Апофеоз небес

Он точно глядел в разошедшееся осколками зеркало прошлого, где забвенное и сокровенное воспоминание еще было реальностью; подушечками пальцев скользил по угловатым трещинам и оставлял кровавые разводы на тех утерянных временах его первой «жизни». Они стерлись в пыль и обратились в ничто, влекомые быстрыми порывами ветра, который точно ладонью прошелся по обрывкам прошлого, погребая их вместе с собой в неизвестности. Потому что остальное, что всплывает в его памяти — лишь обрывочные картины, плывущие и неясные, больше похожие на сладкие сны, окутанные непроглядным туманом. И он теряется средь плотных клубов таинственного дыма и оглядывается: впереди рдеет закат, и расплываются линиями космические просторы, покуда не кончается путь двух сплетенных душ. В стороне от него связываются нити прошлого, точно ткут полотно забытых событий — шелковые ленты вплетают и его, сковывают движения узлами и бантами и утягивают на дно. Однако на этом не заканчиваются просторы туманного лабиринта, и теперь перед ним ещё цветут незабвенные картины, где, затерявшись в живых песках, — средь Мороков — вместе с Лилит он чертит непонятные придуманные каракули, ведь тогда она смеялась, громко и честно, что они имеют смысл. Однако чем глубже знаешь, тем больше теряешь смысл простого. Гаснет в его сознании свеча, что отображала живые тени на клубах тумана, и вновь окутывает его непроглядная серость, где чужие лица напоминают одно размытое пятно без черт и индивидуальности, и лишь она еще может разогнать тоску одиночества очернёнными крыльями, пустить рассеивающиеся перья в грани его прошлого и повести за собой. Но это лишь иллюзия, и он хватается только за пустое пространство, точно пытается догнать хвост пролетавшей мимо кометы — она оставляет яркий свет — ярче любого забытого жителями Солнца — и скрывается в небесном пространстве, как и исчезают из виду следы девушки на песке. Их похоронили обильные ветра, и унесли с собой лютые морозы, и теперь занемевшие от холода ноги не протопчут ему дорогу в непогоду — или всё это проклятие свыше? Однако как любая свеча постепенно перегорает и превращается в трепещущее пламя, что вместе со свечным огарком потухает и исчезает; так и исчезает любовь, и даже тысячелетняя связь в один миг, точно хрустальная нить, может порваться… — Дзынь — Сквозь полутьму он мог расслышать слабый звон, похожий на мелодичность колокольчиков феншуй, которые переливались на ветру — но по угасающим традициям, что до сегодняшнего дня сохранились только на бумаге, вешали их только в домах над дверью. Однако он давно стал чужим и невзрачным пятном средь людей, с которым рука об руки жил тысячелетия; давно он не видел построенные из глины сооружения, и скрепленные нитями хлипкие конструкции. Его единственным местом обитания оставались небесные просторы или скрытый в перистых облаках замок, где Лилит обустроила свой собственный мирок: разукрасила красками давно забытые в памяти цветы, оживила переливчатые ручьи, и даже песочные птицы иногда возвещали о начале дня, или утопали в снежных хлопьях, точно купаясь в лужах. В те счастливые дни царила безмятежная идиллия, которую сейчас он мог увидеть лишь в отражении больших зеркал, мог распознать как уплывающий в глубину сознания осколок воспоминаний; сейчас окружают его ржавые земли, и отравляют лёгкие примеси тяжелых металлов — впереди же утопают в закате горы, и чуть дальше в темных тонах расплываются вековые традиции Поднебесья — массивные великаны — тулоу. — Сон? — Однако для сна слишком реалистично мазнул кистью его мозг, и даже сквозь размытые пятна лиц некоторых людей он смог уловить их отличительные черты и распознать острые взгляды, направленные на него точно кинжалом. В душе сгущалось пятно очерненных красок, и влекомый ветрами он шел по засыпанной песками тропе, где проглядывали ограненные стороны гладких камней, и по обе стороны дорогу обрамлял бамбуковый забор с синими лентами, на которых мелодией расходился знакомый звук колоколов-феншуй — эти картины были привычны его взгляду, давно колом поселились в сердце, и теперь гноем покрыли старую рану с запекшейся кровью. — Госпожа Коломбина, — нетерпеливо обратился он к склонившейся девушке в белоснежных одеждах так, что сквозь легкие ткани проглянули бинты, которым он совершенно не придал значения — его занимали другие мысли. — По-вашему мнению, любовь — это грех? В этой пьесе иного не дано, и он видит подобные картины не впервые, точно история повторяется… точно неведанный круг сансары нагнал его и теперь готов истерзать. И если бы ему не были понятны слова сансары, он бы не придал грехам столь большое значение, не заострял бы на единственном своем действии прошлого такое внимание, ведь только одно деяние могло стать его главным проступком перед вымышленными Богами — любовь, что покаралась подобным. — Ах, это вы. — Лукаво склонив голову на бок, девушка обнажила белоснежную и идеальную шею без единой погрешности в изгибах. — Нашли кого-то дорогого для своего сердца? — Сейчас не об этом. — Сухое возражение принялось ею с некой настороженностью, и напряженно поджатые губы выдали в ней рвущуюся струну терпения. Неужели, точно сюжет новеллы, история может быть переписана? Или она помнит совершенное им деяние прошлого круга? — Ответьте на вопрос, пожалуйста. — По Божьему желанию любовь представляет собой то, что должны нести в себе все существа, потому что именно для этого мы созданы и взращены — по-моему скромному мнению, любовь и грех, посланный Богами, — не совместимые понятия, только если от вас не ждут они какой-то выгоды. — Предположу, что эгоистичная любовь по Божьим заповедям — это и есть грех? — Девушка уверенно кивнула в ответ и склонила голову, негромко произнося лестным голоском: — Если вас мучают подобные философские вопросы, я могу поднять данную тему на рассмотрение в присутствии других прихожан или же старца. — Нотки вежливости, к удивлению, все же проскочили в её голоске, и она обернулась вполоборота, чтобы поприветствовать вошедших гостей. Уже были подготовлены для прихожан шелковые подушки, на которых они могли преспокойно разместиться для прочтения хвалебной молитвы, и давно догорали огарки масляных свечей, источая приятный аромат сандала. Однако окутавшая масляная духота точно ядом скапливалась в легких и частичками оседала в них, прожигая дыру до какого-то противного разъедания внутри — или он чувствовал себя так один? Другие же, казалось, точно одурманены были прекрасными и лестными речами, впитали в себя чувство уважения и вместе с тем губительный яд прекрасных историй о прославленной Арис, которые не раз и не два — да что там говорить, каждый заход солнца был подобен этому, — он слышал. Кружилась от окутавших его нитей запаха голова, и точно он видел перед собой уже захватывающую с головой ночь, однако стоило ему пробудиться ото «сна», как он обнаружил, что дрожащими руками его ладонь сжимает девушка, как приоткрываются её в жалком хрипе губы и как опутана шея её темными цепями. — Цуймянь… это ведь он?! — Были ли это галлюцинациями или нет, он уже не помнил эту картину четко и ясно, и краски вдруг потекли по холсту истории. Теперь же он стоял на торговой площади в известном своим богатством городе Цяньгуан: как странствующий путешественник присматривал сувениры или подслушивал всякие тайны, привезенные со всех краев забытой планеты. — Слышал, в одном из южных городов выступила Сифу со своей армией? Южане сами говорят, что около тысячи человек полегло, трупы везде… но хоронить совершенно негде! — Я слышал, что какой-то парень сумасшедший перед этим сорвал церемонию поклонения Богине Арис. — И пусть теперь он поползет по всему континенту как умалишенный, не смогут люди его узнать сквозь капюшон и маску. — Разве это не подтверждает нашу гипотезу о том, что Сифу и Арис были связаны? Южане — они как варвары, не знали о том, что для жизни необходимо покланяться не только Арис, но и Сифу? — В конечном итоге это всегда был отсталый континент. — За соседней лавкой они могли болтать сколько душе угодно было, однако если вдруг они предстанут перед лицом того «сумасшедшего» или увидят красу некоторых жителей южных регионов, то насколько был бы длин их язык? — Вот эту, пожалуйста. — Нарочно потянул Куникудзуси, указывая пальцем на расписанную красными узорами и украшенную бубенцом на ухе маску кицунэ — здесь это необычный товар, и не каждый раз на рынке можно увидеть сохранившиеся до наших дней традиционные японские вещички. Стоящий за прилавком беспокойный мужчина, который, казалось, под тяжестью проблем сгорбился, а под гнетом собственных эмоций поседел, поглядел на покупателя и с добродушной улыбкой назвал стоимость, которая за эту дорогую безделушку был весьма и весьма невысокая. Его звали господин Чунь, и как он позже объяснил, подобные вещички коллекционировал его покойный сын, и сейчас он хотел бы распрощаться с прошлым и шагнуть в новую жизнь, однако не у всех выйдет собраться с духом и переступить через въевшиеся черты. — Хороший выбор, юный господин. — Фамильярно начал он, и вовремя прекратил, чтобы не поставить в замешательство покупателя, однако тот лишь с удовольствием рассматривал переливчатые узоры на маске и любовался остроконечными ушками пестрой кицунэ. — Будьте осторожны! — Сказал он на прощанье, но путника и след простыл, точно ветром замело его следы и развеялось песком его тело. Пальцами Куникудзуси обхватил тонкие края маски и детально рассмотрел изгибы и мелкие штрихи, выполненные довольно умело и искусно: проведенные линии сплетались в единую композицию, и казалось, будто образовывали знакомый ему иероглиф на обратной стороне — однако свойства памяти не так легко перебороть, и японского значения он так и не вспомнил, оставаясь до последнего в неведении. Он плутал по запутанным тропинкам города и рассматривал каждый угол: влек ли его ветер или нечто иное, он и сам не понимал, чем его манили эти прячущиеся по углам «крысы», что недобро косились на него и в своих обветшалых одежонках скрывались в тени, чем радовал город, кроме разлетавшихся здесь перешептываний и слухов, которые не смолкали ни на секунду. Точно находясь в прострации, он зажал меж пальцев стенки горячей фарфоровой чашки, где давно по ободку образовался чайный налет и с тоской, что читалась в его глазах, неуверенностью, которая пряталась за застывшими ресницами, разглядывал свое отражение. Подобное одиночество пусть и было привычно ему на протяжении веков, но почему-то в этот раз тяготило особенно сильно, и даже ветер казался холоднее: вокруг сновали люди, но он словно глядел мимо них, сквозь спины пытаясь кого-то разглядеть — укрытую полупрозрачными тканями спину и струящиеся по спине темные волосы, или упавшее темное перо, что утянет в зыбкие пески с собой ураган. В душе тоже он то утихает, то резком порывом подхватывает все чувства и заставляет сердце сжаться: и пусть парень сделал свой выбор и не прошел по проторенной дороге, где в конце его ждал бы тянущийся в бесконечность обрыв, но все равно воспоминания его, пусть и мутные да обрывочные, сохранились и теперь тяготили. В это время он должен был согреваться средь цветных стекол каменного замка, расписанного красками сада и любоваться той, с кем свела его судьба; однако её же волей она и разлучила их. Любовь заставляет нас умирать и заново перерождаться; влекомые ею мы свершаем порой глупые ошибки, от которых затем рассыпаемся изнутри точно хрупкие осколки — чувствуем тянущуюся щемящую боль, однако затем оседают на дно все эмоции и забывается когда-то прекрасная эйфория этих отношений. Потом все это будет казаться не больше, чем далекой звездой в небе, событием, которое подарило на надежду и забрало, прежде чем мы в полной мере успели им насладиться — по крайней мере он чувствует именно так и губами касается горячей каемки и отпивает горький чай. Листья насытились водой и теперь источали всю свою остающуюся на языке горечь. «Любовь… неужели она столь греховна, как и убийство? Тогда, покарает ли меня вездесущее Божество, убей я кого? — рассуждал он, не сводя глаз со своего отражения в чайной гуще. — Среди всех людей на Марсе должен найтись тот, кто причастен к этому… Среди всех живых…» Его глаза оторвались от отражения и метнулись на маску кицунэ, что хитро прищурила свои миловидные глазки, точно откликалась на мысли хозяина, пальцы потянулись и прошлись по шероховатой поверхности красок, и точно метнулось на миг видение, что это не росписи вовсе, а брызги крови, что вместе с кисточкой исследовали изгибы. Рука его резко одернулась, однако глаза ещё долго следили за лежащей в стороне маской, которая так и подмигивала ему — чай давно остыл, а он всё ещё не сводил глаз с проклятой кицунэ. Разве эти лисицы не славились своей одурманивающей способностью, разве не преображались лишь для того, чтобы завлечь человечка в свои демонические утехи и испить сполна его духа, клыками разгрызть шею и слизать стекающие капли крови? Так или иначе, сейчас эта безделушка лишь отдаленно напоминала тех ёкаев, что сохранились одним только текстом на древних пергаментах и редко в сознании людей. — Мне пора, — гнусное чувство заполонило его душу и переросло в едкий смешок, — проверить волю несуществующих в помине Богов. И только промелькнул мимо блуждающий огонек красного фонаря в руках какого-то зажиточного владельца, прошли и скрылись за углом фиолетовые одежды, расшитые золотыми журавлями и лепестками опадающего бамбука, как короткий крик скрасил тихий вечер, и дурманящим запахом распространилась кровь, брызгами потекла по глиняным стенам дома. Черное перо мягко опустилось в растекающуюся лужу и спустя мгновенье утонуло вовсе, и только следы оставались дорогой к нераспутанной цепочке его зверских расправ. Вонючие и жалкие «крысы», что прятались по углам, вскоре стали его единственной добычей в игре на выживание, и вместе с пылающим некогда любовью сердцем жестокостью окрашивалась его душа, сгущались черствые краски в его глазах и точно обсидиан мерцали они непроглядной тьмой. С каждым убийством невинных людей в нем буйствовала ненависть к проклятой судьбе, и винил он отнюдь не только её — постепенно порождения — простые люди, что родились под несчастливой звездой или купающиеся в изобилии богатеи — стали ему отвратительно и презрительны. Он стал похож на Бога, что вершит их жизненный путь и решает: жить им или умереть. Высокомерный взгляд из-под опущенных ресниц полоснул по скрючившемуся от боли человеку: насквозь проткнут был острым мечом его живот, и растекалась по лоскутам одежды кровавое пятно. Тот валяющийся на земле «мусор» уже наполовину мертвец, однако он так отчаянно хватался не только за жизнь, но и за полы его чернильной мантии, с заплаканными от боли глазами, которые выражали лишь убийственную ненависть, проклинал его и до последнего надеялся, что его слова хоть как-то остановят вырвавшегося наружу монстра. Люди мнят о себе слишком много. Ведь никто не сможет нацепить оковы на Богов. Кажется, он давно утратил способность здраво мыслить, и пелена безумия застелила его глаза: теперь же он видел перед собой лишь кровавую тропинку, что уходила вдаль и расплывалась на фоне багрового заката, подобно крови, что окропляла его руки, когда он раздирал плоть до ошметков и пытался достать до сердца, найти средь человеческой гнилости нетронутую и чистую часть потерянной души. Дождем проливались и скорбящие слезы, и багровые капли опадали ливнем, размытой дорожкой стекая по его щеке, пачкая трепещущие от холодного ветра ресницы плотно сжатые губы — привкус железа противно распространялся на кончике языка, когда он тенью нависал над прижавшимся к земле человеком, который судорожно молил о пощади и задыхался. Однако даже подобные не удосуживались милости, и голова их точно катилась по эшафоту, оторванная от тела острым мечом, что нес с собой лишь разрушение. От пронзительных взглядов его скрывала маска хитрой кицунэ, и огонек высокомерия таился под угольной мантией. Он вошел в небольшой северный городок, что носил название Лимин, — больше он был похож на угнетенное ветрами кладбище усопших и заблудших душ: люди здесь редкость, да и сравнимы они были с ходячими мертвецами; завернутые в алые мантии и носящие траурные камни на подвязанных поясах, они были похожи на судорожный огонь, что трепетал на белоснежных костях, поглощая их живьем и дотла выжигая на их сердцах клеймо. Ветхие домишки в сравнение не шли с богатством северных земель, что не понаслышке распространялось за пределы границ, и словно горечь приедались на кончике языка остального люда, что не видели всей роскоши жизни долгие годы и давно горели жалкой надеждой, которую невозможно осуществить. Однако не завистники страдали, а платили за материальное благополучие жизнями как раз таки жители этих непригодных земель, чуть ли не каждый день молясь в храмах, чтобы этот день не закончился для них смертью. — Сегодня по болезни? — Перешептывания по углам — единственное, что он мог расслышать в безмерной тишине дня, — точно нас кто-то морит. Не день, так другой кто-то умирает. К концу года мы останемся в жалком меньшинстве. — Смотри дальше, если умрут голодные рты, нам же больше достанется… Продовольствия не так много, чтобы можно было жить на широкую ногу. Снабжающие нас города Ацидалийской равнины давно оборвали с нами всю связь, ты думаешь, без их помощи мы долго бы протянули? Это неминуемая смерть, смирись. — Смириться со смертью? Равзе мы до конца не будем бороться за свое жалкое существование? — Говорящий, казалось, все еще грезил о чем-то хорошем или закрывал глаза на реальное положение дел: этот город огибают горы и широкие просторы равнин, точно держат их взаперти — можно ли здесь ожидать чуда? — Значит, это все твои угодья, Лилит? — Казалось, в этом городе он был единственным живым существом, одетый в темные одеяния, и как и местные прятался по углам и под покровом ночи как притаившийся хищник наблюдал. Сменяли друг друга алые одеяния, и казалось, что с каждым разом они становились все краснее, точно впитывая в себя затхлую кровь этих земель, что ядом пустила корни в пустынную землю. Овеянный ветром черный зонтик с тянущимися по краям лентами, что он вплел своими руками в бамбуковые крепления, пытался вырваться на волю, когда парень склонился над могилой в очередной раз погибшего от несчастного случая человека, что имел довольно высокий чин, который в этих землях позабыт был и утерян, точно вместе с ним растворился в воздухе. Эта местность и правда, — загадка; здесь редкая поросль впитала в себя гной умерших тел, которые в мерзлой земле хранились долгие годы, здесь блик солнца светил лишь несколько часов, и постоянно царила непроглядная ночь, когда одинокий мужчина, со страхом озираясь, проходил с зажженным фонарем по пустынной улице и дрожал, точно видел вокруг себя призраков. Хотя призраками и правда были, только всего один — он сам стал для них бременем и спасением; днем играл на оставшуюся в живых публику, ночью же с хитрым взором кицунэ выжидал блудившие по ночам души, забавляясь игрой в кошки-мышки: некоторые убегали, точно трусливые зверушки, другие пытались охотиться на него — как хищники. Ему же нет дела до обоих, и он лишь выжидал нужный час, отмеренный судьбой ещё давно; ждал того последнего рассвета, что настал бы для этого города, багрового, точно окропленного кровью, заката, которые окутанные пеленой смерти глаза жителей больше никогда не увидят. — Люди… так невинны. — Привычный и до боли знакомый колокол, что в ночи стал предвестником надвигающейся бури, пронесся дрожью по телам простых смертных; в домашних одежонках и потертых алых тканях они выскакивали на улицу, и только заслышав вдалеке гулкие шаги, что змеёй ползли по земле, вновь прятались по домам. — Наконец наступил отмеренный час. Из-за темного переулка показался размытый светом кровавых фонарей юноша, одетый в темную мантию с белоснежной пушниной, с мягким, точно невесомым, пером, что скрывалось в его ладони и пряталось средь подушечек пальцев, напоминая ему о том злосчастном прошлом. Сейчас оно как потертое временем воспоминание, вершина его триумфа и заката старой жизни. И все его движения точь-в-точь повторяли предыдущие: мягко подул он на трепетавшее от гула перо в руках и окропил кровью так, что темное свечение поглотило этот неземной «цветок», который затем распустил свои лепестки — отливающий обсидианом острый меч. Лишь половина божественной силы течет в крови и смешивается в сосудах с его собственной, остальная же часть таилась в переливчатых от красных ламп крыльях, что дотла могли за миг сгореть или за секунды вновь родиться из ничего. Но в мире нет того «просто так», чего мы отчаянно желаем и ищем, и за все необходима плата — пускай нелюди не умирают, но все так же чувствуют боль, и разрушение себя — лишь малая часть тех мучений, которую они могут вынести. — Подари же мне вновь незабываемый танец, Лилит… — губы растянулись в спокойной ухмылке, ведь на этой сцене сегодня блистать будет именно он. — Ведь однажды мы, взявшись за руки, уже плясали на этой шахматной доске! Да, он помнил все до мельчайших подробностей: как беззаботно и с ехидством взирал на кучкующихся внизу людей, что загнаны были кровожадными Мороками, которые, обнажив свои глиняные клыки, скалились и тянули длинные и тонкие лапы к дрожащим мужчинам и женщинам, что прятались за ними. Сегодня не исключение — он все так же стоял на запыленной ветрами крыше давно покинутой лачуги и высокомерным взглядом, что прятался под маской ехидной кицунэ, встречал предвиденных гостей ледяной улыбкой. — Сколько бы жизней не минуло, не переписать сюжет прошлого. — В своих словах он был уверен, и косой взгляд в сторону рассыпавшейся песками армии лишь заставил его ещё больше гордо выпрямить спину: стары и позиции, и действия. — Хотел бы я оказаться ближе к тебе, однако перво-наперво… Кровью окропились изнеженные ветрами земли, и воплощенный в реальность страх обратился кошмаром, что тенью отражался в узких зрачках людей: здесь смерти не редкость и не легенда, точно материальное воплощение, они преследуют каждого, прячась за спиной. К сердцу крадется ужас каждый раз, когда пораженные громом предсмертного колокола, они припадают к земле и молят Богов о помиловании — но кому молиться, когда прямо сейчас на них они же взирают? Глаза Сифу, точно два звездных бриллианта, каких больше не сыскать во всей Вселенной, с ледяным равнодушием наблюдали за развернувшимся окровавленным полотном; выискивала глазами пытающуюся сбежать тоненькую струю души, чтобы схватить её и поглотить. Серафимы и Боги — неоднозначные существа, и занимая сразу два поста, девушка пополняла силу согласна правилам обоих: как серафима манил её запах людских страданий, что копотью скопились внутри призрачной оболочки; как Бог она черпала силу из поклонения и молитв. Притаившись, парень скрывался средь теней переулков и выслеживал проходящую по трупам скользящим шагом девушку в окружении трех Мороков, что вынюхивали средь ободранных костей и так приятно пахнущей человеческой плоти застоявшуюся душу для хозяйки. Перед ней люди падали ниц, и даже поросль клонилась к земле, где ступало Чёрное бедствие, оставляя за собой выжженную дорожку следов; перед ней песком опадали мороки и осыпались глиной хрупкие конструкции. — Убить. — Тоном, ледяным и спокойным, точно гладь воды в лунную ночь, она отдавала приказы на понятном лишь её подчиненным языке. — Отыщите мне первоклассный товар. Не жалейте никого. Сегодня город, что звался рассветом, встретит свой главный закат. От резкого порыва ветра плотно сомкнулись её ресницы, и тонкие ткани одежд взметнулись, открывая её наготу и истертые в кровь ноги: она никогда не жаловалась на них, и даже покрывшиеся корочками раны тревожила новыми царапинами и потертостями. Боль давно въелась в кожу и приживалась с трудом, пусть и тело её могло вмиг рассыпаться серебристым песком, она продолжала день ото дня себя морить: это был её секрет, о котором не знал даже связанный с ней былой судьбой Адам. Обсидиановое лезвие рассекло воздух со свистом, и в мгновенье холод окутал горло девушки, когда тонкое лезвие оставило след на мраморной коже. Её судорожно бегающие глаза искали поддержки средь убитых в мгновенье Мороков, однако они — лишь кучка оживших песков, что восстановятся по её приказу до прежнего состояния, но и придать форму им необходимо кровью. Однако закулисьем развернувшейся на глазах толпы трупов драмы было иное: только лезвие коснулось её нежной шеи, как дрогнула рука парня, и скрытые за маской глаза презрительности сузились, опасно и пристально они смотрели на сжимаемую рукоять, пока не унялась дрожь и сильнее не сжались пальцы. «Нет, оборачиваться назад нельзя, и прошлого не вернуть. Если так распорядилась жизнь, значит тому и быть. — Корить себя на поле боя — верная смерть. — За несогласием приходит смирение и покорность» В нем давно дотла сгорели картины прошлого, и красками на холсте потекли все воспоминания — сейчас он кровожадный монстр, что выступает против воли её драгоценной судьбы и связи, что несет за собой смерть и раздоры. «Не только тебе позволено играться с людскими жизнями, псевдо-Богиня» Веяло от него презрительным холодом, и сковывал цепями скрытый под узким разрезом маски взгляд: девушка не сопротивлялась и не шевелилась, однако он чувствовал, как в груди вырывается её сердце и как льдом пробирает по коже. — Ты умеешь сражаться, — грубо процедил он, — так сражайся! — Кто ты? — Голос вмиг пробудил в ней жизнь, и лезвие слегка задело её шею, что тут же затянулась рассеявшимся песком. — Что за человек посмел выступить против меня? — Я-то? Бог.

***

За волочившимся по земле острым лезвием тянулась нить крови, которая еще кое-как да связывала две разъединившиеся души: может, совсем не здесь и не в этом месте им суждено вновь закончить свой путь? По крайней мере с кровавым маревом, что постепенно оседало нежно-синими частицами, украшая небосвод россыпью золотистых огней, он не исчезнул и не осел песком, не очнулся на ржавых металлах въевшегося ядом в память района. — Погоди. — Шуршание одежды пробудило в нем любопытство, и слабый голос превратился в хрип. — Не уходи. «Удивительно, как после нанесенных мною ран она все еще может стоять на ногах» — легкая ухмылка скрасила его уставшее лицо, однако вслух он произнес иное: — Я и не ухожу. Наша битва не последняя. — Расцветающая ночь была похожа на оскверненный цветок, и пустынный город пропитался мерзким запахом, притаил в себе гниль умерших тел, что так и остались разлагаться на земле: личинки в них не заведутся и не проедят плоть склизкие черви, поэтому единственный их приют — залитая кровью земля. — Однако ты так слаба… Арис. В вымершем городе только вой ветров казался живым, что ядовитой змеей крутился около его ног, точно ласкался, желая впиться клыками и испить застывшую на одежде кровь. Куникудзуси нарочито смахнул осевшую пыль с черных, точно ночь, одеяний и каплями крови с обсидианового меча окропил и без того впитавшую в себя все грехи землю. — Обернись, — слабо позвала она. — Не смей уходить! Приказы, точно мимолетный ветер, проходили сквозь него и уносились вдаль вместе с пылью, и заглушаемый бурей сиплый шепот был не более, чем крик умирающего животного, которое больше не очнется и не проснется в этом мире… Однако она продолжала стоять, пошатываясь и истекая кровью: мечом пронзена была область её сердца и по всему телу проходили глубокие резаные раны, что гноились и не заживали, даже ноги, истерзанные и истертые на коленях, дрожали и подкашивались. Она чуть ли не падала, но все ещё пыталась сохранить свой высокомерный и невозмутимый взгляд, показаться надменной Богиней, которую он когда-то видел перед другими. «Но ведь я не твоя добыча. Не твой враг и не союзник. — Иссохшие и покрывшиеся неприятными трещинами губы его растянулись в улыбке. Так распорядились звезды, моя дорогая Лилит» — Я повторюсь: я не… — Я поймаю тебя… — холодно отозвалась одна, — заставлю преклониться предо мной. Куда бы ты не пошел, куда бы не сбежал! — Тогда буду ждать это с нетерпением… — На секунду прошиб льдом его кровожадный взгляд, и девушка безвольно повалилась наземь, содрогаясь от панического ужаса, что охватил её. — Моя Лилит… — последнее он добавил шепотом, и в конце концов растворился его удаляющийся силуэт средь гор.

***

Минуло с той кровавой ночи множество дней, и неустанно на небе появлялись безлунные ночи, каждый раз сопровождая его одинокое путешествие средь звезд и гнетущей тишины. Город за городом на его пути утопал в крови, и безжалостный клинок отражался в ночи всю красоту золотистой россыпи — это последнее, что видела бившаяся в предсмертной агонии жертва. Однако как непостоянны ветры, так и игры судьбы могут выкинуть кость явно не в его пользу. Пути звезд вновь пригнали его в торговый город Цяньгуан, где атмосфера точно сгустила свои краски и теперь туманом оседала над городом: здесь погасли кроваво-красные фонари и собравшиеся со всего мира торговцы, точно подвешенные за нити куклы, бродили по городу, утопая в клубах белесого тумана. Мертвые. Они все давно умерли. Он всех их давно убил! Точно очнувшись от долго кошмара, он сонно открыл глаза и от охватившего его страха затрепетали ресницы: в его руках обсидиановый меч горел алым пламенем пожаров, и воткнутый в горло еще живого человека казалось трескался на крохотные осколки. Всем своим нутром он чувствовал присутствие чего-то незримого, однако лишь каменная статуя протягивала навстречу ему руки, с гордой ухмылкой взирая сверху-вниз. Час их встречи наконец настал.