, — резко отрезал парень и с раздражением процедил, — ты ничего обо мне не знаешь. Не суй свой собачий нос, куда тебя не просят. — … Жизнь приносит боль и страдания, поэтому люди защищаются грубостью, не так ли, господин? Куникудзуси только прикрыл ресницами глаза, и ухмылка скрасила его напряженный и раздраженный вид. Этот юноша делает верные предположения, однако, ограниченный в общении и замкнутый в себе, он ещё мало знает об этом мире и его обитателях: истины вещей и правильности людской души, грешности и несправедливости тех огней внутри фонаря, что хранят в себе воспоминания ушедших дней. Если бы с неба ярко промчалась и окутала мир тусклым сиянием звезда убийцы, что погубил несчастное количество людей, стал бы он сочувствовать или в страхе поджал бы хвост и скрылся? Пролитая кровь заметна на многогранной искринке, что спускается в суетный мир в последний раз, и увидев подобную, так называемую, «человеческую» звезду, примет ли он её? прикоснется ли? Он не ведает тех презрительных взглядов и закрывает на них глаза, когда опускает сжатую в кулак руку на поверхность двери и стучит, медленно и с каким-то страхом, приветствует вышедших людей и протягивает им смоляной фонарик, внутри которого жалобно завывала человеческая душа. А смотревший на неё хозяин то бледнел, то смиренно кивал, под успокаивающие слова Фремине утирал кончиком пальца выступившую слезу или в бессилии падал на колени, не желая прощаться с жизнью. Короткой или длинной, наполненной горем или счастьем — среди выбранных шести человек пролегали целые года, и каждый из них натянуто произносил слабое «спасибо». Было ли это адресовано проклятому миру или Фремине, тот не задумывался и мягким кивком голове кланялся и прощался, отправляя в путь последний мелодичный перезвон бубенцов. — Можно ли считать человека без души живым? — поинтересовался Куникудзуси после того, как они отдали шестой фонарик и закрылась за ними массивная дверь из плетенного в несколько слоев бамбука. — Ведь его душа упала с небес и заключена в фонаре, живет ли он тогда? — А что такое жизнь для вас, господин? — его голос слабый и хриплый, дрожащий и опустошенный, и точно предчувствующий что-то Куникудзуси заметно напрягся. — Физиологический процесс? Или, как нас учили умные взрослые, существование белковых структур? Представьте, что мы все лишь созданные космосом материи, тогда тело — наша оболочка, и душа — нечто живое. А впрочем это чушь… Не может же тело быть создано, да взять пример, из глины Марса… Тогда вдохнет в этот кусок жизнь, сам Бог? — А что, если так? — спокойно прозвучал ответ, и Фремине удивленно посмотрел на то, что называло себя «не человеком». — Хотите сказать, вы вылеплены из глины этих земель? — Всё может быть. Я забыл многое из моего прошлого, — растянутые в ухмылке губы и хитрые глаза, — на секунду показалось, что взгляд парня вновь стал живым, но тут же темная пелена застлала его и он остепенился. В конце концов, люди не могу знать всей истины мироздания, и не подвластен им звездный путь, потому что небо и земля — совершенно разные миры.

***

Чтобы провести ночь с комфортом ему выделили тесную комнатку на чердаке, где через стену, как оказалось, уже давно ютился в потрепанной годами и ветрами кирпичной комнате с единственным окошком под потолком Фремине. Она была прохладной и продуваемой с щелей в окне, звукопроницаемой, вплоть до легких шагов по каменным ступеням, и довольно мрачной и сырой, с единственным освещением в виде зачарованной свечи возле изголовья кровати, которая помогала ему затмить непрошенные мысли и проснуться с чистой головой. — Здесь встает солнце, — искал плюсы живший здесь долгие годы юноша, когда, придирчиво осмотрев соседскую комнату, Куникудзуси недовольно поморщился. — Звезды практически не освещают это место, знаете, как будто и правда люди ненавидят меня… Они же не отвернулись из-за этого? — Ты забираешь их жизни, — неохотно ответил ему уставший от скучных хождений парень и зевнул. — Естественно, они будут тебя ненавидеть. — Однако есть звезда, что вечно «смотрит» на меня. — В руках у него смятый плед, который он крепко прижимал к себе и зарывался лицом, чтобы скрыть покрасневшие от воспоминаний глаза. — Мой отец обещал, что всегда будет рядом. Это было его последнее обещание перед смертью. — Все родители так говорят. И она не исключение, — процедил Куникудзуси, точно вспоминая нечто неприятное. — Однако она не сдержала обещание. Но мне только от этого и лучше… — Она? — Моя мать. Правда я с трудом могу назвать её так. — плотно сомкнутые губы и сжатые в кулаки руки выдавали его напряжение, грузно стучало в груди сердце и кошмаром являлись пережитые им недавно сны. Потому что это точно были сны. — Когда она была при смерти, то выдавливала из себя эти слова: «запомни, куда бы ты не пошел, я всегда буду рядом». Однако я рад, что её больше нет в живых. — Обычно дети любят своих родителей, — как-то грустно потянул Фремине и пальцами сильнее впился в смятый и тоненький плед. — Это чёртовы сказки. Разные поколения — как небо и земля: старшие ведут себя так, словно знают многое; младшим же остается только подчиниться. Никогда нет понимания. Однако и вторые растут, пока однажды не свергнут главарей. Понимаешь, о чем я? — О подобном вы говорили возле «места упокоения душ», только пример был с кошкой и мышкой. Значит, можно не вырасти, не сложиться душой? — тусклые голубые глазенки с каким-то разочарованием смотрели на еле заметно тревожный взгляд парня. — А можно вообще всю жизнь прожить никем, прячась в тени жалких страхов и нависающей тоталитарной власти. — Пожалуйста, господин, все же не будем говорить об этом перед сном, — слабо потянул Фремине и опустил спрятанный за ресницами невольный взгляд. — Желаю вам приятной ночи. Не забудьте выпить чай, что я вам приготовил. Молчание повисло в комнате, когда захлопнулась хлипкая входная дверь, и раздались всхлипы, тихие и совсем слабые, когда Куникудзуси остался стоять под дверью и прислушиваться — правда, причин таковых не было, и не похоже это было на простое любопытство, тогда что же побудило его не проигнорировать никчемные чувства несостоявшегося мальца? «Я все ещё схожу с ума? — рассуждал он, сидя на застланной каким-то пыльным и колким покрывалом кровати. Его же комната была чуть уже, и пологий потолок ещё больше уменьшал и без того душное пространство с таким же одиноким окном, плотно запертым на замок. Здесь же была и прикроватная тумбочка, на которой стыл давно приготовленный чай, и запертая на ключ вторая комната, похожая на какое-то хранилище. Мучило необъяснимое любопытство заглянуть туда, но он отвернулся от таинственного места и закрыл глаза. — Или нечто иное? Судьба?» Однако желание заглянуть в эту непонятную кладовую всё больше и больше росло, чем-то она манила его и привлекала, словно медом намазанная, иначе, как говорится, тайное всегда влекло нас своей загадочностью. Замки да запоры для него не были помехой, и если посильнее сжать конструкцию, то она осыплется на пол раздробленными кусочками, как и этот хрупкий замок. Дверь в небольшое помещение медленно открылась, и первым делом спокойный взгляд парня пал на засохшие пятна крови и чуть поодаль — еще свежую лужу, которая медленно впитывалась в покрытый каким-то средством пол; запах противный и отвратительный, тогда почему же он не чувствовал его ранее? Так или иначе, сделать какие-то выводы проблем не составляет, и утоливший ненасытное любопытство Куникудзуси прикрыл дверь, пробираясь в потемках, освещенных только несгораемой свечой у изголовья, к кровати, рядом с которой невидимые клубы пара поднимались вверх и растворялись в пустоте. Испортилось настроение, и даже колющая кровать раздражала, и с каким-то недовольством выплеснут был чай и теперь растекался лужицей по полу. Куникудзуси половину ночи, которая средь пустынных гор была так тиха, что слышны были вздохи по ту сторону стены и чьи-то шаги снаружи, проворочался с боку на бок на давящей кровати и, так и не уснув, погрузился в собственные мысли. Однако и здесь его ждало разочарование, потому что наедине с ними побыть не удалось, и тихие всхлипы, а потом и плач разрезали приятную и непривычную для него тишину. Ступни тихо коснулись липкого от чая пола, и босиком он прошелся по холодной поверхности, зябко согревая руками продрогшее от ночных морозов тело, потому что температуры севера в летний период гораздо ниже. Скрип двери чуть-чуть утихомирил тихие стоны боли, скрывающиеся за дверьми, и Куникудзуси так и остался стоять в дверном проеме, прислушиваясь к завываниям ветра с наружи или к равномерным шагам под ними. Пол точно крошился от каждого шага, когда он на носочках пробирался поближе, — словно какой-то тайный агент или шпион выслеживал кого-то, — но это всего лишь угнетенный жизнью юноша, с которым он знаком день, так почему не может спокойно и без какой-то задней мысли войти внутрь и распахнуть дверь? Почему сейчас замирает его кулак перед дверью? «Что за чёрт, почему я с ним церемонюсь?» — недовольно рассудил Куникудзуси и все же не спешил нарушать тишину стуком. Протоптавшись там ещё около нескольких минут и ничего не добившись, кроме пары жалких всхлипов, парень собирался было уйти вновь в свою потрепанную комнату, закрыться там и провести остаток ночи, но в этот момент приглушенный голос и обрывки фразы долетели до него через тонкие стены двери: — Умоляю… прекратите… Я больше не выдержу… Прошу вас, госпожа… Я каюсь в том, что думал о лишнем сегодня…! На бесцеремонно распахнутую дверь юноша обернулся моментально, с заплаканным лицом, на котором чистой голубизной и краснотой вокруг отдавали глаза и прикрывали их намокшие ресницы, с размазанными каплями крови на руках, которые прижимали сочащуюся рану на шее. Правда юноше не было видно, отчего эта рана появилась, однако догадываться было и не нужно — для него нить невидима, чего не скажешь о Куникудзуси, который сверлил взглядом опутанную красным вервием шею, точно взглядом пытался разорвать эти путы. Впиваясь в бледную кожу, она приносила всхлипывающему и стоящему на коленях юноше невыносимую и раздирающую боль, и каплями кровь стекала по его шее, прямо в яремную ямку. — Господин, — произнесенный им слова воздались новой порцией боли, и он, сдерживая крик, прикусил кончик языка и плотно зажмурился. — Ты идиот, — раздраженно пробурчал Куникудзуси и упал на колени рядом с ним, аккуратно стараясь подцепить пальцем оплетенную вокруг его шеи кровавую нить. Но та приросла словно родная, точно года прошли, и она, будто змея, пустила яд в его организм. — Я же говорил вечно будешь на побегушках у власти! Тебе самому приятно терпеть эту боль?! — Нет, господин, всё не так, — тяжело дышал, захлебываясь в слезах, Фремине, — я должен благодарить «Отца», что я снова не был заперт в чулане. — Да ты уже живая марионетка! — прикрикнул на него парень, и чуть не схватил за потрепанное горло, лишь в последний момент отдергивая руку. Нить ему не подвластна и теперь только сильнее впилась в кожу, точно пытаясь его задушить. Однако следующий взмах его ладони оказался последним, и тонкая кровавая нить оплела руки; сам того не понимая из-за накативших эмоций Куникудзуси оказался пойман в ловушку стоящей в дверном проеме девушки в элегантном костюме с дорогой пушниной. Она, точно чем-то увлеченная, внимательно рассматривала серебристые узоры на своей ладони и разглядывала сверкающие в ночи кольца, украшенные рубинами; и только властный взгляд её черный, будто пустых глаз, упал на двух склонившихся на коленях парней, как у боих тут же прошелся холодок по спине, потому зрачки её горели кровавым желанием. — Ах, Фремине, любимый мой мальчик. — Каблуки отдавали эхом в тесной комнатушке. — Не забывай никогда о том, кто ты есть на самом деле. И какова твоя роль в этой пьесе жизни. — Простите меня, «Отец», я должен был сказать это, иначе бы он не столь проникся ко мне доверием! — Но ведь наш дорогой гость должен уже спать, — холодная улыбка алых губ ещё больше вызвала страха у склонившегося Фремине. — Однако мне приходится выполнять работу за тебя. Тем более, мой мальчик, разве это не были твои настоящие мысли? Разве ты не скрываешь от меня, что хочешь уйти вслед за родной кровью? Хочешь раствориться в Лио и навсегда упасть камнем на дно? Хочешь быть кем-то живым и любимым, однако кому ты будешь нужен, кроме меня, Фремине… Ты ведь прекрасно знаешь, что чужеземцы — наши враги. — «Отец», прошу…! Я делал все, что в моих силах! — захлебывался он слезами, которые неровной дорожкой стекали до подбородка. — Я клянусь вам, что такого больше не повториться! — Ах. — За ресницами скрылся хитрый взгляд, и вновь оказался прикован к парню, только теперь ненавистно оглядывающего обоих. — Прелестный взгляд, просто прелестный. Но, думаю, пора опускать занавес и заканчивать ваше представление, потому что вашему истинному лицу тоже не терпится выйти наружу. После её слов точно жар схватил тело, и неприятно начала зудеть спина, словно скребли её острые когти животного. Куникудзуси жалобно застонал от боли и плотно сомкнул губы, стараясь держать внутри всю противную боль, однако она всё так же прожигала в нем дыру, будто пытаясь выбраться на волю. — Время пришло, дорогой гость. Нам же остается только наслаждаться.