Blu Celeste

Подпись «Чертов Поттер»

      Знаешь, когда небо становится темно — голубым, я могу думать только о тебе. Кто знает, как ты там, наверху. Каждую ночь все мои мысли заняты только тобой. Этот небесный, божественный голубой.       Сегодня небо такое же голубое, как твои глаза, как чернила ручки, которой я пишу эти слова. Я знаю, что ты скептически относился ко всем маггловским штукам, но какая теперь разница?       Тебя ведь все равно нет.       Эти слова рождаются во мне, даже не приходится задумываться. Я перестал жить без этих строчек. Без тебя. В тот момент, когда твои глаза погасли навсегда в лучах той авады, мой мир замедлился, кажется, в тысячи раз. Представляешь, Тео, тот момент, когда ты падал на холодные ступени Хогвартса, был для меня словно в замедленной съемке. И эта заезженная пластинка не перестает проигрываться в моей голове каждую минуту каждого дня.       Я так виноват перед тобой. Этого не должно было случиться.       Не существует больше того монстра, который бы забрал хоть какую-нибудь часть тех чувств, что сжирают меня изнутри. Больше нет того, кто мог бы забрать бы мою жизнь и отправить меня к тебе. Навсегда.       Помнишь, мы хотели сбежать вместе, когда это все закончится? Прости меня за то, что это не случилось.       Фестрал бы тебя задрал, Нотт, за то, что ты выбрался из подземелий и пошел за мной. Ты же всегда был рациональной частью нас, моим балансом. Ты был моим всем. А теперь я сижу в этом чертовом доме на Гриммо 12 без всего. У меня ничего не осталось после этой гребанной войны. Сначала она забрала родителей и Сириуса, потом тебя.       Я бы хотел, чтобы этого никогда с тобой не случалось. Чтобы ты, Моргана мне свидетель, не влюблялся в меня никогда. Так бы было проще, так бы я пережил боль от того, что не буду с тобой, но ты был бы жив.       Что мне делать теперь, Тео? Я надеваю маску «героя войны, который с легкостью одолел зло» каждый день. Каждый день я просыпаюсь в старой комнате Регулуса и по привычке шарю рукой по кровати в поиске тебя. А потом меня накрывает воспоминании о том проклятом моменте. На кой черт тебе понадобилось биться с Пожирателями и раскрывать себя? Мы же договаривались, Теодор, что мы не расскажем о нас до того, как все закончится. Но тебе необходимо было, во имя всего святого, прикрыть Гермиону и меня. Ты серьезно уже тогда кукухой поехал. Но потом я увидел твоего отца, и понял, что это у вас семейное. В тот момент я был готов поспорить о том, что Волдеморт являлся воплощением зла и понял, что ты далеко не все мне рассказывал о своем отце. И понял, почему ты сбежал от него (не пойму, почему не сделал этого раньше).       Насколько же нужно быть бессердечным и озлобленным на весь мир, контролирующим все и всех, чтобы без раздумий убить своего единственного сына?       Мне так жаль, Тео. Я должен был защитить тебя. Я знаю, что не отличаюсь таким умом или способностями, которые были у тебя. Твое «Я люблю тебя, беги» отпечаталось на подкорке и со мной до сих пор. Это было последним, что ты мне сказал. Это были твои последние слова, а потом ты упал на ту лестницу, твой отец исчез, видимо с чувством выполненного долга.       Мне до сих пор снится твое лицо, на котором навсегда осталась твоя нежная улыбка. Ты так улыбался только когда мы оставались вдвоем. Только она плавила все внутри меня.       Я не знаю, как долго я тогда просидел рядом с тобой, насколько громко кричал. Гермиона сказала, что я не мог остановиться трясти тебя и просить очнуться. Похоже на меня. Помню ту боль в горле и отсутствие голоса. Твои глаза, самые синие на свете, в которых больше не было жизни. Мне пришлось оставить тебя на той лестнице и идти дальше, ведь именно этого ждали от «избранного». Грейнджер пришлось буквально тащить меня на себе, чтобы я мог выиграть эту чертову битву. Но уже тогда я не видел в этом смысла.       Продирая себе путь сквозь бьющихся друг с другом сторон, перед моими глазами было только твое лицо, твои небесно-голубые глаза, из которых скатывались последние слезинки.       Ты так хотел, чтобы я выжил. Я же хотел, чтобы жил ты.       Какой смысл в моей жизни, где нет тебя? Кажется, в моей жизни в принципе больше нет смысла. Они вырастили из меня свое самое сильное оружие для победы над Волдемортом, я его победил. Все. Финита ля комедия. Я выполнил свое предназначение, которое взрослые напялили на меня как смирительную рубашку на особо опасного пациента в психушке. Я был их заводным волчком, которого они крутили и я бегал сломя голову ради «победы добра».       Все изменилось, когда я встретил тебя. Моим смыслом перестало быть спасение всего магического мира. Им стал ты. Твои прикосновения, мягкая улыбка спросонья, все твои проклятья, когда я тупил. Я знал, что ты не всерьез. Ради того, чтобы еще раз услышать твое «Я люблю тебя, гриффиндурок», я был готов выиграть войну в одиночку, принести тебе весь мир к ногам и сам лечь там же.       Магия мне свидетель, я хотел лечь рядом с тобой на той злополучной лестнице и никогда больше не вставать. Я готов был кричать на всех и вся тогда «Почему война не остановилась? Остановите битву, мы проиграли.». Какой был в этом смысл, Тео? Ты все равно уже не услышал бы.       Не знаю, кто все это придумывал там, наверху. Но явно был вопрос «Когда же ты уже сломаешься?». А я все не ломался. Поднимался, шел дальше с твоей рукой в моей, с друзьями рядом, с Сириусом, Ремусом и Орденом. Я не мог ударить в грязь лицом ни перед кем из вас. Потом война отняла у меня всех, одного за другим, я даже не успевал оплакать их. Сначала Сириус, потом Ремус и Тонкс, а затем ты. Самые дорогие мне люди, которых больше не вернуть.       Рон с Гермионой поженились, мы видимся иногда, но в их глазах читается только жалость. Раз в пару месяцев я вижусь с Драко, Блейзом и Пэнси. Мы пьем в Дырявом котле, разговариваем и много молчим. Никто из нас не пережил второе мая. Эта дата преследует нас каждую минуту каждого дня. Только вместе мы можем хоть на немного заглушить боль той войны. Ты был прав насчет них. Друзья без прикрас и героизма, которые всегда будут рядом.       Я так им завидую, черт. У них было на пару лет больше с тобой. В такие моменты я сожалею, что не послушал шляпу и не пошел на Слизерин.       Знаешь, я практически не сплю последние несколько лет. Тео, я так устал. Твоя улыбка со мной всегда — во снах и днем. Я живу дальше с тобой в воспоминаниях. Мозг стал личным омутом памяти, где каждый день прокручиваются моменты с тобой. До сих пор не могу смириться, что ты теперь только мои воспоминания. Иногда во снах я вижу то, как могла сложиться наша жизнь после войны. Каждый день я думаю об этих иллюзиях и они прекрасны. Искусственные воспоминания о тебе, любви моей жизни, которым никогда не суждено стать реальностью.       Ты всегда говорил, что мы слишком взрослые, чтобы мечтать. Что ж, ты ошибался. Ты мог бы быть взрослым, но навсегда остался девятнадцатилетним подростком, который не знал, о чем мечтать. Я теперь мечтаю за нас двоих, Тео.       Очередной дерьмовый день рождения, который я отмечу один. Я перестал пускать на порог людей в этот день с тех пор, как мне исполнилось 18. В принципе редко кого теперь пускаю в этот дом. Мне страшно от того, что новых воспоминаний станет так много в этих стенах, что они выместят все те, что связаны с тобой, Сириусом и моими достаточно спокойными, счастливыми подростковыми годами. Я сознательно не создаю новые воспоминания с другими у себя в голове. По той же причине.       Тебе бы в этом году исполнилось 24. Мы бы отметили очень тихо, здесь, на Гриммо, сидя у камина и попивая красное. Пришли бы твои друзья и, отряхнувшись от февральского колючего снега, стали бы обнимать тебя поочередно. Пэнс бы еще возмущалась, что «вот угораздило тебя родиться долбанным водолеем, а мы теперь мучаемся», а ты бы только ухмыльнулся этой фразе, мол. «Каждый год одно и то же, Пэнс». И потом ты бы стал центром всего, акулой, которая держит все под контролем.       Эти мысли оставляют тепло и режут по живому снова и снова. У тебя должна была быть еще уйма дней рождения.       Еще больнее от осознания того, что мне придется тащить весь этот тяжеленный груз внутри себя каждый день. Всю вину, сожаления, боль. Я стараюсь писать об этом, выкладываться на работе. Каждый день я живу ради тебя. Я пишу эти строчки тебе, Тео. Под светом лампы, пока небо темнеет и у меня опять забирают цвет твоих глаз. Каждый день. Каждый день тут все — одна сплошная катастрофа. И самое ужасное, что я знаю, будь ты тут, все было бы идеально.       Очень хочется выключить свет и писать тебе в темноте, пока стены еще окрашены в цвет неба. Они хранят воспоминания о том июле, когда мы валялись в кровати до обеда, целовались до одури, я показывал тебе маггловские фильмы, а ты удивлялся, как люди без магии создают такое волшебство, когда волшебники так не могут. Тогда мы сидели в гостинной, ты читал свои любимые стихи, свободной рукой копошась в моих волосах. Тебе это так нравилось. Я видел это. Твое расслабленное лицо, ямочки, которые появлялись от твоих ухмылок на каждое мое движение.       Я видел это в твоих небесно-синих глазах.       Теперь же, все, что мне остается это писать тебе письма, которые ты никогда не прочтешь. Читать твои любимые книги в одиночестве, без твоих касаний и без твоего тихого голоса. Писать тебе еще больше, даже без желания этого. Все еще разговаривать шепотом с утра, потому что ты любил спать подольше. Писать тебе в темноте, одиночестве и с темнотой внутри.       Знай, что я думаю о тебе каждый день. Когда небо становится синим, все мои мысли только о тебе. Вся моя боль ослабевает на эти 20 минут, потому что мне кажется, что я опять тону в твоих глазах напротив. Очень хочется знать, как ты там наверху. Каждую ночь я засыпаю под присмотром твоих небесно-синих глаз. Под божественным синим небом ночного Лондона.       Хотелось бы, чтобы ты, Тео, засыпал рядом.

      Я невероятно скучаю по тебе, Нотт.

      Я люблю тебя, беги.

      Навсегда,

      Твой чертов гриффиндурок Гарри.