Апофеоз небес

Сквозь растопыренные пальцы он смотрел на поднимающееся из-за гор блеклое солнце, крошечный диск на затуманенном небе, и с любопытством склонял голову на бок, задумчиво хмыкал и пальцами пытался сжать золотистый «кругляшок». Но оно было на расстоянии миллионов километров, и достать с небес эту таинственную «штуку» ему не представляло возможности, отчего мальчишка вновь недовольно мычал и беспокойно перебирал шестью белоснежными, еле оперившимися крыльями. По выжженной мраком земле он гулял босиком, бродил по голым камням, по которым еще не ступала нога других существ, в гордом одиночестве мог надолго покидать место, что называло себя домом. Отроду ему немного, но даже так он мог спокойно исследовать необитаемые части. Здесь одиноко: дуют холодные ветра и поднимаются пылевые шторма, здесь рыжеватый день сменяется непроглядной ночью, и нет ничего, кроме безмолвных скал и пустынь. Но это его родина, и ей он был предан, потому что не ведал больше жизни и картин за пределами вздымающихся к небесам вершин и покоящихся и могучих кратеров. Она же была к нему нейтральна, иногда во взгляде её темных глаз проглядывала забота и тут же пряталась за ресницами; иногда бесконечно долго смотрела на единственную звезду, сияющую в ночи белоснежным цветом, которой давала название «Земля», в беспокойстве перебирала пыльные пряди спутанных волос и прочесывала их пальцами, не находя места. В эти моменты он был рядом: равнодушно пялился в ту же точку и не находил в ней ничего занятного — белое пятно, такое же, как и все тела во Вселенной; как и все пески на в этой пустыне. Однако как все светила имеют различие, так и пески подвластны метаморфозам, потому что они, творения её, были слеплены из него. Он склонился над небольшой насыпью глиняного песка, которая под силой перепачканных рук превращалась в изящные изгибы спины и груди, плавно переходила в нежные крылья и заканчивалась тонкими ножками. День за днём эта безжизненная кучка приобретала очертания тела, которые доселе он изучал на себе, только более мягкие и утонченные. Не покладая рук, она лепила ювелирно выточенные детали этого тела, до потери сознания и бледности бормотала что-то под нос, пока без сил не падала на сие творение и не начинала сначала. Некая «болезнь», о которой она рассказывала ему, снедала её изнутри и день за днем морила; но кропотливая работа стоила тех мук, что терзали изнуренную душу. Доселе он видел лишь безжизненный песок с очертаниями изящного тела, теперь же перед ним «цвела» во всей своей красе его противоположность, которую она нарекла именем Лилит, назвала «чудесным серафимом» — фразой, которой никогда не одаривала его. На пылевом ветру трепетали её нежные крылья, и, прижав руки к груди, она в безмолвии следовала за ним, босыми белоснежными ногами неуклюже ступая по пескам и взбираясь по насыпям. Безуспешны были попытки заговорить с ней: это юное дитя только училось понимать речь, и он стал её единственным собеседником. Поначалу привыкший гулять в одиночестве, он молча исследовал края необъятной планеты и лишь изредка вставлял какие-то философские словечки, любуясь недоуменным лицом спутницы; потом компания её стала чем-то обыденным, и бесконечный поход в никуда тянулся быстрее. Освободившись от проклятых оков «болезни» каким-то таинственным способом их Творец ушла в уединение, заперлась в неведомом им царстве бесконечности средь звезд, оставив детей своих на покоящейся в тишине земле. Скрывалось за горами солнце, и вновь расцветало, как синяя лилия, которая однажды вместе с её упавшей слезой проросла сквозь трещину сухой почвы. — Что это? — тихо ахнула Лилит и размазала слезы по лицу, испугавшись собственного творения. — Она называла это жизнью, однако на этой земле никогда её не существовало, — холодно отозвался парень, и напряженные брови сомкнулись над переносицей. — А что такое жизнь? — Она привстала и отряхнула мелкие камушки на содранных коленях. — И живы ли мы? — Думаешь, я не задавался этим вопросом? — Он склонился над распустившимися бутонами синей лилии и пощупал её нежные лепестки. — Что-то, что нам никогда не понять и не постичь. Мы рождены на бездушной земле, как думаешь, существуем мы или живем? — Взгляд его пал на белоснежную точку на золотистом небе, которую практически не было заметно из-за клубов тумана над поверхность. — Она говорила однажды, что та звезда кишит «людьми». — Что такое люди? — смутилась Лилит и запнулась, надумывая себе о том, что задает слишком много глупых вопросов, ведь её собеседник заметно помрачнел и даже раздраженно фыркнул: — Мне откуда знать. Лучше вообще об этом не беспокоиться. Пролетали незаметно года, и они больше не были теми наивными и ничего не ведающими детьми; окрепли их белоснежные крылья и взмахи стали тяжелее. Теперь их тела могли подниматься в воздух и парить средь «облаков», наслаждаться свободой и ярым ветром в лицо, радоваться переливами ночного неба, когда на несколько секунд замираешь в невесомости и наслаждаешься раскинувшимися в бесконечность таинственными просторами с миллионами яркими звезд, а потом снова ныряешь в покрывающую землю туманность и вдыхаешь надоедливый запах песков. Лишь космическое пространство им было неведомо, неприятен и страшен был леденящий холод, который сковывал их крылья и пронизывал морозом кожу. В стужу они грелись в глубине каньонов, куда не проникали злостные ветра; в теплые дни парили в высоте, наслаждаясь лучами закатного солнца, опускающегося за неровный горизонт. Пока однажды не грянул средь ясного неба «гром» и не окутал планету тьмой; пока опустилось на землю, точно метеорит, израненное тело в кровавых ссадинах и порезах, захудалое и тощее. Они узнали в этом неизвестном космическом объекте Творца, окутанного темной аурой обжигающего и леденящего душу греха; она и сама задыхалась в нем и до крови сдирала подушечки пальцев, когда соскребала часть промерзшей земли от пронзающей её боли. Содрогались напряженные лопатки и дрожали точно от непосильной ноши руки, когда она безуспешно попыталась подняться, пока двое детей предусмотрительно отошли на порядочное расстояние и даже боялись пошелохнуться. Лилит испытывала смешанные к ней чувства: «мать», от которой одно лишь слово, давно оставалась в её памяти крошечным бельмом одиночества и отрешенности, существом, подобно какой-то далекой планете, — она всегда была рядом, но никогда не была с ней. Девушка в нерешительности топталась на месте и с неким сочувствием, как она сама это прозвала, следила за беспомощными движениями сломленной куклы, точно та была привязанная за шарниры кукла; после чего, не выдержав её терзаний закрыла глаза и чинно скрылась вдали. Чувства, что обуревали её в этот момент, были подвластны лишь ей, и она старалась их скрыть от посторонних глаз, распрямив шесть белоснежных крыльев и воспарив над землей. А она лишь затуманенным взглядом проследила за скрывшимися в облаках силуэтом и перевела пустые зрачки на оставшегося в десяти шагах от нее существа, что спокойно оглядело израненное тело Творца и даже не шелохнулось. Его темные отросшие пряди закрывали часть скрытых ресницами глаз, и разглядеть его эмоции сквозь туманную пелену она не могла, да и не старалась, горько усмехаясь: — Времена идут, а ты все тот же… Адам. Гордый. — Тоже скажу о тебе. Для нас ты давно покойный призрак, — равнодушно ответил он и приблизился на пару шагов, замирая от удушающего и разливающего вокруг нее потока яда. — Грех… он проел тебя насквозь? — Все тебе известно, — она сощурилась в усмешке, — Мое уединение лишь сильнее разъело меня. — Ты стала жалкой, — холодно он отчитал, — хрупче нас. — Правда? — Темно-фиолетовые зрачки наконец полностью обвели стоящего недалеко серафима: уверен был его взгляд и горда осанка — достойно того, чтобы зваться её соперником, однако… Однако в то же мгновенье холодный пот прошелся по спине наглого серафима, и от резкой боли, пронзившей лопатки и спину, вскрик вылетел изо рта; белые крылья оказались запятнаны суетной пылью и окроплены каплями чужой крови, которая стекала по белоснежной коже прижавшего его к земле Творца. Пустой взгляд её прикрыт был подрагивающими от ноющей боли ресницами и плотно сжаты обескровленные губы, но сила, с которой он оказался прижат, была настолько ярой, что казалось шея, за которую она уцепилась тонкими костяшками пальцев, тотчас была бы раздавлена. От страха серафим сглотнул и подушечками пальцев соскреб часть земли: боль была невыносимой, и забилось сильнее в груди его сердце, точно пронзенное стеклянными иглами, кололо. Она же, будто почувствовав это, скользнула взглядом по груди, по оплетающим её кровавым каналам, которые точно красные прожилки проглядывали на коже, и с тихим смешком прикрыла глаза, грузно выдыхая: — Прижилось. До боли сжав ладонь в кулак, пока капли крови не окрасили запыленную руку, она поднесла её к плотно сомкнутому рту серафима и приказным тоном произнесла: — Открой рот. — Но тот, предчувствовав что-то поистине ужасающее, намеренно отвернулся. — Ты меня не расслышал? — спокойно продолжила она и ещё сильнее сдавила его шею до выступивших на краю глаз слёз. — Не хочешь?.. Что ж… Сдавленная боль породила громкий крик, и, не теряя ни секунды, Творец запихнула часть ладони со стекающей по пальцам кровью в его горло — тошнило сильно и хотелось противную жидкость, которая ни на долю не задержалась во рту, отхаркнуть и выплюнуть прямо ей в лицо, но она не позволяла закрыть рот и жадно наблюдала за тем, как он еле-еле сглатывал кровавую субстанцию и брыкался от мерзости. — Только попробуй выплюнуть, — пригрозила она и свободно вздохнула, будто тело её отчистилось от гноя, что заражал её, — а может, это и правда? Однако наказ исполнен не был, и как только она отдала всё, что могла, и убрала руку с горла, отпустила побледневшего то ли от тошноты, то ли от страха парня, тот сразу отхаркнул застрявший в горле противный кровавый сгусток и, давясь и вытирая с уголков губ оставшуюся жидкость, с отвращением и злостью пронзил её взглядом, недовольно шипя: — Мерзкое творение… Что ты мне дала?! — Уголок её губ довольно пополз вверх. — Отвечай! — Грех.

***

Окружающая её пустота порядком поднадоела, и сменяющая друг друга однотипная тьма давно въелась в кости и цепями оплела сознание: казалось, этот мрак породил в ней чудище, которое жило внутри разорванной на лоскуты души. Оно день за днем поглощало все разумные мысли, и хотелось лишь одного — раствориться в проклятом небытие и навсегда исчезнуть из сознание бесконечного пространства Вселенной. Однако она вновь спустя сотни лет ищет выход, вспоминает исчезающие из памяти крохотные остатки воспоминаний — они теряются в глубинах и растворяются вместе с ней; их поглощает и забирает бесконечная пустота. Она гонится за мнимыми картинами, единственным источником чего-то живого и красочного, но безысходность снедает её раньше, и она лишь с тоской оглядывает омывающие пространство пустоты и окутывающие темным покрывалом «небеса». Давно не помнит того разлома, который сопроводил её в этот мир, и существовал ли он вообще — может это её гадкое воображение? Мерзко. Жизнь кажется уже отвратительной пыткой, от которой не скрыться: смерть же похожа благословением небес, однако и они были против неё, и темные тучи всегда клубились на ней и сопровождали её холода. Даже её единственный «поход» на землю сопровождался сильным снегопадом и колким морозом, от которого жгло нежную кожу, и промерзали даже хрупкие кости. Ангелы создания нежные и миролюбивые, по крайней мере такие легенды слагают о них, но что за создание тогда она? Существо, рожденное в небытие и умершее там же? Где место её: существует ли оно? По коже проходят мурашки то ли от одурманивающих воспоминаний прошлого, то ли от пронзительного взгляда, что впился ей в спину — здесь? средь пустоты? Страх неизвестности тревожил сердце, и даже оглянувшись, она не могла улицезреть то крошечное существо, что смогло зародиться или оказаться здесь. Не помня себя, она распрямила затекшую с годами спину и в невесомости сделала шаг: идти было трудно и тем более бежать, но она продолжала гнаться за тем необъяснимым, что преследовало её; гнаться за чудом бытия или его кошмаром. В ограненных зеркальных кристаллах разлома она видела две части своего изображения: искривленного и темного, и светлого и не запятнанного грехом. Они переливались и сверкали, отражая свет миллионов звезд по ту сторону, как и ограняли тело души, прячущейся за осколками, расплывчатой и неполноценной, с холодным и тяжелым взглядом и протянутой в её сторону рукой. Казалось, расстояние между ними было крошечным, но девушка чувствовала, как пролегают даже не годы, сколько целые тысячелетия: стоящее по ту сторону существо — это она ли вообще? Такое же лицо и те же глубокие глаза, в которых отражается многовековая печаль, белоснежные пальцы, что слегка подрагивают, и незаметная скованность тела, точно обмотано оно путами или вечными вервиями. Но в то же время это совсем иное существо, в нем больше не текла жизнь и не было и тени эмоций; в зрачках давно потухла единственная звезда надежды, что долгие годы светила для неё. От одного взгляда пробирал по коже мороз, однако внутри неё зарождалась лишь скребущая скорбь. — Забери меня отсюда!.. — молила она и до крови билась об ограненную стеклянную поверхность разлома, пока осколки впивались в нежную кожу. — Не хочу… больше здесь оставаться!.. — голос дрожал, и в этот момент она, и правда, похожа на жалкое существо, что было отвержено всеми и предано, что томилось от безысходности сотни лет и теперь пыталось спастись и выбраться. Но отбрасываемая звездами тень лишь равнодушно прикрыла глаза и сделала шаг навстречу, приближаясь к томящейся взаперти девушке. Её легкие одежды ниспадали с плеч и в пустоте бытия струились как волны космического сияния, мягко переплетались меж собой темные ленты, покрытые узорами черных нитей, и трепетала бахрома на концах длинных рукавов: её одежда казалось изысканной и такой непонятной, покрытой ветвящимися линиями. Вокруг неё осколками опадала прозрачная грань, в которой в свете раскинувшихся в космосе миллионов звезд, соединенных переливчатыми туманностями, отражались картины её прошлого: здесь она восседает на небольшом троне — еще крошечное дитя держит в руках позолоченный венец, который принадлежит Богам; здесь — смотрит в небесном саду на поднимающиеся ввысь прозрачные водопады и скрывающихся в них кристальных бабочек; в другом проносившимся мимо неё почерневшем осколке отражается её первый грех — убийство, когда сквозь толпу к ней пробиралась перепуганная стража, чтобы надеть скрепленные цепью наручи и кинуть в мерзлую тюрьму. «Запертая» по ту сторону теперь была рядом с ней, протягивала руку и сверху вниз осматривала склонившееся перед ней творение, как будто впервые видела эту неполноценную часть души. Удушающая сила заставляла освободившуюся от оков небытия девушку приклонить голову, от пронзающей её сердце боли закрыть глаза и молча сглотнуть. — Ты — это я, — холодный голос разрезал мрак, — я — это ты. — Она встретилась со спокойным взглядом темных глаз и продолжила: — Тебе ведь не рассказывали о том, что ты такое? Как появилась на свет? — Молчание было ответом, но и это радовала. Склонившаяся девушка напряженно сглотнула: все, что она знала о своем рождении, надежно было от неё скрыто в старинных свитках запретной части громадной библиотеки. Она не считала это странностью, скорее, считала странной себя. — Греховны те существа, что скрыли это от тебя, никак не ты, — равнодушно усмехнулась она. — Однако грех, что живет в тебе, это яд, что течет по жилам. Она присела на корточки рядом с ней и пальцем нежно приподняла подбородок, заглядывая в бездонные темно-фиолетовые глаза, в которых ещё можно было разглядеть проблеск какой-то далекой надежды, и чуть-чуть растянула губы в смиренной улыбке: — Отверженное всеми наивное дитя. Тебе тысячи лет, но ты даже не знаешь, что представляешь из себя. — Кого-то отверженного, так? — с грустью ответила девушка и прикрыла трепещущие от слез ресницы: в груди пронзительно кололо, и чувствовалась текущая по сосудам вперемешку с ядом жалость. — Всевышнюю Богиню.

***

Обжигала бегущая потоком чужеродная кровь, и во рту стоял неприятный привкус; бешено стучало сердце и отдавало где-то звоном в ушах, когда он с усилием очнулся от непонятных видений прошлого и перевел расфокусированный взгляд на стоящее рядом с ним существо с гордо заложенными назад руками. Только потрепанный вид выдавал в ней слабость, в остальном же она представляла собой возвышенного Творца, создателя Вселенной и какого-то недостижимого идеала. — Что ты в итоге такое?.. — откашлявшись кровью, потянул валявшийся на земле серафим и попытался встать, но она безжалостно прижала его грудь ногой в области сердца и склонилась, убирая за ухо спутавшуюся прядь, спадающую на её израненное лицо. — Она назвала меня Всевышней Богиней. Вторая часть моей расколотой души, — уточнила девушка и отвлеченно, точно говорила сама с собой, продолжила: — Теперь же она внутри меня, и я чувствую, как разливается эта потерянная сила… — Ложь. — Сквозь зубы процедил Адам. — Такое слабое существо как ты… — Ложь? — медленно произнесла она и слегка улыбнулась, тут же спрятав её за холодной маской. — Я по частям собрана из космической пыли в далекие времена, и вроде потерянное дитя, однако моё рождение породило раскол Вселенной, и пространство времени исказилось. Можешь ли ты представить масштабы, когда каждый не человек почувствовал, как от окутавшего их душу искажения прошлись по спине мурашки ужаса? Как всполошились ангелы, когда их небесные чертоги перевернулись верх дном? Небесная гладь, отражающаяся поверхности воды, теперь заключала в себе снежные поля, водопады, что проливным дождем стремились к земле, теперь вздымались к небесам. — Все это бред! — Он просто не мог поверить, не хотел принимать что то существо, что до бледности месило глину на земле, без сил падало и несколько дней не могло пошевелиться, как оказывается, считается самым могущественным во всей Вселенной, — Это ведь все неправда! — Неправда? Нет, ты просто слишком эгоистичен, мой ангелок. — Она убрала ногу с его груди и опустилась на колени рядом с потрепанным и холодным от кошмаров телом, с холодной нежностью прошлась пальцами по выступавшим в области сердца пульсирующим каналам, довольно, но в то же время равнодушно произнося: — Грех… теперь его часть принадлежит тебе. Ты должен чувствовать, как он расходится по твоему телу и как оплетает, словно паутина, твои сосуды, — она немного помедлила. — Однако тело его не отторгает, значит ли это, что ты станешь прекрасным донором? — Кем? — недовольно прошипел Адам, однако брыкаться больше не смел, лишь недовольно смерил взглядом девушку, которая в ответ медленно покачала головой и довольно приподняла уголок губ, загадочно отвечая: — Поживешь — увидишь. — Руку она все же убрала и поднялась с колен, оттряхивая и поправляя запыленные, изорванные одежды. — Поднимайся. Иди. Я больше не держу тебя здесь. Тот презрительно хмыкнул на её «ласковые» слова и попытался распрямить крылья, чтобы взмыть вверх и скрыться в небесных просторах, однако боль была настолько пронзительной, что он лишь зажмурился, сдерживая внутри негромкий вскрик, что готов был вырваться изо рта, и закусил губу. Ещё голова неприятно раскалывалась, кружилась, когда он все же встал на ноги и попытался сделать шаг; однако пройтись хоть немного не удалось, и он снова упал на колени, чувствуя, как пронзительный звон в голове вместе с пульсирующей по сосудам кровью захватывают его сознание. Он видел перед собой неизвестные ему просторы бесконечной Вселенной: как рдели вдалеке переливающиеся туманности и как мерцали космические тела, словно среди раздробленных каменных остатков, что без орбиты кружили в пространстве и времени, то искажаясь, то приобретая вполне форменные элементы. Окружающее его пространство можно было назвать приятным и даже в какой-то мере необычно-прекрасным, если бы не сковывающий до костей холод: пошевелиться он не мог, и даже пальцы, казалось, до бесчувствия были отморожены. «Это пытка — думал он, осознавая, что тело вновь вовсе не его, как и эти туманные воспоминания; и холод тоже был фальшивым. — Я вновь вижу её жизнь, её рождение?..» Но видения быстро рассеялись, и вот уже перед ним раскидывает широты голая земля и каменная степь, уходящая в бесконечную даль и украшенная расплывающимися к линии горизонта горами. С прикрытыми глазами поодаль в медитацию ушла Творец — или, как её следует теперь звать, — Богиня? — сложив вместе ладони и распрямив спину, приклонив голову. Наверное, пытаясь заживить свои раны каким-то секретным приемом, она напряженно сводила брови к переносице и лишь иногда вздрагивала, однако шаги его услышала — медленно дрогнули её ресницы и темные зрачки спокойно осмотрели уходящего по проторенным дорогам Адама. — Это ведь любовь? — потянула она, — ты ведь идешь к ней, я права? — Что это… любовь? — остановился Адам и настороженно поинтересовался. — То, что ты сейчас делаешь, — довольно объяснила она. Но какую выгоду извлечет с этого его «мать» он не знал, поэтому раздражительно хмыкнул и бросил: — Бред. Он мерно шагал по зыбучим красноватым пескам в неизвестном направлении. Прохладный и несильный ветер обдувал спутавшиеся пряди, в которых ещё остались небольшие комья слипшегося песка, тонула в мерзлых песках нога, но он неустанно следовал за белоснежной и вечной звездой на небе, которая звалась «Земля», если он не допустил ошибку. Интересно, что это за место и почему оно так манило в ушедшее годы Богиню?

***

Однако сейчас он понимает, что именно притягивало взгляд канувшей в небытие Богини, что так тяготило её душу в далекие годы и отчего она непомерно долго смотрела на далекую звезду. Земля и правда скрывает в себе чудеса, точнее люди, что ходят по ней: такие крошечные точки Вселенной, что чтят себя её центром, небольшие материальные объекты, которые даже спустя минувшие тысячелетия не смогли познать истину жизни; глупцы, что верят в единство своего существования. Для них будь то ангелы, серафимы или даже Боги — это всего лишь вымышленные существа, однако они даже не задумываются, сколько вокруг них кишит потаенной живности, и кто в рядах людей на самом деле предатель. Он видел многих безликих ангелов, скрывающихся в толпе, видел, как они, по обыкновению, проживают жизнь средь разумной расы, как учатся вместе с ними и совершенствуются, в конце концов умирая и увядая, как белоснежные цветы. Их жизнь соразмерна человеческой, поэтому и прятаться, и скрываться они могли вечность средь них, притворяясь невинными существами. Их мотивов он не знал и никогда не интересовался, для него они притворялись кишащими букашками в ногах, противными и мелкими, которых хотелось прихлопнуть и раздавить, окропив их безликие и милосердные морды их же кровью. Однако в очередной раз проходил мимо и сам же растворялся в толпе. Как растворяется сейчас средь полупрозрачных кучевых облаков белоликое солнце, и алеет небо, покрываясь золотистыми нитями вдоль линии горизонта. Туманностями окутана была возвышающаяся над землей гора Олимп, на которой, гордо заложив руки за спину, стоял он и мерно смотрел на клубящиеся вдали пылевые вихри. Похожие на больших змей, они приобретали ужасающие масштабы и вместе с ветром следовали к рассекающим небеса трем горам, которые наравне с самой высокой точкой этой планеты считались священным местом. Ведь здесь, по их мнению, на одной из гор, именуемой Арсия, и жила Богиня Арис. Встрепенулись черные крылья, и съежился под налетевшим порывом холодного песочного ветра падший серафим, спокойно обозревая преклонившийся перед ним и лежащий словно на ладони суетный мир. Пологая гора, которая издалека казалась расплывчатой точкой, на самом деле представляла собой гористую систему, на которой стелились бордовые насыпи песка, переливаясь в заходящем солнце. Он взбирался на самую вершину пешком, медленно и уверенно преодолевал раскинувшиеся каньоны, словно по невидимому мосту пересекал их. Здесь совершенно пустынно: только голые скалы и лишь изредка встречающиеся покрытые сталагмитами пещерные дороги. В конце концов, путь его привел к небольшой безбрежной равнине, откуда открывался вид на величественный кратер на самой вершине Олимпа. Плотный туман окутывал эту умиротворенную картину, и мягкие лучи падали на выступы, причудливо отражаясь на земле — они были похожи на извитые шпили с точечно раскиданными звездами, которые парили в невесомости. Это было похоже на чудесную иллюзию или картину, нарисованную каким-нибудь талантливым художником, если бы это не было истиной. Вытянутая рука мягко коснулась раскинувшегося пространства перед ним, и золотистыми волнами пошла невидимая стена, осыпаясь блестящими осколками. За ним проглядывал невиданных масштабов замок, почерневший от сырости и запорошенный песками от бурь: шпили его устремлялись к небесам и, казалось, разрезали нависший над планетой невидимый купол. Резные колонны, которые давно покрылись коррозией и налетом, украшали массивный вход, двери которого держали на хлипких ржавых железках. Угрюмая картина слабости смешанная с былым величием вызвала в нем противоречивые чувства — разве это место не должно поражать великолепием и богатством, ведь оно было возведено с помощью её сил? Ежедневно ей поклоняются тысячи, так разве не должна духовная составляющая её день ото дня расти? Черные перья осыпались перед входом в искаженное пространство, и серафим взмахнул шестью крыльями и взмыл ввысь, наслаждаясь давно забытым ветром в лицо и запахом свободы. Однако вместе с приятным в сердце закрадывается смута и беспокойство, и мысли прошлого окутывают его, когда он с силой надавливает на дверь и вдыхает сырой запах подземелья. В этом месте с кучей извитых ходов совершенно пусто и одиноко: не слышно завывания ветра, и шуршаний чьих-то ног; только въевшаяся в стены коррозия мерно сопровождала его. — Даже если ты будешь скрываться, я найду тебя, — эхом его голос разлетелся по пустым коридорам и затих. Серафим презрительно хмыкнул. — Ты ведь меня слышишь, Лилит?