Апофеоз небес

— Средь пантеона для тебя всегда будет почетное место, моя маленькая девочка, — говорил он однажды, перебирая золотистые бусы меж морщинистых пальцев и поглаживая ещё юное, неоперившиеся дитя по заплетенным в косу прядям, — мои чудные серафимы хорошо приглядывают за тобой? В ушедшие годы это казалось сладостным благословлением, посланным с небес; теперь же — едкой фальшью и ложью, которая оказалась больнее проедающего ее тела греха. От тех приятных воспоминаний остались только острые стеклянные осколки — на них распались картины безмерно счастливого детства. И давно выцвели пустынные холсты юности, когда голые ступни точно парили средь белоснежных лестниц, и таящие в себе одиночество глаза поглядывали сквозь перистые облака на утопающую в синеве землю. Потом это казалось тюрьмой, из которой хотелось сбежать и скрыться, но «незаметные» и пугающие ангельские очи о четырех крыльях неустанно следовали за ней, пока постепенно не превратились в обгоревший пепел их белоснежные крылья и мертвыми они не пали перед ней. Она вновь окидывает равнодушным взглядом смотрящие на неё со всех сторон ангельские глаза, слышит перешептывание и шуршание белоснежных крыльев, чувствует, как в воздухе кружатся мягкие пушинки и опадают прямо к его ногам. Как белоснежный снег, которая она видела единожды, спустившись без дозволения на землю и пройдясь по колючему и ледяному покрову, ощущая морозный ветер в ветхих одеждах, ведь ей было неизвестно холода и голода, неизвестно страха и боли — только свобода была под запретом. Только она вновь скована по рукам и ногам в тяжелые кандалы, выставлена на всеобщее обозрение, точно ради потехи остальных белоликих, чистых и нежных, в отличие от нее: оскверненной грехом и замаранной одиночеством. Усиливается шепот и вновь замолкает, и начинается небесное песнопение, когда в белых одеяниях средь толпы появляется сам верховный Бог; и звенят на его шее золотистые побрякушки, с ног до головы он был увешан ими, и только лысина на голове была прикрыта капюшоном монашеского одеяния. Тянется нежный звук и теряется под сводами великолепного здания, похожего на широкий собор: по краям вместо колонн к небесам поднимаются лазурные водопады со священной водой, а ступени выточены из чистого кварца; белоснежными флагами увешаны стены широкой залы, на которой в иступленной прострации стояла девушка. Она как черная ворона средь стада белоснежных — с детства не была им подобна: не имела крыльев или пар чудесных глаз, не умела исполнять желания и превосходно петь, как труженики-ангелы. Песнопение стихает со взмахом руки верховного Бога, и золотистые бусы рассыпаются по центру прямо к ногам скованной цепями и кандалами девушки — тут же обращенная к ней часть начинает чернеть и покрываться мерзким налетом, отчего многие ангелы в страхе отступают на шаг и охают. — Оскверненная грехом — такова твоя участь, — его могучий голос скрывался под куполом собора. — Покусившаяся на престол истинного Бога и наказанная за непослушания в отношении серафимов, — которые стояли подле него, — довольна ли ты результатом? Я растил тебя, словно родную дочь, и теперь ты совершила преступление против меня. Это и была твоя цель? В ответ ему томительное молчание; не поднимая скрытого за ресницами смиренного взгляда, девушка понурилась еще больше, и темные пряди упали ей на лицо. Как не раз скатывалась по щеке от бесконечного заточения слеза, так и сейчас она пытается сдержать безмолвную каплю, выступившую в уголке глаза. Сдержать бесконечный поток эмоций возможно лишь внутреннем заточенным стержнем, однако здесь она бессильна, безвольна, как запертая в построенном для нее кукольном домике, где она, как принцесса, восседала долгие годы, пока не предстала перед карой. И как смиренная овечка она без лишних слов приняла свою участь, когда на самом деле была виновна лишь в одном — бесконечном грехе, опутавшим её точно паутина; нарушения, что публично были оглашены — лишь предлог для изгнания. — Твое молчание усугубляет ситуацию, — в его руках неведомым образом возникло перо и рядом оказалась чернильница, принесенная неким ангелом, свиток со сводом известных ей законов небесного порядка. — Поверь, судить я буду тебя не как дочь, а как грешницу. Есть ли слова опровергающие твою вину? — Нет. Единственное слово, произнесенное ей за весь судебный процесс повергло многих стоящих ангелов в замешательство, поднимая новую волну перешептываний: для них оскверненные, точно живые бактерии, и приблизься к ним на расстояние ладони, прикоснись, как тут же, свято верили они, ты превратишься в подобного отступника, брошенного на растерзание греха. Поэтому долгое время забавляющиеся с ней существа беспокойно встрепенулись и даже пальцами прочесали крылья, проверяя наличие смольных перьев. — Доказательства и правда указывают на тебя, как и наличие греха. — Развернутый свод правил был таким, что невозможно сосчитать количество слов в нем, но при этом она помнила каждое из них. — Согласно законам, опустившийся в своем понимании ангел приговаривается к изгнанию. Однако скитания вне дома — лишь счастье для тебя, поэтому судебный совет вынес особенное решение для подобного случая — вечное заточение. Это окончательное решение. — Принимаю и не смею протестовать, — однако сиплый голос дрожал, и противные мысли неизбежного будущего крутились у неё в голове. Точно стальные цепи её окутало вечное заточение, не давая свободного воздуха — так прошла вся жизнь, и так бесконечно будет впредь. Для неё жизнь — тянущаяся на край необъятной вселенной нить времени, с делениями на года и столетия, которые пролетали точно мгновенья. Каждый раз эти значения отмерялись по песочным часам и она хорошо выучила этот срок. Срок, когда заканчивалась жизнь низшего ангельского чина, и на смену ему приходил новый, точно заменял сломанную игрушку, будто стерто было имя его с лица земли. И долго мучал вопрос: будет ли существовать среди всего космического пространства её имя или забудется и исчезнет, будет навечно похоронено в перистых облаках? Потому что впереди рдело нечто, захватывающее душу своей масштабностью и необъяснимым великолепием, и тревожащим ужасом; нечто, обвитое видимыми золотистыми свечениями, так напоминающими ясные кольца, пылевыми облаками. Похожее на черную дыру, неизведанное было окутано некой силой, и чувствовался тянущийся оттуда «холод» неизвестности; точно искажение пространства и времени сопровождало эту необъяснимую часть вселенной, которую она видела перед собой впервые. Может, впереди существовала лишь изнанка настоящего, и в этих золотистых лучах скрывалась вторая девушка, все так же стоящая напротив неизведанного чуда и ждущая её с распростертыми объятиями. Стоял некто, противоположный ей. И будто существовало притяжение, неявственное и странное, точно рдеющая впереди дыра была её частью, словно звала и завывала: но в космосе не слышны звуки — видны лишь переплетения золотистой пыли. Верховный Бог, что стоял рядом с ней с задумчивым, точно философским видом, удрученным взглядом и напряженной мимикой жестом указал вперед, словно твердя: «теперь это твоя тюрьма». К своему же удивлению, девушка ни на секунду не колебалась: невидимый шаг в невесомость, точно она ступала по прозрачному мосту из звезд, сопроводился неким блеском, и под голой ступней волнами пошла поверхность. «Это и есть искажение пространства? — подумала она и обернулась, на долю секунды задерживая взгляд темных глаз на том, кого считала родным отцом, и в груди неприятно трещинами пошло томящиеся сердце. — Вина в моем рождении» — вынесла она вердикт и устало прикрыла глаза. Оставаться средь пустынных и одиноких звезд ей больше не хотелось и шаг за шагом она приближалась к пугающему масштабами неизвестному объекту. Оказывается, золотистые облака согревали, и расплывшаяся тьма внутри приятно окутывала. Но было нечто, что заставило её остановиться и замереть прямо перед «погружением» — тонкие пальцы прикоснулись к покрывшейся трещинами полосе, из которой и тянулся тот самый холод страха и неизвестности, задержались на остриях. Трещина велика — ширина соразмерна ей, и почему-то прекрасное свечение, проглядывающее сквозь осколки материи, завораживало. Морские глубины немыслимы и неизмерны — среди просторного океана ты неизведанная капля, среди плескающих рыб — изгой; однако среди пространства пустоты — ты никто, сравнимо с несуществующим бытием — даже не пылинка, ни какая-то потухшая звезда — одно лишь пустое пространство. Под сомнение ставится само существование в этом месте, когда ты тонешь в бескрайней пустоте, медленно и верно, казалось, подбираешься к концу, но это лишь иллюзия: пройдут десятилетия или века — здесь нет понятия времени — и это будет лишь очередное начало, цикл расписанной поминутно ткачами материи жизни. Здесь нет печали, жалости и сожалений, нет радости и утешения, нет разных мыслей и переживаний — здесь спокойно и размеренно; в глубоком океане небытия, представляющим собой «ничего», даже нет понятия целостности — это бесконечное падение в никуда. Свобода? Будни, проводимые взаперти? Солнце и луна, неустанно освещающие небосвод — всё это кануло в лету, потеряло краски и растворилось в темной ночи, которая окружала её. А она лишь белоснежное пятно, окутанное фиолетовым хитоном, искавшее свободы и попавшее в сеть всепоглощающей бездны; существо, такое отличное от других и сравнимое с пустотой. «Однажды грех поглотит меня полностью, и тогда, наверное, я стану сравнима с этим небытием? — иногда ресницы её вздрагивали и взгляд задерживался в пустоте. — Время пролетает мгновеньями… Интересно, каково это всё же… жить?» — она вновь с какой-то усталостью закрыла глаза.

***

Только почувствовав острую боль в грудной клетке, Куникудзуси болезненно открыл глаза и направил расфокусированный взгляд на стоящее впереди него в белоснежной накидке существо — «Отца», — прижимавшего точно обуглившуюся и покрывшуюся черными пузырями ладонь и сжимая её в кулак. Даже если мешали расплывчатые линии, он явно видел капающую на пол кровь и расцветавшее на ткани красное пятно, видел презренно и опасливо сощуренный взгляд темных глаз с красными крестами и озабоченного Фремине, который хлопотал возле девушки и взволнованно что-то спрашивал. Долетали лишь обрывки фраз: — Всё хорошо, «Отец»? — слабый такой голос, тихий, — что с вами произошло? Это ведь…? Приходящий в чувство Куникудзуси постепенно отчетливо начинал видеть зажженные по краям небольшой сцены факелы, краем глаза замечать подвешенных цепями к необычному кресту — потому что вместо двух он имел шесть параллельных дощечек — полуживых людей. Каждый из них ещё находился в сознании, некоторые стонали от боли и завывали, ведь их руки были насквозь пронизаны толстыми цепями и прикованы к окровавленному дереву — первой дощечке сверху, истерзанной и старой. Шею плотно оплетали невидимые для людского взора кровавые нити и словно острия ножа подходили прямо к сонной артерии, стараясь пропускать по капле. И только возле первого валялся брошенный окровавленный каменный нож, на который заключенный с бледнотой и ужасом смотрел, содрогаясь от предстоящего мучения. Кажется, его язык был выдернут или вырезан этим самым ножом, потому что бедняжка даже не мог что либо произнести — молча наблюдать за карой — вот главное мучение! Все отчетливее и отчетливее перед ним представали мрачные краски реальности: в ряд, точно в театре, выстроились сделанные из каких-то бамбуковых прутьев кресла, среди которых выделялся один — обитый красным шелком диванчик, на котором, как ему показалось, сидел некто, лицо которого покрывала черная вуаль, а на губах играла сочувственная улыбка. Взгляд до конца прояснился, как и затуманенные мысли, и в то же время две пары глаз — черные, как смоль, и голубые, как безграничный, омытый мирской грязью океан, — уставились на него; вторые тут же отвернулись, уставились в пол, и их обладатель, будто под гнётом собственных угрызений, виновато скрючился. — Я повторюсь, кто вы такой? — недовольно прошипела девушка и нахмурилась, стряхивая стекающие капли крови, которые брызгами украсили пол. — Что за существо? — А если я отказываюсь говорить? — давили на горло кровавые нити, и подступал противной сгусток. — Убьете? — Вы уже близки к своей смерти, — злобно потянула она. — Однако у меня есть и другие методы. Фремине, — скомандовала она, и побледневший как смерть мальчишка рядом с ней встрепенулся, покорно понурил голову, ожидая приказа, — держи его покрепче. — Но, «Отец», я… — Без лишних слов, — пригрозила она, — или ты не усвоил урок? Хочешь оказаться среди смертников? И он покорно последовал приказу: медленно взобрался по ступеням на сцену и встал рядом с Куникудзуси, не отрывая смиренный взгляд голубых глаз от окровавленного пола. Что-то коробило его в самом себе, отчего он нервно перебирал пальцы и усиленно моргал, судорожно искал глазами на этой тесной сцене спасение — место, где он может спрятаться от всех, но находил лишь лужи от собственноручно вырезанных тел. Он и сам прекрасно осознавал свое положение, по крайней мере в этой пьесе: не щадящий палач, выполняющий всю грязную работу по приказу свыше. И пусть даже среди всех этих наказов не будет ни одного разумного, он молча пойдет исполнять — так действует марионеточная кукла в руках кукловода. — Простите меня, господин… — неслышно потянул он и тут же запнулся, — мне пришлось. — Поздно просить прощения, — равнодушно упрекнул его парень и усмехнулся, желая поскорее сплюнуть застоявшийся ком крови в горле, — я же говорил, что ты навечно скован цепями приказов. Этим ты и отличаешься от меня. — Простите… — не успокаивался он, — мне и правда нет прощения. — Двуличная ты тварь, — вынес вердикт парень и на долю секунды замолчал: казалось, будто за спиной «Отца» мелькнула та черная невиданная тень с вуалью, что-то незаметно прошептав на ухо, и вновь скрылась в неосвещенных факелами стенах. Последнее, что он хотел сделать — это обратиться с вопросом к ожидаемому дальнейших приказаний Фремине, поэтому до боли прикусил язык и стал наблюдать. В голове его по кусочками складывался некий пазл, переплетались размытые детали целостной картины происходящего — всплывали в памяти недавние разговоры о «сюэчжие» и об усыплении; ещё вспоминался их путь по сбору звезд — кажется, Фремине упоминал семь душ? Однако или не досчитался, что очень маловероятно, или он сам и является седьмой звездой, той, что сошла с небес, освещая его последний виток жизненного пути? Бред. Его время ещё не вышло, и вряд ли он совершил какой-то непростительный грех, но именно по этой причине глаза с пронизывающими красными крестами пророчили ему скорую смерть — если его звезда сошла с небес, то где она сейчас: прячется в тусклом фонаре или кроется в чьих-то руках? Ответы на эти вопросы волновали его больше, чем ноющая боль в области груди или возле лопаток, и сейчас ему хотелось лишь одного — разгадать все загадки и сбежать из этого затхлого и наполненного странностями места. Однако ни подумать, ни совершить какое-то действие ему не удалось, и громкий возглас «Отца» разрезал атмосферу, состоящую их тихих постанываний находившихся в полузабытье от болевого шока людей: — Верни мне это! — она протянула почерневшую и покрытую пузырями, точно от ожогов, руку в том направлении, куда, как изначально показалось Куникудзуси, скрылась девушка в черном. — Когда она ни на что не способна, какова ей от этого польза?! — А ты разве не поняла? — наигранно ласковый и спокойный голос послышался будто отовсюду, и напрягся даже Фремине, отступая от Куникудзуси на порядочные два шага назад и тут же сталкиваясь с другим человеком, подвешенным к кресту. Тот смотрит на него сквозь полуприкрытые глаза злобно, точно проклинает, и даже, казалось, по еле шевелящимся губам можно было различить фразу: «чтобы ты сдох». К подобному юноша привык: пусть выглядит он и прискорбно, как хрупкий лист на ветру, но приказы даже через силу исполняет безупречно. Не раз и не два он получал от «Отца» провести кого-то в последний путь, и не просто «провести», сколько убить. Он не задавался вопросом почему и зачем, просто исполнял под страхом наказания. Единственной нелюбимой его пыткой было ничто иное, как «сюэчжие», когда проводился ритуал, внедренный «Отцом» ещё в первые года своего правления: вырезание людских сердец — «цюсинь», проводимое каждый раз, когда на землю опускалась важная «человеческая звезда». Не каждый день, а с периодичностью в месяц, потому что население данной местности оставляло желать лучшего: от голода и без воды люди умирали и заживо сгнивали в мерзлой почве, некоторые шли на корм Морокам, нападавшим столь часто, как появлялись на небе звезды, не скрытые туманом. Каждая такая пытка была создана не для умирающих людей. Словно для него: его наказания. И раз за разом ему приходилось терпеть этот жадный взгляд на своей спине, когда глаза темной ночи смотрели на него не отрываясь, пока он по каким-то «трактатам крови» учился держать остро заточенный каменный нож в руке и острием проводить по оголенной коже до крови: сначала неумело оставлять белые полосы и раз за разом проходить по ним еще раз; потом все глубже и глубже, резче и сильнее загонять нож под самые ребра и прорезать щель. Вопли человека в начале пугали его до жути, и бледный он ронял даже нож, долгое время отказываясь его поднимать; потом же, освоившись, он перестал бояться тех пронзительных криков и упреков, что сыпались на него, не боялся и хлещущей из груди крови, и бешеных дерганий безвольного человека, что пытался спастись. Он сам хотел бы спастись, выбраться из лап «Отца» и сбежать далеко-далеко, однако продолжал подчиняться, скрывать постоянные мечты и желания за каменным ножом, что вновь и вновь с противным звуком вонзался в плоть. Под постоянным натиском он привык скрывать боль за намокшими ресницами в своей убогой комнатушке, продуваемую ветрами, и молчать о том, как в соседней комнате за хлипким замком его нещадно терзают кровавые нити в качестве наказания — «Отец» никогда не стремился марать свои руки об что-то «живое». На молитвы о помиловании он не отвечал, и сам просил у Божества смерти поскорее забрать его душу. Однако тот словно был глух — поэтому он сам стал таким, глухим и безэмоциональным, каждый раз, когда вопли разрезали тишину небольшого зала и кровь заляпывала руки. Поначалу неприятно было проводить подобный ритуал: как какие-то древние люди он обнажал людскую сущность в прямом смысле этой фразы: с усилиями, как писалось в «трактате», раздвигал ребра до омерзительного хруста, пока под ним от боли дергался человек и тратил последние силы на то, чтобы мычать, чтобы бороться со смертью. Однако не проще ли было умереть? Он и сам мечтал об этом долгие годы, не скрывал от самого себя столь гнусные мысли, сколько старался их отвадить, забыться в рутине и не показать остальным. Люди же, которые страдали по его вине, видимо, боялись смерти больше — зачем стараться и пытаться изменить неизбежное? Зачем мучать себя еще больше, когда можно смириться с болью? — и раз за разом он видел лишь одно: как бьется внутри соединенные с сетью сосудов толстостенное сердце с прожилками. Его структура на ощупь противна: склизкая и омытая кровью, когда он с силой выдирает его из груди, еще какое-то время бьющееся и в конце концов сгнивающее, как человек, который на его глазах увядал и прощался с жизнью. Однажды простимся мы все, и нет смысла держаться за тонкую нить надежды. Однако стремящийся вернуть утраченное минутами ранее «Отец», видимо, решительно хотел это вернуть, и даже не рабочая рука его была до предела напряжена. Повсюду царил смрад кровавой ночи, точно подчеркивая напряженную атмосферу, и пелена страха, что вилась в ногах как ядовитая змея. — Как моя сестра, почему ты думаешь, что имеешь больше власти? — прячущиеся в тени создание заговорило вновь, ещё более почтительно, точно это была последняя натянутая до предела струна терпения. — Позволь, но ты не более, чем её марионетка. Она позволила сбываться твоим мерзким пристрастиям, и оставила тебя в живых даже тогда, когда ты предала её. Чем же ты лучше меня, отродье молчаливых песков? — Верни то, что забрала. — Нахмурился «Отец», и черные как смоль глаза напряженно обвели пространства зала. — Я, по крайней мере, не прячусь в тени. — На то есть объективные причины. — женский голос послышался за спиной Куникудзуси: об этом символизировал тихий возглас Фремине, и краем глаза он видел, как тот согнулся в поклоне. И все же парень он не глупый и в какой-то степени непостоянный: многое скрывает как внутри, так и снаружи — ни следов побоев, ни опухших от слез глаз — признак его страданий прячется в расколотой надвое душе. И все же ошибкой было их знакомство и его доверие: такой близкий по характеру в ушедшие годы и такой далекий; парень видел в нем себя и смягчался, но истинны слова — наружность обманчива. За маской хрупкости скрывается довольно гибкая натура, но и его винить не стоит — люди адаптируются, чтобы выжить, и это лишь один из способов существования. Однако и нечто другое интересовало Куникудзуси: подошедшая со спины к нему тень в черной вуали. Он слышал лишь невесомые шаги по холодной и шероховатой поверхности досок и чувствовал мягкое прикосновение к кресту, к которому он был привязан. — Есть часть её жизни, о которой тебе не было известно. И знаешь, отродье песков, — незнакомка приторно-сладко, даже как-то нахально потянула, — в погоне за пристрастиями ты забылась: для тебя «человеческие» звезды точно трофеи — найдешь необычную и забираешь себе. Человеческие сердца — лучшая закуска. Однако вместе с диковинками прячутся и проклятья. Именно поэтому ты в таком состоянии. — Покусилась на запретный плод? — прохрипел «Отец» и со злостью во взгляде прошипел: — Ты ведь знала с самого начала? Тогда не ты ли принесла его мне в мои владения? Приятно было любоваться издалека на то, как я гоняюсь за непостижимым сокровищем? — Однако не могу не похвалить: ты обнажила душу этого сокровища, — тусклое сияние отразилось в черных зрачках «Отца» и гримаса презрения отразилась на его лице. То, за чем он так гнался, сейчас гранями касалось тонких пальцев в перчатках; то сокровище, которого он так желал — принадлежит теперь другому. — Кто это существо? — грозно спросила она, но незнакомка не спешила с ответом. Для нее победа приятна, и она медленно вкушала её. — Мне повторить вопрос? — Почему бы ему самому не сказать? — девушка позади него что-то неслышно прошептала и прикоснулась к той части спины, что не была закрыта толстыми досками креста. — Он ведь и сам прекрасно осведомлен. Напряженные лопатки от её прикосновения противно заныли и точно кости его пытались разорвать тонкие слои кожи — лицо Куникудзуси исказилось в гримасе боли: он еле сдержал в себе болезненный крик. Однако сдержал, потому что следующие за ним слова отрезвили горящую жаждой убить здесь всех без исключения душу: — Сколько ещё ты будешь сдерживать себя, ◼◼◼◼? — как-то нагловато потянула незнакомка и, казалось, её голос витал прямо возле уха и был так рядом, что их разделяли несчастные сантиметры. И если бы не проклятые кровавые нити, что оплетали его по рукам и ногам, он бы уже сжимал её горло и с презрением во взгляде, какой-то настороженностью оглядывал покрасневшее без воздуха лицо. Если бы таковым оно и было. Потому что её он мог узнать из тысячи; а та, что преднамеренно пряталась за его спиной — фальшивка, не больше, чем песочная подделка. Однако сколько бы она не пряталась, куда бы не пошла — он найдет; как шустро бы не бежала, словно трусливый заяц — он нагонит и зажмет в тиски, как кровожадный хищник. И разольется тогда алым река, пропитает безжизненные земли Марсианской земли, и там, где падет её мертвое тело, после расцветут чудесные кровоцветы, куда упадут её последние слезы там пробьются сквозь землю голубые лилии. «Ах, моя чудесная ◼◼◼◼◼. Скоро мы с тобой обязательно встретимся.»

***

Клубами стелилась пыль у его ног, укрывала покрывшиеся трещинами старые доски и треснувшие бамбуковые стулья; красные занавески клочьями трепетали на сильном ветру, зацепившись за край острого креста, на котором остался лишь теплый след человеческой крови. Люди не смогли бы избежать этого кошмара, что постиг их так скоропостижно: они либо похоронены под увесистыми обломками и придавлены ими, либо расплющены, как черви-паразиты, хотя, если отбросить предрассудки, таковыми они и являются — гнилостными и мерзкими. Пески же уникальны: обладают свойством рассыпаться сквозь пальцы и исчезать, обращаться в пыль и с порывами ветра улетать, или плотно «прирасти» к земле невидимыми ветвями и стоять позади него с развевающейся черной вуалью. Где-то позади слышны были приглушённые постанывания и хруст сухих досок: это ещё живой и чудом — хотя для него, скорее, проклятием — спасшийся Фремине скудно боролся за никчемную жизнь. Его израненное тело покрылось глубокими ссадинами и опухла левая рука, посинела, точно была сломана; на запыленных щеках оставались дорожки слез и искусанные губы жгли и кровоточили. Куникудзуси на миг отвернулся от обуреваемой ветрами незнакомки и оглядел потрепанного парня, что сверлил его своим наивно-детским и жалостным взглядом голубых глаз, будто молил о спасении. Однако, сделав шаг ему навстречу, Куникудзуси вдруг неожиданно замер и в задумчивости прикрыл глаза, вспоминая что-то неприятное и болезненное; напряженно сдвинулись к переносице брови. — Господин… — неразборчиво тихо промямлил Фремине и скривился от боли: вся его шея была изранена, — пожалуйста, убейте меня… Спасение равносильно смерти — для некоторых это сказки, для других же реальность; одни мечтают убежать от гнилостной ямы правды, остальные — в нее закопаться. Для Фремине смерть похожа на искупление грехов, после которых он отравится прямиком в место, где его заждался отец, в место, где он будет свободен от цепких оков. Однако это лишь его наивные мечты, и жизнь любит играться с нами в «рулетку судьбы». Склонившийся над ним Куникудзуси сквозь полуприкрытые ресницы рассмотрел заплаканное лицо и жалкий вид утопающего в боли парня, и кроме какого-то рвущегося на части комка мимолетного сочувствия ничего не зародилось в его душе. Что сможет марионетка, лишившись нитей кукловода? Сбежать или уйти далеко? Нет. Она останется дожидаться нового хозяина, пока он вновь не совьет нити на его шее и не скрутит так, чтобы тот задохнулся. — Убить, почему я должен убивать тебя? — нахально потянул Куникудзуси и расплылся в наигранной улыбке, мягко проходясь покрытой ссадинами рукой по его волосам и спускаясь до подбородка, который по немногу начинал точно обгорать и чернеть. — Жизнь — бумеранг, не знаешь, когда она отплатит тебе твоим же деянием. Убить тебя — значит спасти. Так почему я должен марать свои руки в крови? Фремине мучительно сглотнул и продолжил сквозь острую боль: — Моим плохим деяниям нет конца, значит, моему спасению нет начала? — Раскаяние не заставило себя долго ждать, ведь перед порогом смерти все мы уязвимы и равны. — Всю жизнь я прожил как купающийся в кровавых лучах «благоденствия» сын, когда на самом деле был лишь слугой. Существовал как бездомный огонек, который не знал, какую сторону принять, господин! Вы думаете, я не задавался вопросом: зачем я послушался «Отца»? — Ложь. — безразлично перебил его Куникудзуси и поднялся с колен. — Ты не мог думать об этом, потому что для тебя естественно подчиняться. Приказы тебе даны, иначе ты поплатишься жизнью. Какие из твоих мыслей были настоящими, какими нет — мне уже неважно. — Господин, прошу. Убейте меня! Умоляю… — Видя, как медленно скрывается в закате фигура Куникудзуси из последних сил закричал он, однако лишь надорвал горло и умолк, в конце концов медленно и верно засыпая. — Спи сладко, — не оборачиваясь назад, потянул он, — ведь тебе осталось недолго наслаждаться последними мгновениями. Жизнь коротка, сколь долгой она бы нам не казалась; лишь единожды открыв глаза, ты закроешь их спустя мгновенья. Здесь время течет по-другому, искажается и прерывается, меняет направление в мечтах некоторых людей, а для кого-то поворачивается вспять. Для других же такового понятия не существует — им неведома старость или молодость, смерть или жизнь — и для них день проходит за днем, как заходит за горы диск блеклого солнца или появляется яркая точка Деймоса на востоке. Для этих «иных» применимо лишь понятие «песок», что сквозь пальцы утекает; безжизненная земля, покрытая трещинами страданий. — Почему ты все же убил его? — стоящая напротив девушка терпеливо ждала его все это время. И спешить ей было некуда — она может исчезнуть вместе с вольными ветрами или пробиться глубоко в землю, осыпавшись серебристым песком. — Мои предположения не оправдались? — Убил потому, что захотел. Разве кто-то смеет указывать мне? — сведенные брови выдавали напряжённость, и холодный тон разжигал в незнакомке все большее любопытство: — Наверное, она? — девушка нарисовала что-то в воздухе и усмехнулась, сквозь темную ткань наблюдая за реакцией встревоженного до предела Куникудзуси. — Только попробуй упомянуть о ней, — сквозь зубы процедил он, и гордо поднял подбородок. — Она давно мертва, я убил её! — Не ты, — отрицательно покачала она головой и на секунду замолчала, — ◼◼◼◼ убил её. — Заткнись. — Открой глаза, присмотрись, кем ты стал, ◼◼◼◼. Каким-то ничтожным человеком без прошлого и будущего. — Закрой свой рот! Он сделал шаг навстречу и резко замер на месте. В зрачках его отразился блеклый свет «человеческой» звезды, что спустилась в грешный мир на покой. Его звезды, потому что она в своем роде уникальна: имеет множество вершин и граней, где отражены его деяния прошлого и настоящего. Но это не обычное творение небес — это гибрид, несущий в себе три звезды, соединенных надколотыми гранями. — Удивительное творение, не правда ли? — Она сжала уникальное чудо природы меж пальцев до характерного треска. — Тебе пора освободиться, она и так слишком долго была на небе. — Только попробуй… — Он не мог пошелохнуться, и с каждым характерным треском, надколом на гранях чувствовал, как боль внутри снедает его, точно разрывает изнутри. — Поверь, так будет лучше. С пронзительным звоном на его глазах на запыленные деревяшки осыпались блеклые осколки, в которых он видел свое настоящее и прошлое, жизнь за жизнью отражалась в них и тут же терялась и меркла. Воспоминания о прошлом утекали подобно быстротечной реке, и он сам терял настоящего себя. Точнее фальшивого, потому что настоящий он, похороненный им же глубоко внутри наконец смог пробудиться после долгого сна и сбросить все сдерживающие его оковы. — Больно…! — хрипел он и тяжело дышал, прижимаясь к испещренным деревяшкам и сворачиваясь в клубок. — Такова плата за ложь, — сочувственно произнесла девушка и склонила голову на бок, медленно разворачиваясь. И вопли, что разрезали тишину, были лишь усладой для её ушей. Медленно на фоне темного неба и груды наваленных камней и глины, дощечек и бамбуковых палок один за другим «расцветали» омытые кровью массивные черные крылья, опадали и кружили от холодного ветра перепачканные перья. Острые кости разрывали фальшивую личину: два, четыре, шесть — всего среди звезд алым сияло три пары. Болезненный и интуитивный взмах вновь породил громкий стон, и брызги крови украсили поверхность испещренного дерева. — На этом моя жизнь тоже подходит к концу, — печально вздохнула она и взглянула на кончики своих пальцев, которые постепенно превращались в серебристый песок, уносимый ветром. Отправлюсь вслед за сестрой, вот же ирония… — она в последний раз взглянула на не покрытые туманом звезды и спустилась с произвольно сделанной из досок лестнице, постепенно осыпаясь. И лишь ветер донес скрючившемуся от боли существу её последние слова: — С возвращением...

***

В окутывающей её тело прозрачной жидкости было тепло и приятно, точно она глубоко спала на постели в морозные дни. Морозные… сколько она себя помнит они всегда были такими, и не было и дня, когда пригрело бы её солнце и обратило взгляд на забытое всеми существо. Не от этого ли болезненно заболело её сердце, или отчего еще она могла проснуться? Только если не… Медленно дернулись ресницы, и глаза, что представляли собой лишь светлые и безжизненные зрачки, полусонно попытались оглядеть кокон, в который она была укутана. Пальцы же мягко прикоснулись к тонким стенкам, которые тут же пошли трещинами, лопнули, и она беспорядочно упала на холодные камни пустынного храма, который давно покрылся коррозией и слоем многолетней пыли. — Всё умерли, — с тяжестью в душе изрекла она, — значит ты и правда вернулся. …Адам.