Не если, а когда

      Спустя время Райан себе признается: он не может забыть.       То ужасное лето. Страх, облепивший легкие изнутри. Оглушающее чувство потери. Как замирало сердце при виде крови на мокрой земле. Словом, все, все самое жуткое, будто вылезшее прямиком из дрянных ужастиков.       Это правда тяжело забыть, и он вряд ли сумеет... ну, хоть когда-нибудь.       Недаром бабка еще в детстве говорила: есть вещи, которые не выкинуть из памяти. С ними можно только смириться — и жить дальше, принимая их как часть прошлого. Или выкинуться из окна, тут уж кому как проще.       Райану не проще. Он вообще не большой любитель убегать от проблем — а потому помнит и еще кое-что. Не только панику, но и... волнение.       Вьющиеся вихры. Запах прелой листвы на чужой футболке. Смеющиеся обветренные губы. И как дрожали поджилки, стоило посмотреть глаза в глаза. Словом, все самое прекрасное, что он до этого не надеялся испытать.       И что все еще с ним остается.       Дилан — простой. Как выясняется в процессе, он до мозга костей ботан, и у него нежное, ранимое нутро. Прикасаться к нему нужно бережно, чуть дыша, что Райан и делает, держа за руку в темнющем кинозале или — недолго! — у порога.       Дилан даже поцеловать себя не сразу разрешает. В смысле, по-настоящему — полупьяные летние лобзания у костра не в счет. Райан, вообще-то, порывался после них и в радиорубке, но Дилан не понял, а потом все оторвалось (в том числе рука) и полетело в пизду. Стало как-то не до тисканий. И хорошо, наверное — не хотелось бы урвать куш, но остаться без головы.       Сейчас у них наконец появляется время. И хочется — ну просто до колик — сделать все правильно.       Райан даже шампанское покупает. И розу. Одну. Правда не знает, зачем.       Но надо.       — Охуеть теперь, — реагирует Дилан, открывая ему дверь.       На дворе вечер, во дворе — нет родительской тачки, а это значит, что у них вся ночь впереди. И они вроде как хотели позвать остальных и посмотреть фильмы, но в последний момент Дилан сказал, что ему все это не надо. Райану тоже, но он промолчал. Молчать вроде бы не всегда здорово, но отчего-то казалось, что Дилан понял. Или хотя бы почувствовал.       Он же такой — с радаром. Внутренним типа.        — И это все мне? — крутит розу в ладони, улыбается открыто, от уха до уха.       А у Райана щемит в груди. И впервые за долгое время появляется огроменная такая — размером, сука, с валун — необходимость _сказать_. Поделиться. Выговориться.       В отчаянии он поводит плечами, кусает язык. Зачем-то спотыкается о собственные ноги. Дилан не лучше — пунцовеет лицом и неловко ржет:       — Если бы у меня была вторая рука, я бы предложил развязать тебе кроссы, — и это звучит практически не фальшиво, — но, сорян, мужик. Ты вынужден сам.       — Н-ничего, — голос хрипит и перебивается. Райан стаскивает обувь пяткой о носок. Некрасиво, но похер. Дилан давно разобрался, какой он. — Не трудно.       Дилан проходит на кухню, маня за собой. Роза отправляется в тонкую вазу, шампанское — в холодильник. А они стоят, как дебилы, по разные стороны барной стойки и пялятся куда угодно, но не друг на друга. Ну просто загляденье.       — Не знаю, что принято говорить, — начинает наконец Дилан и задумчиво замолкает. — За мной, типа, еще ни разу не ухаживали... Девчонкам, наверное, проще, у них эти скиллы под кожу вшиты с детства. А я... — он запинается, трет красную, красную шею, и Райан думает: это мило.       Это чертовски мило — то, что они оба здесь, что мнутся, потому что чувствуют себя одинаково. Что они живы, в конце концов, и имеют такую возможность. Весь мир в этот вечер чертовски мил.       — Дил... — он зовет его осторожно, маленькими, буквально крохотными шагами подходя ближе. Рука ложится в выемку на плече так правильно, так нежно, словно там единственно правильное место, где она может быть. — Тебе необязательно что-то говорить.       Дилан поворачивает голову так скрипуче медленно, что это ощущается как вечность. На губах истеричная улыбка, бегает взгляд.       — Нет, — говорит твердо-ласково. — Это тебе необязательно что-то говорить, — Райан в улыбке видит его белые аккуратные зубы. Почти что любуется, как бы не брутально это ни звучало. — А мне очень даже.       Он снова хохмит, но Райана уже не проведешь. Он слышит его пульс, чувствует под кожей стук взволнованного сердца. И это так отзывается, так страшит, что нужно сделать что-нибудь, сделать срочно, прямо сейчас.       И Райан тянется. Целует. Прихватывает, посасывая, нижнюю губу. Прижимается всем телом, запирая между собой и дверцей холодильника. Не встречая сопротивления.       Дилан что-то мычит — согласно? ободряюще? неважно, — его рука шарится в Райановых волосах. Приятно. Приятно. Боже, как же это приятно. Быть живым, быть свободным. Быть просто рядом и касаться.       — Ох, твою мать!..       Они все еще подростки, и это так просто для них — ощущать жар чужого тела и сгорать изнутри. Они сплетаются языками, Райан обнимает худую сутулую спину. Его пальцы забираются под ткань футболки, ласкают тонкую бледную кожу. Дилан неразборчиво стонет в поцелуй, его колено — между ног Райана, и в этот момент кажется таким верным, таким необходимым ощущать его давление, его близость вот так.       Все путается — движение, мысли, Райан, когда Дилан срывается на высокий дрожащий стон чисто от того, что он проводит ногтем над полоской ремня. Ох, немного слишком. Немного душно и тесно в собственном теле, хочется стать ближе. Объять необъятное.       Он тянется к Диланову уху. Целует — громко, так, что по всей кухне слышен чпок, — и Дилана дергает. Облизывает, посасывая мочку — и Дилан натурально дрожит в экстазе. А там и до оргазма недалеко. Наверное.       — Еще... еще, — шепчут ему припухшие губы, о которых грезил бы и дальше после того самого поворотно-оборотного лета. — Только не останавливайся!.. Прошу...       Райан и не думает. Райан стискивает в крепких объятиях сильнее. Сам направляет шаловливо-робко застрявшую между ними ладонь. И почти что кричит, наваливаясь телом на тело. Но возражений нет, и, кажется, всем и все нравится.       — Поцелуй меня, поцелуй меня, — сбито лопочет Дилан, и его щеки невероятно красиво горят. — Пожалуйста! — он едва не срывается на крик.       И Райан целует, щелкая пряжкой ремня. Целует, хотя под кожей обугливаются от каждого вдоха легкие.       Пока все вокруг не становится слишком ярким.       Райан целует его.       И это единственное, что действительно имеет значение.