Апофеоз небес

По пустынным коридорам он прогуливался неслышно, мягко ступал по почерневшему мрамору в некоторых комнатах и с неким сожалением рассматривал осыпавшийся хрусталь на живописных окнах, в которых будто застыли мнимые картины прошлого. Здесь, в широкой и закругленной комнате с колоннами, где слышны были последние отголоски давно стихшей музыки, рдели на окнах искусно выточенные принцы и принцессы, кружили они в причудливом танце и под яркой луной сладко засыпали средь звезд и водопада. В другой, чуть более узкой комнатушке, скрывались картины плачущей девы: её темные густые волосы струились по плечам и падали на землю, и, закрыв руками глаза, она безмолвно мечтала о чем-то несбыточном. Рядом валялись запорошенные песком осколки и ютились засохшие листья, которые принес из сада вокруг замка царящий здесь ветер. Всюду, казалось, сопровождали его перешептывания, и в полупрозрачных зеркалах, пока он поднимался по мраморным ступеням, мельком проскакивало отражение: где-то оно искажалось до неузнаваемости, чуть повыше отличались эмоции, будто оно жило отдельно от хозяина. Интересно было оно лишь на последних ступенях, когда закончились извитые переплетения и впереди уже на потолке раскинулся чарующий небосвод с потухшими звездами: в отражении был не он, а мерзкий монстр с закругленными рогами и клыками, припухшими от ран губами, с которых по подбородку стекала кровь. Все его тело было украшено красными сдерживающими нитями, которых применяли против обезумевших ангелов, но эти вервии практически не сдерживали его силу и выглядели как жалкое украшение, на руках блестели сломанные кандалы. Будто сбежавший из заточения монстр и правда смотрел на него своими немигающими глазами с красными прожилками и ухмылялся, на что Адам презрительно отвернулся и, точно сжигая мосты между подделкой в зазеркалье и настоящим, распушил почерневшие крылья. — Никогда я не свалюсь с небес, — уверенно произнес он и зашагал прочь. Здесь в окнах отражался последний луч света и освещал просторную комнату, почерневшую от сырости и покрытую коррозией, какой-то неприятной и склизкой желтизной, что пустила корни в каменную кладку стен. Здесь мороз окутывал пространство, и тяжело было дышать, точно он пересек границу созданного Богиней купола и теперь в одном шаге от того, чтобы погрузиться в просторы космоса. А может, то раскинувшееся небо над головой, такое необъятное и величественное, — настоящее? Но манили его не звезды и не переплетения туманностей, а кровавые следы, что вели в никуда и обрывались. Они тянулись от раскрывшегося ликориса, нити которого устремлялись и ветвились к тому раскинувшемуся небосводу, а опавшие и изнеженные лепестки стелились по морозному полу. — Исчезнуть — не значит навсегда. Ты это понимаешь, — произнес он, и эхо разнесло его слова по мертво спящему замку. — Обрываются следы, но не твое существование. Он закрыл глаза и принюхался: в воздухе еще царил кровавый смрад, однако еле уловимая нить тянулась сквозь мерзкий запах, неощутимый и медовый, похожий на цветочный аромат, который иногда доносился от синих лилий — запах скорби. Казалось, здесь пролились её слезы, и невидимые цветы пустили свои изнеженные стебли сквозь изрыхленные камни. Серафим пристально посмотрел на опустившиеся кровавые лепестки и нахмурился: среди исписанного сюжета его судьбы этого цветка никогда в помине не существовало, как и опавшей серебристым песком Сифу, потому что гнался он вовсе не за ней, а за невидимой тенью позади неё. Той тенью, что, по его предположениям, дергала за ниточки ночного спектакля и смиренно пряталась за кулисами. Точно, она всегда пряталась в тени: его, либо позолоченных песков и величавых гор, пряталась под «крылом» Богини, а потом и вовсе в страхе жалась к нему, с опаской глядя на чинно шествующую мимо них фигуру в свободных одеждах. И сейчас она скрывается: ничего не меняется с тех пор, как она покинула родную землю, однако меняется с тех пор, как он вновь открыл глаза. Ответ, казалось, близко, но в то же время невозможно далеко, и только поймав её, он подберется ближе к истине. По крайней мере он в это верил, когда снова спускался по мраморным ступеням, избегая взглядов на окружающие его зеркала; не смолкали перешептывания, наоборот, яро доказывая что-то друг другу, они усиливались и надоедливым звоном отдавали в ушах: — Незваный гость так похож на монстра. — Проносилось возле уха, и только серафим вытягивал руку, чтобы поймать мерзкий шепоток, как тот с тихим смешком замолкал, и начинал говорить другой: — С чёрной-пречёрной душой! — Только взгляни в зеркало, увидишь, каким сделал ты себя. — Но всё это бессмысленно, только презрительная ложь лилась из их невидимого рта. Вскоре осталась позади проклятая лестница, и, толкнув массивные двери, которые за ним в ту же секунду захлопнулись, он раскрыл черные крылья и взмахнул ими, свободно взмывая ввысь. И начали терять очертания стены замка, словно исчезая из этой реальности. Боль ещё немного резала лопатки, и дрожала от напряжения спина, однако играющий с его одеждами ветер приятно успокаивал, и проносящиеся пески казались привычными и родными. Далеко уйти она была не в состоянии. И по наскоро осыпавшимся перьям, спрятанным под опавшие лепестки, он мог предположить, в каком состоянии та была, как спешно покидала осыпающийся дворец и какую боль испытывала от разъедающих плоть крыльев. — Пообещай мне, что больше не будешь плакать. — Он помнил этот момент даже слишком отчетливо: как она размазывала жалкие слезы по щекам и с горечью в душе смотрела на него, молчала. — Расскажи, что она сделала с тобой? — Больше не хочу это терпеть… — тихо взвыла она и отвернулась, стараясь вновь сбежать и скрыться, однако, как ни странно, никуда не ушла и смиренно сидела посреди голых скал. — Что? — отозвался он тогда холодно, совсем не ожидая такого от себя, однако терпение его правда не вечно. — Она… — голос девушки задрожал, и от пережитого ужаса забегали зрачки, — монстр… лучше умереть, чем терпеть это… Ни капли жалости в её крови!.. Спаси меня, Адам… Спаси!.. Серафим аккуратно протянул к ней пальцы и коснулся взъерошенных белоснежных крыльев, приглаживая растрепавшиеся перья, выражая таким способом хоть какую-то заботу; девушка же тихо всхлипывала и томно вздыхала — покоя ей не давали тревожащие воспоминания. — Лучше бы меня никогда не существовало… — Однако желанию её не сбыться, потому что неведома заброшенным судьбой пескам смерть, неведома и жизнь — два этих слова похожи на байки или слухи, которые из уст в уста передают люди. Но для них они всегда были и остаются не больше чем пустой звук. — Лучше бы тогда ты умерла. — Адам сильнее взмахнул крыльями, стараясь выгнать из головы подобные моменты его слабости. Когда-то он и правда любил её — это существо, что заменило ему луну и солнце, что сопровождало его путь долгие годы и было единственным, кто следовал за ним тенью. Перед ним начали проясняться знакомые очертания каньона, выгравированные из песка острые скалы, рыхленные овраги, простирающиеся на далекое расстояние, что край терялся средь блеклой линии горизонта. Пусть этот до боли знакомый объект и носил повсеместно распространенное название — Лабиринт Ночи, он бы назвал это место — Лэйгу, потому что именно здесь больше всего было пролито слез и именно здесь её печаль разносилась вместе с синими лепестками, подхватываемыми ветрами, которые задевали и её душу. И именно здесь он вновь повстречал её. Одиноко стоящая над глубокой пропастью худощавая девушка в легких белоснежных одеяниях, которые подхватывал ветер, играясь с тонкими лентами на поясе. С кровоточащими на лопатках чёрными крыльями, которые болезненно подрагивали, босая и с полупрозрачной повязкой на глазах, которая, как кусок отодранной одежды, трепетала. Она не видела, однако прекрасно слышала, как незаметно спикировал рядом с ней кто-то ещё, однако остался стоять в стороне. Слегка дрогнули её губы в улыбке скорби, и пустые невидящие глаза посмотрели на раскинувшийся перед ней каньон: царящий там мрак был куда привычнее слепящего солнца, и мороз, что день и ночь бродил понизу, был знаком ей не первый год. Тянуло оттуда неведомым запахом, что туманил разум и успокаивал душу, опьянял невесомым ароматом и манил, отчего дрогнуло её сердце, точно было уколото каким-то давним воспоминанием — она незаметно прижала бледные ладони к груди и содрогнулась. Навстречу холодным ветрам сделать шаг — это уже больше усилие, однако вытоптать на песке дорогу, ведущую к обрыву — нешуточно. Окровавленные у основания крылья незаметно встрепенулись, и лишь одно движение отделяло её от незыблемой пропасти, которое она преодолела: не расправив крылья, девушка в развевающихся одеждах резко повернулась к нему лицом, на котором играла страдальческая улыбка и через мгновенье скрылась. Время на колебания было не так много, и глубина долины не настолько потрясала размерами, поэтому, недолго раздумывая, Адам сделал несколько неуверенных шагов навстречу пропасти и, попытавшись отбросить все ненужные мысли, стремглав бросился вниз. Каждый из них преследовал свои цели, но у двоих ситуация была едина — морозный ветер сковывал крылья воронового цвета и залеплял глаза мелкими частицами, что с потоком воздуха кружили внутри долины. Впереди уже белели беспорядочно трепетавшие на ветру одежды, и вместе с тем в воздухе раздался громкий щелчок: крылья серафима, что яро рассекали воздух, стараясь догнать скрывшуюся тень, рассыпались в воздухе кровавым песком, и даже, казалось, слепленные из плотной глины утонченные кости разлетелись, как разбитый хрусталь. Ничего, что вновь вырастить новые крылья будет трудно, но боль через крик стерпеть можно. Закрываясь от мощных ветров руками, он упал прямо в её объятия, и сведенных от боли лопаток коснулись нежные пальцы, которые с опаской прошлись по изгибам спины, и после сильнее стала их хватка. Так близко уже алели красные пески, и в узком ущелье извитые каменистые переплетения задевали её расправленные крылья — девушка лишь сжимала парня в объятиях, стараясь укрыть его от боли, однако даже не задумывалась о том, сколько сама испытает мучений. В конце концов, серафимы не понимают слово «смерть», только чувствуют ужасную боль в стократ сильнее настоящего ада, будто выворачивают наизнанку тело и ломают все кости. Только тогда дарованное пескам бессмертие обернется мучительным проклятием. Густое облако пыли поднялось от их падения, и гулко задрожали рыхленные овраги, освещенные лучистыми кристаллами. Однако вслед за этим жалобный и пронзительный крик оглушил его; точно разорвалась барабанная перепонка, и из ушей его хлынула кровь, от сильного шума даже трещала голова и казалось, на кровавые ошметки сейчас разорвется не только тело падшего серафима, но и его. — Ты знала, на что шла! — фамильярно начал он, но перекричать не смог. Девушка корчилась в песках, и те в свою очередь пытались утопить её в глубинах. Пыталась задушить себя, обвив белоснежными пальцами шею, но лишь издавала жалких хрип; до посинения сжимала нежную кожу, царапинами раздирала до плоти и проявляющейся сквозь ткани трахеи, точно пытаясь достать до голосовых связок и собственными руками выдрать их из горла. Дрожала и извивалась, как лишенная воды рыба, окровавленными крыльями билась о зыбучие пески, которые стали острее каменных скал, и молила, тихо и неразборчиво, о спасении: — Пожалуйста… — Отошедший на порядочное расстояние запыленный парень на секунду замер, точно вспоминая знакомую картину. И словно тень прошлого наложилась на настоящее: он сделал шаг навстречу и осторожно протянул руку, но тут же отдернул её и ударил по тыльной стороне. Постепенно девушка слабела, и стихал её пронзительный голос, остался лишь осипший шепот и еле приоткрывшиеся губы, когда она повернула голову в его сторону и белыми невидящими глазами посмотрела, которые незаметно произнесли: — Надеюсь, ты не пострадал… Незапятнанная грехом слеза скатилась по её окровавленной щеке и утонула в песках, и на её месте тут же вырос пропитанный болью цветок синей лилии, который укутывал мрак царящей здесь сырой ночи и обвивал ледяной ветер. Она больше не шевелилась, не приходила в себя — Адам, который вновь лишился своих крыльев, недовольно нахмурился: что-то не давало ему покоя. Было ли это то, что по прошествию двух дней она не открыла глаза и не подала признака жизни, или то, что к нему закрадывались подозрения: Лилит не могла «спать» такой долгий срок ни в одном из «прошлом». Если вернуться к самым истокам, к рождению, то душа её олицетворяла «янь» — драгоценное начало новой жизни; сила — юнхэншэн. Её способности к рождению и поддержанию жизни, что отразились в прекрасных синих лилиях, были поистине чудесны. Однако сейчас она была похожа на добитого ангела, что полностью утратил свои силы и насквозь прогнил от приближающегося дыхания смерти. «Инь» и «янь» — эта даосская философия, которую он изучил, пока бродил по миру, въелась ему в кости и разъедала сознание: специально ли их «мать» перевернула созданный небесный порядок и одушевила «инь» в нем, а «янь» — в Лилит? Почему же темное начало скоплено в его душе, и светлое — в «умирающей» спутнице? Чёртовы вопросы, на которых он никогда не найдет ответ, ведь Творец их давно мертва.

***

Окутанная песком девушка открыла пустые глаза только на третий день после падения, когда иссиня-черное небо накрыло Лабиринт Ночи и осветили её беспокойное лицо с растрепанными прядями лучистые кристаллы. Она выглядела изнеможденной и будто далекой ото всех проблем, но на лице её залегала легкая хмурость и напряженно вздымалась грудь. — Ты все ещё здесь? — Она повернула голову в сторону медитирующего среди вечных песков парня и глухо кашлянула, до крови раздирая легкие одним только раздражением: — Почему ты…? — Не ушел? — спокойно возразил тот и запрокинул голову, — я бы не смог выбраться из этого места. — Люди столь беспомощны… — слабо молвила девушка и попыталась встать, однако ноги не слушались и ныли от бездействия. — Разве вы, — он сделал акцент на это слово, — не в том же положении? — Юноша, поверь, земля и космос всегда оставались сторонами одной большой монеты, но никогда не были единым целым. — Она попыталась расправить крылья и стряхнуть застрявшие между перьями песочные крупинки, но только поморщилась от боли и прикусила нижнюю губу. — Однако позволь поинтересоваться: кто ты и как оказался здесь? — Зовите меня просто Странником. — Ироничная улыбка заиграла на его губах. — Я путешествую по землям, не более. — Значит это произвол судьбы? — Девушка вытянула руку в направлению к небу и точно прикоснулась к нему кончиком пальца, где тут же вспыхнула небольшая, но яркая звезда. — Увидеть смерть… таких, как я… на это и правда способна только судьба. — А вы… Богиня Арис? — нарочито неуверенно потянул Странник, пряча довольный взгляд горящих глаз за ресницами. — По слухам жителей вы живёте на Олимпе. Гора недалеко, значит это правда? — На этой земле больше не осталось Богов. — Она покачала головой и всё же смогла взмахнуть крыльями, поднимая клубы пыли будто для эффектности и некой таинственности своего представления: — Люди нарекли меня Арис, и воля на то их. Однако ни одно из ныне существующих имен не принадлежит мне. Я не Богиня и не посредственный ангел, лишь существо, что может быть уничтожено ветрами. Мои воспоминания давно утеряны с бурями и похоронены в песках. — Значит Арис — ваше ненастоящее имя? — «Удивлению» его не было предела, как и конца горделивого блика в глазах. — Как можно вас называть? — Лю Син — слабо молвила она, и прикрыла ресницами глаза, точно стараясь скрыть за ними окутанную мраком правду. Однако имя Лилит давно застыло на его губах, и теперь играться с новым ему не хотелось. — Нам необходимо выбираться, люди… они не могут жить долго без еды… Сколько же я спала? — Около трех дней, — от подобной цифры она незаметно помрачнела, и напряженно вздрогнули её кончики пальцев, сжалась в кулак белоснежная ладонь. — Госпожа Лю, — это имя всё же ей не подходило, — если вы говорите, что можете быть уничтожены ветрами, значит ли это, что вы даже не состоите из плоти? — Он с любопытством склонил голову на бок, даже зная ответ заранее. — Не стоит людям забивать этим мысли. Девушка нарочито покачала головой и взмахнула крыльями — пыльная буря окутала её тело, и взмыли к небу пески. Ориентируясь только по исходившей от тела темной ауре, которую она могла почувствовать, прикоснувшись к спине парня ещё впервые и доселе, она сжала до боли его запястье и потянула на себя, вновь прижимая к груди и приобнимая. Он слышал её сердцебиение, напряженное и ритмичное, чувствовал, как вздымается грудная клетка и как дрожит от боли её тело, когда вновь взмахивает крыльями, пока полностью не поглощают их песчаные дюны. Руками она разгоняет осыпающуюся песком слегка серебристую пыль, которая оседает на её голых ступнях и покрывает безмолвную землю; ткань тоже впитывает в себя неведанные силы «Богини», от имени которой она отреклась. Но так или иначе, течет по сосудам её божественная кровь, от которой ей не избавиться до скончания веков: значит ли это, что она отвергает само своё существование? Странник с неким недоверием оглянул стоящую рядом с ним девушку, которая тонкими пальцами перебирала осевший на её ладонь песок, и точно что-то высчитывая, шевелила губами; и только когда успокоился поднявшийся вместе с их прибытием ураган, только тогда она легонько подула на скопившуюся горку «серебра». — Как туманная дымка… он скроет мою сущность от глаз людских. — Она прижала руку к груди и медленно выдохнула. — Нам не стоит привлекать лишнее внимание. — Позвольте, госпожа Лю, почему вы вообще остаётесь рядом с человеком? Разве… другие сущности жалуют такую компанию? — В нем давно прижилось подозрение ко всему живому, и в очерненном сердце с давних пор была высечена осторожность, именно поэтому донимали его подобные вопросы. И подобная, давно забытая им «ненастоящая» Лилит терзала его душу. — На то… есть свои причины. — затуманено ответила она, и на губах заиграла улыбка скорби. — У каждого существа есть свои секреты, не так ли? Впереди, где в укутанном ночь небе играли блеклые перистые облака, прояснялся сокрытый в рыжем от огней тумане город Фэншань. Он возвышался прямо возле пологой горы, на которой колыхались золотисто-оранжевые колосья, высота ее терялась в небосводе — по крайней мере так казалось, когда они мерно шагали вдоль склона к воротам города. Ветер разносил аромат сладких пряностей и знакомый запах прославившегося на весь Китай ещё во времена двадцатых веков чая «дяньхун». Издалека слышен был громкий говор людей, виднелись богато украшенные лавчонки и стоящие в отдалении города деревушки икэиней — северные постройки отличались изыском и славились процветающей красотой, что фениксом сияла в ночи. Потому что крыши этого города и соседних поселений были выкрашены в ярко-огненный цвет, цвет перьев фэнхуана, что по местным слагаемым легендам спускался с горы в мягкую зимнюю пору, укутывая широкими крыльями растущие на склонах под легким инеем колосья, согревая их теплом тела. После этого посев считался благословленным — уборку делали лишь к середине осени, когда уже пожелтевшие колосья приклонялись к земле. Её белесые и пустые глаза щурились от золотистых ламп, когда на пути их встретили выстроенные из белого камня ворота с выточенными переплетенными драконами и фэнхуаном, украшающего шпиль массивными крыльями. Казалось, подсвечиваемый огненными фонарями он принимал истинный и царственный облик, отливал приятным золотом и точно готов был взвить в небеса. — Кто идёт? — На входе стояла облаченная в доспехи стража с остроконечными алебардами, увенчанными на нижнем конце кисточками из золотистых нитей. — Город Фэншань в данный момент не принимает посторонних. — Мой спутник нуждается в еде, пожалуйста. — Она слегка склонилась голову, однако осанка её до сих пор была горда и держалась она уверенно. — Мы давно не встречали на пути городов, где можно было найти местных жителей. — Резко пронзил её слух звон, и она схватилась за голову, еле шевеля губами: — точно они все умерли… Скрытый от людских глаз за слоями одежды холодный пот выступил на его спине, и он с осторожностью оглядел хлопающую ресницами, точно отходящую от глубоко сна, девушку. В отличие от других, он видел её крылья, и как опадали её перья всю дорогу, однако не вымолвил ни слова. И сейчас несколько перьев с трепетом осыпались на землю, совершив воздухе небольшой круг. — Я слепа. — Холодно произнесла серафим и выражение её лица приобрело суровость. — Вы столь безжалостны, что отправите на верную гибель таких людей? — Чёрт с вами, проходите. — Бросил один из них и отступил на шаг в сторону. — Обратитесь к главе, у него есть регистр всех находящихся в Фэншане. Это необходимо. — Благодарю вас, милостивый господин, — равнодушно бросила она, и с глухим стуком ворота перед ней раскрылись. За ними же в своем великолепии цвел Фэншань, переплетались тесные улочки, и отовсюду был слышен гомон толпы, который не утихал даже в темное время суток — словно город никогда не засыпал. По многолюдным переулкам они протискивались; по широким вальяжно прогуливались, осматривая местные достопримечательности — двое приковывали к себе внимание многих, скорее, из-за странных одежд и таинственного появления, или темного сияния, что окутывало идущую «парочку». Правда таковыми назвать их сложно: девушка не смела просить и толики помощи от парня, а тот, в свою очередь, продолжал держаться от нее на почтительном расстоянии и хмуро рассматривать её легкую поступь, точно она чувствовала тянущуюся вперед дорогу и безоговорочно подчинялась чувствам. — Для начала, наверное, нам стоит сходить поесть? — предложила девушка и повернула голову в сторону озадаченно рассматривающего табличку со стрелочкой парня, которая гласила «Главный храм Тайян и Юэлян». — Стоит. — не задумываясь, ответил он и махнул рукой. В данной ситуации ужин его волновал гораздо меньше, так как на этой табличке рассеивалась под ветрами оставленная кем-то леденяще холодная, но в то же время приторно-сладкая аура, точно опечаток руки краской. Однако обильные ветра постепенно уносили вдаль последние крупинки чего-то чарующего, пока от раздумий не отвлек его тихий шёпот возле уха, и звучный ангельский голос точно въелся в голову: — Даже спустя тысячи лет мы встретимся вновь, Адам. — Прошло одно лишь мгновенье, как звенящие бубенцы голоса растворились в гомоне народа, и сверкнули золотистым бликом карминовые пряди и белые одежды в затейливой толпе. Иллюзия и кошмар — теперь всё это казалось выдуманными бреднями, и попытайся он догнать скрывшийся в толпе силуэт, лишь зря потратит силы. Лю Син стояла рядом с ним и казалось находилась в прострации и власти гнетущего страха: мелко подрагивали её губы и кончики пальцев, то ли от налетевшего порыва ветра, то ли от дрожи трепетали её белоснежные одежды и переплетались ленты. Атмосфера резко стала напряженной, и точно снизилась температура царящего между ними воздуха — или это всё же холодное лето северного полушария непривычно? — и даже люди за их спинами тихо начали шептаться. — Кажется, я услышала, что рядом есть место, где можно попробовать местные блюда. — Первой в руки взяла себя девушка, однако продолжала, замерев, стоять на месте. Вместе с ветром в воздух взмыли черные перья и унесли их далеко-далеко играющиеся потоки, прежде чем они дошли до небезызвестного кафе, где при входе стоял небольшой стеллаж с выбором пакетиков чая. Все они точно на подбор: одинаково золотистые вместе с сушенными колосьями и отражающие рассеянный свет качающихся золотых ламп, однако стоимость варьировалась в пределах нескольких десятков юаней. — Мягкие и горячие сицяо! Даже беззубый старик сможет полакомиться этой волшебной и невероятно вкусной лепешкой! Молодой мастер, не хотите ли отведать? А вы, девушка, да, вот вы, не хотите отведать наше новое блюдо — сямэньский арахисовый суп? — завлекала посетителей молодая девушка, стоящая у входа с небольшой табличкой, где жирно было выведено «Самая вкусная еда здесь!», однако занятой народ просто проходил мимо и даже не обращал внимания на её слова. Так всегда в оживленных городах: ты предстаешь перед толпой людей и, казалось, тебя окружают множество лиц, но если присмотреться, то это просто смазанные картины, разукрашенные серыми запыленными тонами, это всего лишь ходячая дымка, что обрела физическую форму. Здесь он махнет один-другой раз рукой, и вся пыль рассеется, останется только глубокая и гнетущее одиночество, скроется из глаз неведанная толпа, и окутает бесконечная пустота. — Юноша, у вас не найдется горстки монет? — Из холодной пустоты его выдернул знакомый голос, и Странник похлопал ресницами, точно приходя в себя. — Будет. — Запрятаны где-то глубоко монеты, но что-то точно найдется — он был в этом уверен; по крайней мере подозрительно будет то, что путешественник вдруг окажется без юаней. Не касаясь протянутой руки хозяйки лавки, он высыпал нужную сумму в её ладонь и остановился на двух сицяо и местном чае «фэнюймао». Вместе они присели за столик недалеко от входа, под красным зонтом, расписанным парящими журавлями и переплетениями золотистых нитей. Своеобразное укрытие от начавшегося так невовремя холодного дождя, вместе с которым налетел морозный порыв ветра, который потушил стоящие на прилавке свечи, развешанные лампы качнулись, и замерцал внутри слабый огонек. Здесь осадки редкие и недолгие гости; однако когда они приходят, на город может обрушиться целая буря, которая причинит вред не только поселениям, но и людям, точно сама природа пытается изжить их со свету и подогнать к обрыву глубокой бездны. Кстати говоря, рядом с этой местностью пролегала небольшая, но глубокая пропасть, которая на картах обозначалась небольшой продольной линией, поэтому заядлых путешественников такие масштабы не пугали, но когда они оказывались лицом к лицу к раскинувшейся перед ними «опасности», отступать было некуда. Они называли его ущелье Кунан, куда в незапамятные времена стекала ручьем вся скорбь прекрасного фэнхуана. Может, глубоко на дне все ёще впитываются в мерзлые пески его золотые слезы и питают цветущие там новорожденные бутоны невиданных цветов? Странник мягко подул на темную гладь чая, в которой плавали бархатные листья, и сильнее сжал кружку; руки согревало тепло, и уже не так пугал бушующий в округе ветер. Скопление людей поредело, и вот последняя свечка погасла на прилавке, и потухли качающиеся на ветру фонари. Они совершенно одни бродили по уснувшему городу в поисках ночлега и, в конце концов, отыскали на окраине города старую гостиницу, в которой догорала последняя лучина. Хозяйка мерно спала и, точно видела хорошие сны, слегка улыбалась — парень распрощался с последними копейками и поднялся наверх, безмолвной и белоснежной тенью за ним следовала серафим; оба до нитки промокли под дождем и теперь вытирались покрытыми пылью полотенцами. — Небо гневается. — Девушка незаметно подошла к маленькому окошку, и пальцы слегка докоснулись до пыльной поверхности. — Спи, юноша. Я проспала годы, теперь не хочу ничего терять. Однако её силам был предел, и не прошло и часа, как спящее и мучающееся кошмарами лицо осветил мерцающий блик свечи, вместе со слезой, что стекала по щеке — Странник поднес зажженную лучину поближе к ней и вскоре поставил рядом. В его сердце бушевал лишь холод, и нитью опутывало его безразличие к этому существу, которое вновь и вновь своим видом демонстрировало превосходство и ненависть к нему. В прошлом. Недалеком и размытом. Однако сейчас она не была похожа на саму себя — ей ведомо беспокойство и нежность, искренняя суровость и признательность? В какой-то момент образ прошлого, когда они ещё были вольными детьми и не ведали «прелести» всей жизни и её суровости, наложился с настоящим, особенно то лицо, знакомые трепещущие от боли и страха ресницы и сомкнутые брови, те слезы, что она лила в его объятиях. Неожиданно для него в сердце проскочило давно утерянное и похороненное чувство, и парень прикрыл глаза, пытаясь распробовать на вкус царящую внутри бурю или вновь выпустить всю чувства наружу, нежно и на секунду прикасаясь к губам спящего серафима и тут же отдергивая себя. На сердце стало тяжелее, и волной поднялось отвращение ко всему живому. Не раздумывая ни о чем, он быстро покинул комнату и спустился по лестнице, отворяя ведущую наружу дверь, где по крыше тарабанил дождь и завывал ветер; земля намокла, и теперь вместе с ароматом сырости его преследовал глиняный запах. Он шел неспешно, пока его намокшие пряди не прилипли ко лбу и струйкой не начали стекать по лицу — только тогда он выставил лицо небу и завороженно посмотрел на купающиеся в звездах капли. На душе было тошно, однако вид, что открывался перед ним, был прелестнее, и постепенно отвратительное чувство сходило на нет. Но не всё сладкое длится вечно, и где-то совсем рядом точно идущая с бубенцами неведомая тень скрылась в ночи — блеснуло в окнах её отражение, которое он мельком уловил: карминовые пряди и белоснежные одежды. «Госпожа Коломбина» — норовило сорваться с языка это имя, однако это было бы абсурдом: девушка прятаться по углам не стала бы, тем более от человека не исходит такого удушающего и ледяного чувства, которое в тот же момент окутало его с ног до головы, что предательски задрожали даже кончики пальцев. Казалось, некто манил его в неизвестность, и горело ли им желание убийства или нечто более зверское, понятия он не имел, однако шел по исчезающим из-за дождя следам, оборачиваясь и выискивая тень в переулках. В конечном итоге следы вывели его на безлюдную равнину на окраине города и привели его к ущелью Кунан, откуда поднимались скорбящие завывания и с песком игрался ветер; там царствовал вечный холод и тьма. Странник недовольно хмыкнул и прислушался: позади него послышалась словно летящая поступь и знакомый звон бубенцов. — Я рада, что ты пришел на моё представление, Адам.