Апофеоз небес

В конечном итоге обернуться он так и не сумел, и чётким выстрелом насквозь его сердце пронзила острая стрела, отливающая белизной лунного света, на конце которой растекалась и алела его кровь. Головокружение тут же подкосило ноги, и к горлу подступила отвратительная тошнота с привкусом железа, точно перепачканный в каком-то яде стержень отравлял его нутро; от боли судорогой свело все мышцы. — Жизнь полна расставаний и встреч. — Тошнотворно-сладкий перезвон сопровождал каждый шаг «человека?» позади него, и ангельский голосок так и пел. — Однако подобное — не судьба, а проклятие. Странник лишь сглотнул собравшийся во рту сгусток крови и с некоторым страхом посмотрел на раскинувшийся перед ним овраг — но не из-за масштабности этого ущелья, который он хорошо знал, по спине его проходил холодок и бледность укрывала лицо, а из-за существа позади него. Резко перезвон замолк, и даже успокоились ветра, точно вместе с его сердцебиением замерев; краем глаза он увидел в руках девушки белоснежный лук с увенчанными на рукояти ангельскими крыльями, золотистыми росписями, которые он не мог разобрать, после чего всё погрузилось во тьму — Странник зажмурился от невыносимой боли, точно сердце разрывалось на части. Однако отчасти это правда: еще бы толику сантиметров выше и оно и правда бы раскрошилось и надломилось, осыпалось точно стекло; ещё совсем немного — и лицо этого существа последнее, что он увидел в своем безграничном существовании. — Мы бессмертны, но чувствуем боль. — В памяти резко вспыхнуло далекое воспоминание, когда нежное личико маленькой Лилит светилось искренним недоумением. — Может, мы не такие уж бессмертные? — Но ты ведь не хочешь умирать? — равнодушно отозвался он: его больше занимал великолепный осколок киновари, спрятанный меж расщелин. — Значит не стоит об этом волноваться. — Значит бессмертие — это хорошо? — Её мягкий взгляд стал задумчивее. — Или всё же это проклятие? — Лишь тебе решать: дар ли это или твой грех. — Все же вынуть и отряхнуть от песчаных примесей необработанный осколок киновари ему удалось и теперь он разглядывал его со всех сторон, любуясь находкой. Теперь же он смог не первый раз познать всю тяжесть бессмертия: не разогнуть было плечи и не повернуть голову. Перед ним широкими просторами раскинулся только пустующий овраг, точно вобравший в себя скорбь и слезы проживающих людей, превратившись в молящий вслух очаг. Однако даже его мольбы заглушал перезвон бубенцов, пока довольно аккуратная рука с золотистым наладонным браслетом не легла ему на плечо, силой прижимая к земле; пока рядом с ним не взвились в месте с бурей намокшие от дождя одежды, и тёмные волосы не украсили худые плечи девушки. Она была похожа на сошедшего с небес ангела — с очерненной душой и темным сердцем, ведь за версту можно учуять спрятанную за слоями белоснежных одежд гниль — не хватало только волочившихся по земле крыльев и золотистого нимба. Но все это росказни: нимбы рисуют только на иконах, и лишь один Бог ведает о том, какие на самом деле формы принимают эти существа. Однако Боги давно мертвы. — Куда бы не направил нас ветер, мы будем следовать лишь одному пути — судьбе. — На фоне равнодушия, которого она выражала, в голосе её проскочила черствость. Неожиданно Странник почувствовал, как колкость распространяется по лопаткам, и тут же в этой области его пронзила резкая боль, от которой помутнело в глазах: девушка бесцеремонно выдернула стрелу из его сердца и, пройдясь кончиком языка по золотистому наконечнику, слизала стекающие капли крови — от подобного зрелища у ослабевшего юноши прошлись мурашки. Нет, ангелы не едят ни людей, ни себе подобных; эти внушающие страх и вместе с тем «святоши» никогда не переносили вкус человеческой плоти и её содержимого, в противном случае их тело свело бы судорогой и кровью пошла бы изо рта пена — однажды она говорила об этом, в дни своего одиночества вспоминая о жизни запертой «принцессы». Однако и он не обычное существо: серафим лишен голода или каких-то потребностей людей; иногда его может тревожить лишь опустошенность, которую он заполнял душами умерших людей. — Собеседник из тебя всегда был плохим, — равнодушно и даже в какой-то грубой манере заметила девушка и сделала шаг вперед, подставляя лицо хлещущему ветру и дождю. Прохладой обдувало её точно невесомое тело, и зияла впереди чернеющая пропасть, выделяющаяся на фоне белоснежных одежд. Он видел лишь как дрогнули её ресницы, однако скрытый за ними взгляд остался ему неведом: как пристально она впилась в яркую звезду на небе, — сегодня она светила особенно красочно, — и полной грудью вдохнула чистый воздух земель, отравленный разве что похороненными в недрах земли примесями тяжелых металлов. Однако то, что он никак не ожидал, что обернувшись и пристально взглянув на него кроваво-красными с линейными фиолетовыми прожилками зрачками, которые она старалась скрыть за опустившимися на лицо прядям, девушка гордо обойдет его и прикоснется холодной и мокрой ладонью к спине, шепча себе под нос: — Только в подобных пьесах все актеры должны занять свои позиции. — Ноющая и мучительная боль в области лопаток пропала от её единственного прикосновения, и он смог болезненно моргнуть и прийти в чувство хоть на долю секунды. Потому что кровь вновь полилась потоком, но на этот раз стрела пронзила его плечо и впилась в мышцы так, что теперь каждое движение сопровождалось новой порцией страданий. Парень спрятал в себе разъедающую боль и смолчал, считая, что для спасения так будет лучше. Однако единственным существом, которое в устроенном спектакле принимало хоть какое-то участие, являлась как раз таки знакомая только внешностью девушка, которая точно кружилась в танце, пока капли словно слезы стекали по её щекам — или всё же это были истинные слезы? — и сжимала крепко рукоять лука, диктуя правила «пьесы». Всё просто, проигрывает тот, кто первым упадет в пучину страданий — манившее мерзлым ветром ущелье Кунан. — Это «пьеса» на выживание. — безропотно согласился Странник, пытаясь подняться на онемевшие ноги. Заключенный в стреле яд давно растекся по его сосудам, и отравленная кровь пятном расползлась по намокшей одежде. Он изначально был в невыгодном положении. Теперь же он смог разглядеть её в полный рост и внимательно вглядеться в глаза, прячущиеся за переплетенной маской с ангельскими крыльями: они — зеркало души, отражали истинные желания и показывали её «чистоту». Однако нечто другое приковало его взгляд до какого-то внутреннего ужаса — в багрово-красных глазах с фиолетовыми прожилками отражался совсем не он, а серафим, что распустил очерненные крылья. — Ветер крепчает. — Её слова, полные равнодушия, точно тянулись вместе с вихрями и опадали вместе с дождем. — Он всегда единственный спутник таких одиноких существ, как мы. Она в ожидании и некотором превосходстве склонила голову на бок, точно давая противнику оклематься от растекшегося по сосудам яда и присоединиться к её «пьесе». Но тот продолжал неподвижно стоять под проливным дождем и покрываться мурашками от холодного завывания ветра, отсчитывая капли дождя, которые падали на его лицо и стекали, разбиваясь о сырую землю. Он точно находился в прострации: даже беспокойная складка не залегала между бровей, и потерявшийся взгляд не тревожил его. Дрогнули расслабленно ресницы, когда очередная капля попала на лицо и стекла, срываясь с подбородка и отражая белоснежные очертания девушки, которая покорно сжимала лук в руке — Как жаль, что скоро нас ждёт конец. — Трещинами в её руках покрылся точно божественный лук, и затрепетали на ветру увенчанные перья, вместе с ветром срываясь в пляс. — Я не буду сдерживаться. В воздухе взметнулись с треском золотистые осколки, и покрытый ранее трещинами лук точно рассеялся пылью, смываемый каплями дождя. От предчувствия страха по спине прошелся холодок, и точно окрашенные кровью капли отражались в его зрачках — он не был похож на трусливого зайца, что прятался в норах, скорее на притаившегося дикого хищника, чьи зубы могли вмиг впиться в плоть жертвы. Нитями волосы взвились на сильном ветру, и перезвоном сопровождался каждый шаг, когда она с величественной осанкой двинулась в его сторону, даже не скрывая, что в этот момент была безоружна и открыта для прямого удара. Под темными ресницами таился её ледяной взгляд, и длинные одежды скрывали её наготу, но есть то, что от внимательного взгляда не спрятать и от зорких взгляд не укрыть: на ветру взвились бинты, которые плотно опутывали её щиколотки, и сквозь прояснившиеся щели он на долю секунды смог увидеть расползающиеся по кожи черные руны. Это «Божья выгода». «Но если Богов давно не существует, то чье же это осквернение? Только если не… — На миг точно застыло время, и даже кровавые капли, что чудились ему будто замерли в небесном пространстве. В иное время он бы, замерев, полюбовался этим событием, однако сейчас интуиция его била неосознанную тревогу, которая исходила от… — Где она…?!» Холодное лезвие за долю секунды чуть ли не рассекло его шею, и острый убийственный взгляд девушки уже пронзил его спину, когда он вовремя успел увернуться от острого клинка, что пронизывали грозы и окропляли кровавые дожди — так казалось из-за красных песков Марса, или это всё же было взаправду? Время на раздумья критически не хватало, и девушка не остановилась на достигнутом: с суровым выражением лица она со свистом рассекла сформированным из старых осколков — по крайней мере других предположений он не имел — мечом воздух, и вновь двинулась на отступавшего Странника: он не собирался бежать с поля боя проигравшим, но и не видел пути к победе. «Чёрт! Невероятно невыгодное положение!» — Опасливо отступал он, шаг за шагом приближаясь к пропасти, покуда сравнимый с её ледяным взглядом ветер не пронзил его насквозь. Однако не ветер и не кровавый дождь были главными врагами в этой «пьесе» на выживание; вовсю властвовала ночь, и прятались в ней порой не самые чудесные существа. Однако здесь и сейчас это лишь её сцена — сцена, где она кружила с пронизанным молниями мечом в руке, пытаясь острым лезвием окропить землю чужой кровью. Погоня ли это за властью или силой, или просто бессмысленные удары, которые рассекали под ногами землю, — сейчас это не имело значения; но обмен ударами всегда тянул за собой неизбежные последствия: сейчас его тело исчерчено продольными порезами, и давно обнажены до плоти раны. — Почему ты не сражаешься в полную силу? — Её тон был ровным и спокойным, как замершая морская гладь, однако холодность, что нитями оплела её речь, заставляла вздрогнуть даже душу. — Или таков твой предел совершенства? — Предел совершенства? — Кровь застыла в уголке его губ, которую он грубо вытер кончиком пальца. — Существа и правда не отличны от людей: судят по обложке. — Все твои слова — ложь. Ни капли искренности. Ни капли истины.— Её глаза сверкнули холодным блеском, и не теряя ни секунды она исчезла из его взора, пробираясь за спину. Её движения были хорошо отточены, точно она прошла не одну битву и побывала не на одном поле боя, повергая противника в бегство. — Столь беспомощное существо уже должно было сдаться, а ты всё еще держишься на ногах. Она точно слилась с бесконечным дождем, превратилась в разверзшуюся на марсианских просторах молнию, от которой у него от пят до макушки прошелся благоговейный трепет, и страх сковал движения; его тело итак было похоже на кровавое решето: изрезанное и разодранное. Её ястребиные глаза, что насквозь пронзали бесчувствием со всей строгостью, будто судили, и шепотки молнии точно осуждали. Предвкушая горькое поражение, он расплылся в смиренной улыбке, однако следующая за ним ухмылка, казалось, говорила об ином. И глаза, что горели манией крови и жаждой далекой от реальности победы, заставили девушку до впивания ногтей сжать рукоять меча. — Теперь я вижу того, кто и правда посмел лишить меня жизни. — Всплыла на её лице холодная усмешка, однако взирающий на неё, казалось, с небольшого расстояния Странник не понимал причину её радости, да и слова он лишь слышал отрывочно из-за завывания ветра. — Пора заканчивать игры. Последний взмах небесного меча и правда оказался последним для обоих: выжженная молнией земля подбиралась к нему с невиданной скоростью, как и сама девушка, что легкими движениями была готова вонзить меч в сердце; он же в момент, когда казалось, что не осталось времени, парировал удар — его наспех сооруженный из высвободившейся из тела греховной крови меч не выдержал столь мощного удара и брызгами украсил его лицо, рассекая при этом руку до обнажившийся кости. Девушка отступила: по всему лезвию «божественного» меча прошлись глубокие трещины — в её глазах он утратил былую ценность, и осколками пошло благословение небес, когда она со всей силы сжала его до выступающей на ладони крови, намереваясь раздробить на переливчатые золотом пылинки. — Лишь жалкая подделка несметной силы. — К подобной проблеме девушка отнеслась совершенно равнодушно, и за ненадобностью попыталась его рассеять в пыль, однако вовремя остановилась. — Однако гложет меня нечто иное… что сегодня нет дня прекраснее для смерти. В шаге от неё распростерло объятия ущелье Кунан, что так и манило красками увядшей поры, когда ещё реки и моря бушевали на этой земле — немного-немало три миллиона лет назад — оно привлекало её цепкий взгляд темнотой, в которой раствориться ей ничего не стоило; а ещё необъятной красотой, которую никто ещё никогда не мог постичь. Да и не видел смысла искать в песках свой смысл, утопать в придуманном мире золотистых цветов и купаться в роскоши, на деле утопая в море собственной крови. — Встреча — не радость и не послание; встреча — проклятье, — отрешенно пробормотала она, — они неизбежно тянут за собой последствия. Надтреснутый и перепачканный в крови меч она приставила к горлу; даже не дернулась её рука и не приобрело выражение лица другого оттенка, ни высказала она ни тени эмоций, когда с присущей мечу ядовитой силой вонзила его в плоть и разодрала до кривых ошметков — надтреснутое лезвие, на котором всё еще извивались точно змеи молнии, и правда притупилось и исчерпало свое силу. Ни минуты более душа не задержалась в постепенно увядающем на глазах теле, и лишь опустошенные зрачки медленно закрывались веками, и предсмертная слеза пробилась сквозь ресницы и оставила кровавую дорожку на щеке. Такое хрупкое тело хранило несметную силу, эти оплетенные бинтами изрезанные до крови запястья притягивали к себе жалостливый взгляд, и исчерченные черными рунами щиколотки потеряли всякую опору под собой. Встрепенулись на ветру белоснежные одежды, и бледное лицо потускнело ещё больше, утопая в невесомости. В последний миг её заката жизни Странник же смог лишь рассмотреть надтреснутый кулон, серебряная цепь которого распалась и сорвалась с шеи, оставляя красные шрамы — оно практически слилось с телом и поглотило душу; и в память о ней на земле остался надколотый глаз, что скрывал в себе несметное богатство космических просторов. Сувенир, который ядом пропитал тело Странника, когда он дрожащими пальцами поднял его с поверхности и раздавил в крохи. — Это немыслимо… Нет, невозможно, однако и не существует другого варианта… — как сошедший с ума путник бормотал он, пока, не разбирая дороги, плелся в сторону города. Дождь постепенно прекратился, и небо скрасил звездный неяркий небосвод; как капли дождя метеориты ползли по темной материи пространства, и мимолетные вспышки терялись за горами. Давно вытоптанные дороги и пустынные просторы скрылись за серыми и неприметными домами, что прятались за величественными сооружениями главной площади; исчезли из вида лавчонки и средь звезд расселились погасшие фонари. Сейчас в его глазах плясал огонек от факелов, которые держали стоящие по обе стороны от входа охранники в довольно приличной одежде, расписанными красными драконами. Однако плясал лишь огонек, лишь неживое существо откликалось на зов ветров, когда для остального люда время точно замерло — они мертвенно уставились в одну точку, точно давно умерли, и перед ним сейчас предстают шарнирные куклы. Однажды безумные фанатики в очередной раз пропагандировали учение о конце света, собирали широкие массы и философствовали на довольно широкомасштабную тему: хроностазис, который в пятидесятые годы приобрел все новых и новых свидетелей. Это событие, если не всполыхнуло всю страну, так весь азиатский континент, однако сколько бы странных слухов не ползло, он пропускал это мимо ушей: что время, что жизнь — для него эти понятия, придуманные людьми, не играют роли, ограниченность и соразмерность разных вселенных — что за бред? Тот, кто никогда не осилит космическое пространство только и может строить догадки, проживая годы в неведении. И сейчас поверить в это сложно; Странник пару раз моргает — может, в стрелы не только яд был подмешан? — и между бровей его пролегает напряженная складка. А огонь продолжает яростно отражаться в его зрачках, танцевать пламенный танец приветствия и освещать покрытую золотым порошком вывеску главного храма, откуда доносится свежий запах лаванды, и эхом по стенам пробирается монотонная сутра. За ним по пятам следует запах крови, точно свирепый монстр он тушит за собой факела охранников и качает кроваво-красные фонари на входе; захлопываются двери и щелкает засов. Ему даже не хватает сил обернуться: холодный пол с шелковыми коврами стал для него единственной отдушиной после кошмара наяву, приятная атмосфера внутри усыпляла спокойствием и согревала сладостным ароматом его бьющуюся от тревожности душу. Однако подобные моменты и правда роскошь: теперь же дорогу устилали не красные ковры, а постепенно догорающие к концу свечи, и чем ближе он был к неказистому финалу, тем меньше становился огарок и тем сильнее в груди разрасталась противное чувство. Сердце в груди пронзительно било тревогу, однако бежать было некуда: оставшаяся позади дорога скрывалась во мраке, как только он делал шаг. Здесь стены были более хрупкими и обшарпанными, иногда сквозь щели задувал холодный ветер и тушил последние оставшиеся огарки, пока совсем тропа не погрузилась во тьму, где с трудом он мог различить даже собственные руки. Усталость сморила его быстрее: из ран хлестала кровь и пронзенное насквозь сердце тратило все силы на собственную регенерацию, халатно относясь к состоянию хозяина — казалось, что ни одну из его жизней, ни одной личине, что он примерил, это сердце не принадлежало. Однако он мог его почувствовать, мог прикоснуться и услышать стук; сердце жило внутри, значит и принадлежало ему? — К чему эти думы… — с тяжестью в голосе выдохнул он и прислонился к мерзлой стене. Его ноги давно стали вялыми и перестали слушаться, и теперь он просто расселся на полу, прислоняя руку к ране на плече и ощущая острое покалывание. — Даже простое существование все равно мерзкая вещь. Вздрогнули ресницы и прикрыли слипающиеся от усталости глаза; теперь окружение его мало волновало, и даже пробирающиеся по стенам шепотки ветра и завывания где-то вдалеке не тревожили. Притупился слух, что не слышно было разбивающихся о пол капель нежно-фиолетовых свечных огарков, и даже не видны сквозь веки загорающиеся поочередно дороги из мерцающих огоньков — он ориентировался лишь по чувству, что терзало душу беспокойными думами и тяготило его мысли всякими бреднями. Широко распахнутые глаза в предчувствии чего-то уставились вперед, где пролегала дорожка из догорающих свечей, где в танцующих бликах купалась каменная, но искусно выточенная статуя Богини. Её протянутые руки держали в руке сделанный с вкраплениями лунного камня цветок — символ плодородия и женской энергии — и тело было укрыто мягкими тканями, камни повторяли даже складки, точно перед ним и правда восседает со всей красой Богиня, только превратившаяся в нечто драгоценное. За её спиной таилась другая девушка, завернутая в темные одежды, с прищуренным взглядом, где вместо зрачков вкраплены были черные опали, которые изысканно переливались на свету, незаметно сплетая пальцы с первым существом. Однако не статуи и не драгоценные камни привлекли его внимание; стоящая перед двумя Богинями девушка была куда прекраснее всех драгоценностей: она промокла до нитки, и теперь её темные волосы беспорядочно вихрились; вымокла её одежда, и теперь подчеркивала контуры её стройного тела. В былые дни он готов был любоваться этим вечность, заигрывать с дарованной ему принцессой, однако сейчас нечто другое теплилось внутри, и давно покрывшееся слоем пыли сердце было отброшено в сторону за ненадобностью. Она медленно повернулась, и босые ноги сделали шаг ему навстречу, замерли лишь на долю секунды, и было видно, как в душе её зародилось сомнение, как вздрогнула от одной подобной мысли и потупила взгляд. Легенды гласят, что была как-то у Богини помощница и близкая подруга, которой она доверяла все тайны и секреты, делилась мудростью, но как непостоянны люди, так и вольны существа, и в следствии «подруга» за чрезмерную гордость была похоронена в песках. — Однако у этой истории есть совсем другой финал и иное начало? — обратилась она к изголодавшему по свету парню, который даже от малейшего сияния начинал щуриться. — Это ведь далеко не первая твоя жизнь, правда? Странник незаметно напрягся, однако со вздохом мог лишь выдавить: — Вы с кем-то меня спутали… — Его глаза недобро сверкнули, и открытая на груди рана лишь сильнее окрасила одежду алым. — Запах крови — вот истинный враг. — Отсутствие зрения проблемой не было, и до предела были обострены остальные органы чувств, именно поэтому девушка смогла различить смешавшиеся с мягким лавандовым ароматом тонкие ноты чего-то постороннего. — Тогда… во второй «жизни», почему ты прошел против меня? Это ведь был ты… — Зачем вам лезть в это дело, госпожа Лю? — Отбрасываемая им тень слегка зашевелилась, и парень попытался подняться на ноги, однако они все ещё были ватными и непослушными. — Крепче будет ваш сон, когда владеете меньшим количеством информации, вы знали? — Давно еще люди судачили об этом, и ты хорошо это помнишь. Нет, ты хорошо помнишь всё, — наседала она, — Помнишь, какой я была в твоей первой «жизни», как восстал ты против меня во второй, и теперь сидишь здесь сейчас… в третий раз. Это неизбежные встречи судьбы. — Противное слово «судьба» уже давно въелось в голову точно паразит, от которого ему до скончания веков не избавиться. Разве он не пытался сбросить оковы чертового проклятья, которым одарила его жизнь? Не пытался противиться воле судьбы? До мурашек по телу он пронзил её острым и презрительным взглядом, и с неким отвращением прошептал: — Так сильно хочешь знать что произошло, моя ненаглядная Лилит? — В один миг он превратился в безжизненную ледышку, в которой буйствовал лишь ненавистный холод. Под таким давлением девушка порядочно отступила на шаг и понурила голову, сдержанно отвечая: — Мы ведь связаны судьбой, Адам. — Впервые за долгое время он услышал от неё эти слова, и холодок презрения вновь волной захватил его душу: — «Судьба» — что за чушь? — Девушка возмущенно встрепенулась, видимо, последние надежды догорали в ней, как свечные огарки. — Не судьба это, а проклятье! Так хочешь узнать, что произошло?! Хорошо, я поделюсь!

***

— Чувствуешь этот прогнивший запах? — он уже не помнил этого расплывчатого лица, и многие воспоминания были унесены ветром, однако в голове всё еще отдавал эхом чей-то голос. — Двадцать лет минуло с тех пор, как великий Первооткрыватель — Скарамучча – ступил на южные земли и построил это творение. Как печально, что оно, как и его создатель, прожили так мало. — Три года? — Он с некоторой тоской осматривал покрытые коррозией металлические прутья, которые покрывались цветом темного заката — время близилось к ночи, и из-за гор начал подниматься холодный ветер. — Три года, — подтвердил парень кивком головы, — из-за грубой почвы крепления не держались, и в условиях марсотрясений сложно было сделать достаточно прочное сооружение. День и ночь люди трудились на своё благо в течение двух лет, однако как печально сейчас смотреть на то, что стало — груда обломков. И года не прошло, как после несчастного случая он умер, и вслед за создателем обрушилась кислородная станция. Горе-то какое. «Горе, когда теряешь надежду; когда то, что так близко, на самом деле непостижимо далеко; когда вмиг рушатся мечты, — с горестной улыбкой подумал парень, — я думал, это хоть как-то привлекло бы её внимание, будь это взаправду она, но это были лишь мои жалкие хотелки…» — Скоро на нас обрушится ночь, лучше поспешить, — изобразив на лице непонятные эмоции, размытое лицо устремилось вдаль и вскоре скрылось из виду, парень мерно последовал за ним. Однако невежество — грех. По тени от заходившего солнца можно было определить время — приближалась вечерняя молебная служба, и звук колокола разносился эхом по округе. В нежных белоснежных руках скрывался тяжелый молот, и худая девушка с прекрасной ангельской внешностью встречала всех желающих войти легким кивком, пока она занималась другими делами. Необычным во всей этой ситуации было лишь одно — в этот проклятый день душа его наотрез отказывалась ступать за порог, и что-то точно отталкивало его от тех привычных белоснежных одежд, которые он видел постоянно. Он ходил в этот храм лишь с одной целью: выследить по давно заметенным песком следам его недостающую часть в обличье прекрасной девушки, и любой ценой выведать информацию у хранителей и почитателей. Однако поклонение лишь поклонение: ни прихожане, ни монахи никогда не знали и не узнали бы истины; они были похожи на фанатиков, что до одержимости верили лишь в одного Бога и отвергали морали других; для них иноверие немыслимо. Все же люди склоны верить в то, до чего додумались сами, а далее в силу вступает коллективный разум. — Позволите сообщить вам, — начал он издалека, когда в упор на него уставились недоверчивые взгляды, — что почитаемая вами Арис на самом деле… может таить ужасные секреты. — Это было лишь его предположение и неподкрепленный ничем аргумент, однако он и не рассчитывал на чью-то поддержку. Здесь давно людям промыли мозги. — Чепуха и вздор! — пронеслось откуда-то с рядов, и парень спокойно попытался разглядеть своего оппонента, однако видел лишь размытое лицо — с этим пора бы смириться. Казалось, дальше лишь вырванный кем-то из тетради исписанный лист с сюжетом пронесся над ними: средь мирного спокойствия угрожающий звук колокола разрезал спокойную атмосферу, разрушая царившую здесь многие годы идиллию. И сколько бы он не наблюдал, для него люди казались размытыми лицами, что не ведая всей истины высыпались на улицу и в панике бросались в рассыпную, ведь на горизонте, залитом красками уходящего лета, прояснялись неприглядные тени, окутанные мраком песков — Мороки. Эти чудовища в их сознании всегда считались вымыслом и разлетающейся от человека к человеку легендой. Перед проявляющейся и воплощающейся в реальность армией дрожали их губы, покрывались холодным потом руки и притупленно билось сердце — парень не стал исключением, точно примерил образ серой публики и слился с толпой. Однако и в мыслях даже не было, что среди них он выделялся больше всех своим спокойствием и зарождающимся где-то в глубине будоражащим предвкушением. Изголодавшие по людям Мороки, точно тени, вились по земле и скрывались средь домов, выслеживая добычу; нападали на мирных граждан и не жалели никого, чувств-то у них не было, чтобы миловать жертву. Звоном в ушах отдавали людские вопли, и дико кричали младенцы, когда их разлучали с матерями глиняные когти, когда вместо невинной слезы на бледной и пухленькой щеке след оставляла капля багровой крови. Вся ситуация была отнюдь ему знакома: это было давно утерянное и унесенное вместе ветрами прошлое на Земле, когда он ещё скрывался средь людей, примеряя такие разные личины, что и сам запутался как он выглядит по-настоящему, принимая все новые и новые имена, что давно потерялся средь выложенного буквами лабиринта. Ситуация, когда истерзанные люди вились у его ног и кровавыми подтеками украшали его белоснежные штанины, изрезанные скальпелем захлебывались кровью и с диким страхом в глазах прижимались к решетчатой стене, когда, как запертые в клетке лабораторные мыши, он приходил, чтобы забрать их на очередной опыт. Это были японские развлечения далекого тысяча девятьсот тридцать второго года, где созданный на оккупированной территории Поднебесья лагерь вмешал в себя остервенелых дьяволов в обличьях людей — отряд семьсот тридцать один, что готов был без устали глумиться над трупом в пользу «науки». Какими путями занесла туда его несладкая судьба, или когда он успел принять столь важное решение присоединиться к «движению науки» — теперь это неважное оставалась далеко позади. И впереди лишь рдели последствия, как кровь, которая окропляла людские тела, когда раздирали когтями последние ошметки плоти и с глухим скрежетом делили добычу меж собой. А он шествовал с некоторой забвенной гордостью между рядами трупов и даже не слышал мольбы умирающих — в жизни случается многое, и не знаешь, когда кара постигнет тебя, поэтому в ответ самому себе он мог лишь прошептать: судьба. Однако не время думать об этом, и вскоре извилистые тропы вывели его к стоящей средь редкого рядочка Мороков Богине, что даже в ночи слабо переливалась космическим светом, и точно неогранённая звезда ласкала его пристальный взгляд. Взвились на легком порыве ветра её легкие одежды, и встрепенулись ресницы, что скрывали потерянный взгляд: на посторонний зов она откликнулась лишь на второй раз, и по напряженно сведенным лопаткам он мог лишь догадываться, какие сомнения её терзали. Однако это было и правда она: та, кто создана Богиней из песков, та, кто долгие годы сопровождала его путь по пустынной равнине, и синими лилиями устилала землю в моменты одиночества. Спустя минувшие годы расставаний — века и тысячелетия — он увидел её вновь, и с новой силой в груди забилось сердце, точно проснулось после глубоко сна; и дрогнула его рука, когда он прикоснулся к давно потерянной мечте, к нежным кончикам пальцев, и слабо выдавил из себя: — Будь ты Сифу или Арис, будь хоть кем-то, но передо мной сейчас ты — Лилит. — Вера в происходящее, как легкое перо, взмыла вверх и растворилась в закате. И лишь спустя долгое время потерянное и забытое временем «перо» начало опадать, и белоснежные пушинки стали окрашиваться гноем жизни.