Умереть в другой день

      Мысли. Они путаются, связываются меж собой, соприкасаются, трутся и снова соединяются. Такие бессвязные. Струятся все вместе, будто играя на перегонки, и гудят так сильно, что хочется биться головой об стену до потери сознания, но чтобы это все закончилось. Громкие; перебивают друг друга, перекрикивают, создавая полный хаос. И этот треск в голове. В ушах каждый стук сердца слышен, а перед глазами плывет, стоит чуть приподняться. Невыносимо. Сознание рисует картины, как холодное пистолетное дуло касается виска, как палец спускает курок и пространство заполняет тишина. Тишина. Такая желанная, манящая как глоток холодный воды, от представления которого словно слюни выходят, долгожданная.              Пол холодный. Босыми стопами перебирает, пока весь мир цветными кругами застелен. Невыносимо душно. Окна закрыты, батарея чуть ли не на полную выкручена, и даже стоя в одной тонкой белой футболке, что и так промокла слишком сильно в районе спины и горловины, еще немного и можно будет выжимать, — чрезмерно жарко. На улице дождь; ветер тягает, выпавшие из урны, различные бумажки и целлофановые упаковки, столбик термометра еле-еле дотягивает до плюс восьми, а дома — настоящая баня: деревянная, с парочкой лиственных веников, которая разогреться сможет до семидесяти градусов. Но стоит переступить порог кухни, как свежий воздух бьет в нос, заставляя испытывать настоящее блаженство. Эта свежесть особенно чувствовалась после долгого нахождения в непроветриваемом пространстве, и была довольно существенной. Антон почти залпом осушает наполненный до краев стакан воды. Спиной упершись одной ладонью в столешницу, его взгляд зацепили магниты на холодильнике, что тотчас же спровоцировали ассоциации с едой. Аппетита нет совсем. Чувство голода притупилось, хоть и последний нормальный прием пищи был вчера вечером, а сейчас стрелка часов медленно движется к трем дня.              Блять. Полное осознание доходит не сразу, но в горле моментально образовался ком, а биение сердца участилось: оно ударялось о ребра, будто вот-вот готово было сломать их. Захотелось провалиться под землю. Да не просто провалиться, а чтобы выхода наружу не осталось, чтобы дверь в газовую камеру закрылась и внутрь начал поступать угарный газ. От переполнения эмоциями, парень рывками начал двигать по кухне, шагами расстояние меряя, дабы хоть как-то прийти в чувства. Про себя считает: «Раз, два, пиздец, четыре, полный пиздец». Отнюдь не представляя, что делать, он то и дело пару раз неосознанно наклонялся корпусом к окну, параллельно ловля себя на мысли, что жаль, ведь не насмерть вышло бы. Все это было, конечно, ради импровизированной шутки, которая тоже вышла бессознательно, в ходе подступающей истерики. Внутри все смешалось воедино и осознать, что преобладало, было просто невозможно; будто при приготовлении смузи, фрукты высыпали в блендер и отправили измельчаться, и только эта густая субстанция, что получилась в итоге, могла охарактеризовать что творилось где-то там, совсем глубоко.              Уговор был нарушен и отвертеться никак не получится. Вспышки и фантомное воспоминание растекающейся по горлу водки, от которого желудок стягивается в узел. Даже самого себя обманул. От этой мысли, что внутри черепной коробки эхом от стен отбивается, становится еще хуже. Предатель. Вспышка. Барная стойка и почти до краев наполненная рюмка. Вспышка. Голубые омуты напротив, насквозь прожигающие и голос, отдающей сталью. Вспышка. Темнота, дыхание над ухом и горечь табака на языке. Вспышка. Вкус чужих губ и чувство неизвестного до этого. Шаста тут же током прошибает, стоит только немного приблизиться к этому в просторах его памяти. Он готов завыть от безысходности; его на части рвет, каждую клеточку разделяя. Загнанный в угол последствий собственных действий, за которыми словно со стороны наблюдал и поверить не мог в их правдивость.              Разговор, разговор, разговор. Еще не продумал что будет говорить, но уже так хочется изъясниться и попытаться оправдаться, хотя парню кажется, что оправданий для него нет. Всегда находилась даже малейшая деталь, за которую можно ухватиться, чтобы до последнего доказывать свою невиновность в случившемся, но сейчас таковой нет. Собственноручно окунут в грязь с ног до головы, что в кожу въелась и пятнами навсегда останется, как отмыть не пытайся. От сего чувства неизбежности, надавившего что есть силы на горло, хочется вцепиться ногтями в лицо, разорвав до бесформенности. Срывая голосовые связки, кричать о своих необъяснимых, скомканных чувствах и переживаниях, но попытаться быть услышанным снаружи, ведь внутри своего сознания это было невозможно.              Возвращается в комнату в поисках телефона, казалось, бесследно пропавшего. Выворачивает карманы лежавших на полу джинс, сотню раз ищет в скомканном постельном, заглядывает под диван и уже готов бранить все на чем свет стоит, пока взглядом не цепляется за мирно лежащее устройство на тумбе под телевизор. Антон поклясться готов, что поверхность была пуста, словно потусторонние силы пытались уберечь гаджет от непредвиденных действий. Аккумулятор держался на последнем издыхание, ведь батарея была чуть ли не в ноль разряжена, но это не помешало успеть пробежать глазами по тексту сообщения:              — «Взял твою смену. Отоспись», — как заевшая пластинка, без умолку вторил внутренний голос пока осознание с трудом доходило. Он совершенно не знал, как реагировать, ведь такое бывает нечасто. Это услуга или бескорыстная помощь? Обман, в ходе которого за непосещение смены Шастуну впаяют штраф, а то и вовсе уволят? А может зрительная галлюцинация или продолжение сна? В недействительность происходящего хочется верить больше всего, но, ущипнув себя пару раз с разной силой, мысли такого рода исчезают, и глыба в виде непонимания начинает давить еще сильнее, чуть ли не придавливая к полу. Одно осознает точно — нужно поговорить как можно быстрее, ибо несколько дней ожидания будут просто невыносимой пыткой.              Время тянется невозможно долго, будто его замедлили в десятки или сотни раз, напоминая самый настоящий сговор. По комнате круги нарезает, то и дело глядя на настенные часы, надеясь заметить существенное отклонение стрелки. Как нитки нервы распускаются, искрятся, как оголенные провода. Парень занимался всем и ничем одновременно: приготовил омлет, вспомнив что нужно поесть, а кусок в горло не лез как ни старайся, ибо огромный ком всему виной был; убрался в гостиной, загрузил стирку, ведь ходить в одном и том же попросту надоело, и даже фильм посмотреть пытался, но хватило всего на минут двадцать, да и то не уверен, что хоть что-то запомнил. Он выкурил чуть ли не полпачки сигарет, и в какой-то момент времени ему начало казаться, словно ноги приросли к полу балкона; ветер трепал волосы, гладил мягкую кожу — пытался успокоить и пару раз получалось, но стоило вдохнуть квартирный воздух и все возвращалось на круги своя.              Лишь когда часы остановились ровно на девяти, смог спокойно выдохнуть, провернув ключ в замочной скважине. Несколько минут до магазина и пачка излюбленного винстона покоилась в кармане куртки; дорога к метро с привкусом табака и музыки в наушниках. Арсений был чертовски пунктуален — он вставал за бар ровно в девять пятьдесят, приготавливал рабочее место и ждал первых посетителей, поэтому Шасту опаздывать было категорически нельзя, так как каждая секунда дорога. Внутри трепет, а губы искусаны; сердце пропускает разряды с каждым шагом, приближающим к заведению, заставляя ежиться не только от ноябрьского холода. Проскальзывает на первый этаж через вход для персонала и замирает. Вмиг стал прикован и по телу свинец разлился.              — Антон, ну какого черта? — его голос разрезает тишину, вынуждая судорожно пытаться ухватить кислород. А ведь Попов даже не смотрит на него; стоит, держа левой рукой у основания винного бокала и движется по часовой стрелке, а правой против, тем самым натирая стекло. Кажется, что его лицо не выражает никаких эмоций. Даже не концентрируется на движениях, которые до мастерства отточены. — Зачем ты пришел? Ты сообщение мое получил ил…              — Нам поговорить надо, — перебивает и не узнает свой голос, вмиг чужим ставшим. Напряжен до предела, потому что попросту не знает с чего начать, а все мысли предательски улетучиваются, оставляя в черепной коробке только белый шум.              — О чем? — делает вид что не понимает, а у самого непроизвольно уголок губ приподнимается, демонстрируя ухмылку. Его смешит вся эта ситуация, но он не знает, чем именно.              — О вчерашнем, — Шастун не улавливает этот жест, ведь глаза бегают то по полу, то по деревянной поверхности барной стойки, только бы не пересечься случайно взглядами. — Я хочу тебе все объяснить и… просто выслушай меня.              — Ты же понимаешь, сейчас не очень удачный момент, да и вообще, не думаю, что через столь короткий промежуток времени у нас получится построить какой-то конструктивный диалог…              — Да блять выслушай меня! — срывается на крик, сам не ожидая от себя такой реакции и тотчас же жалеет о сказанном. Вихрь воспоминаний моментально уносит в ту злополучную ночь, когда они стояли совершенно одни под начинающимся дождем и парень не мог свыкнуться с тем, что то сделал он. И только взор голубых глаз напротив, мирно стоящего до этого, а теперь испуганной глядящего, Арсения, заставил вернуться в реальность и продолжить разговор на тон ниже. — Я не знаю, что на меня тогда нашло и как так вышло. Совсем не знаю и все бы отдал чтобы узнать. Мне нет оправданий, и я пойму если ты расскажешь об этой ситуации руководству, но я хочу извиниться перед тобой и, если это возможно, отплатить за свои заслуги. Просто ска…              — Хватит, — внезапно прерывает его и прикрывает веки, таким образом пытаясь совладать со своими эмоциями. — Иди домой, отоспись, приведи себя в чувства.              — Арс, я не договорил.              — Твою мать! — не выдерживает и с силой бросает полотенце на барную стойку, благодаря себя за то, что успел поставить посудину на поверхность до этого. Вскипает изнутри, снаружи показывая это заходившими под скулами желваками, которые рельефом четким выступали под кожей, и уперевшимися в дерево кистями рук до побелевших костяшек. — Ты хочешь извиниться за то, что нажрался как последняя скотина, которая даже стояла на ногах с Божьей помощью, пока я отдувался за нас двоих в самый разгар рабочего дня, а после вез тебя домой?! Я взял на себя твою смену сегодня, чтобы ты хоть немного в себя пришел, а ты сейчас стоишь передо мной и пытаешься что-то объяснить? — выпаливает все как на духу и когда становится легче, продолжает чуть спокойнее. — Я больше не собираюсь выгораживать тебя. И единственное, что тебе можно сейчас сделать — это уйти и завтра прийти на работу, чтобы тебя не выгнали отсюда под зад ногой.              — Но, Арс… — и вроде сразу так пусто стало, но договорить хочется. А слова на языке тают, обжигая его, и оставляют почти такой же прожженный след, который пестрит на душе.              — Иди домой, Антон.              Мир на тысячу осколков рассыпается с характерным отголоском скомканных чувств от каждого слова, от каждого вдоха. Потерян. Заблудившись в реальности, не может отыскать настоящий выход. Все как в тумане было; не помнит, как выходил из клуба, как добирался до метро, как заворачивал в знакомый двор. Только горящая безысходность, что все ярче становилась с каждой затяжкой, по телу разливалась. Хотелось распластаться на сырой земле прямо посреди улицы и, схватив голову руками, пытаться высвободить свой внутренний крик, который был так далеко упрятан и вылезти не мог никак; казалось, что так станет легче, что это поможет. Но когда, зажав рот рукой, наружу выходил лишь глухой хрип, ничего не менялось. Лишь перед глазами цветные круги расплывались от сильного зажмуривания. Устал до кровоточащих ран, до ломоты в костях, до обожженной кожи. Чертовски устал.              Шаст ворочается, впивается короткими ногтями в одну из мягких подушек и попросту не может найти себе место. В голове на повторе стоит недавний диалог, через раз вызывавший волну мурашек от пары слов. Заевшее уже тошноту вызывает, а игла не соскочит как ни пытайся. Но прожигая в стене дыру, решает выйти вместо Арсения в четверг. Раздумывая о последствиях, он понимает, что они его не страшат, ведь до глубины души безразлично стало все, кроме неугасающего чувства вины, уже намертво затянувшего петлю на шее. И после этой мысли сразу проще становится, будто кто-то щелкнул пальцами и все прояснилось.              Парень прожил всю среду с этой идеей, без разрешения заставлявшая себя переосмыслять сотни раз. Она с ума сводила и только работа спасала. Тогда поток заказов не удручал, а наоборот прибавлял сил, ведь в нем все забывалось. А сидя в вагоне метро, все мысли заполонило навязчивое желание ускорить время, которое так медленно шло — настолько сильно попасть домой хотелось и поспать, чтобы «завтра» быстрее началось. Блаженство в момент соприкасания лицом с мягкой поверхностью не описать: каждая клеточка расслаблялась, а в ушах стояла тишина и Антон пытался вспомнить, получал ли когда-то большее наслаждение до этого, но в голове вата была.              Бодрствуя уже добрые два часа, будильник, поставленный до этого для подстраховки, был даже не услышан с первого раза. Занятый чтением, Шастун перестал замечать что-то вокруг себя. Хотя по началу приходилось перечитывать абзацы по несколько раз, так как внутренний голос, словно сам по себе раздумывал на отдаленный темы, тем самым сбивая. Но вскоре он умолк и дал полностью вникнуть в происходящее на страницах. Лишь приход Димы вернул того в реальность. И стоило признать, что с появлением соседа, вечер начал проходить ничуть не хуже, чем было до этого. Они пили кофе на кухне и много разговаривали. Как бы того не хотелось, но не затронуть тему о недавно произошедшем не удалось. Позов все ждал, когда вместо постоянного избегания услышит историю полностью, а теперь пытается выстроить логическую цепочку действий друга, которой, собственно, и не было. Сказано было не все, и это даже немного гложило самого рассказчика, но вскрыть все карты он был не готов.              — Я, все-таки, — выйдя из гостиной, где минутой ранее увлеченно читал новости с экрана телефона, молвил, глядя на склонившуюся над кроссовками темную макушку, — думаю, что это не лучшая идея, — не переубедит. Придуманных сценариев развития событий уже не счесть, а в стене дыра, которую не залатать. Получив в ответ безэмоциональное: «Ага», остается стоять в дверном проеме и глядеть на, уже закрытую, дверь, задумавшись о своем.              На улице холодно. Посильнее кутается в ворот куртки в перерывах между долгими затяжками и, то и дело, сверяется со временем, ведь прийти нужно ровно за полчаса до Попова. Тянет носом, выкидывает окурок в урну и юркает за знакомый поворот. Комната для персонала, сменная одежда, рабочее место; как-то тревожно становится, стоит только отложить полотенце для протирания столешниц и уставиться на пустую лестницу. Антон словно сквозь смотрит, потоком мыслей унесенный. Они такие разные и такие бессвязные, вроде все на одну тему, от которой холодок по спине идет, ибо не знаешь, чего ждать, а так отличаются; ухватываются за мимолетную, совсем не важную, ассоциацию и начинают раскручивать. Это с ума сводит. Но стоит заприметить знакомый силуэт — сознание проясняется. Ощущает себя выброшенным в ледяную воду без подготовки, настолько неожиданно это произошло. Он не знает, сколько так стоял не двигаясь и пялился бездонным взглядом, будто пытался разглядеть хоть что-то через пелену.              — Антон… — окончательно из прострации выдергивает. Арсений смотрит долго и пронзительно глазами, полными недоумения. — Что ты здесь забыл?              — Арс, послушай, — протолкнув ком в горле, говорит парень, теребя металлические кольца на пальцах под баром, чтобы справится с внутренним волнением, которое уж никак не должен заметить собеседник. — Ты и так много работаешь, да и я не могу сделать что-то большее, чем выйти вместо тебя…              — Давно ты успел стать моим начальником, который решает, когда мне отдыхать? — губы складываются в эту злополучную усмешку, а взгляд отводит и косится вниз. Выстрел прошел насквозь, совсем не жалея. Нервные окончания искрятся и разрядами прошибают. Шаст не знает, что отвечать и благодарит случай, что на него сейчас не смотрят, ведь напускное спокойствие в миг рушится. Одним простым вопросом стал поставлен в тупик, ибо трактует его как: «Зачем ты это сделал?», а ответить даже самому себе, что-то кроме неуверенного: «Но… Так же надо?», не может. И эта странная растяжимость понятия надобности пугает, потому что неизвестно, где заканчиваются ее границы. — Мог бы хоть предупредить, чтобы я не ехал сюда, раз уж на то пошло. — снова когтями с мясом вырывает из пелены раздумий. Попов бросает это как-то холодно и, только на долю секунды посмотрев в глаза напротив, уходит, оставляя того наедине.              Звуки ритмичной музыки и собранные движения, выполняемые уже на автомате. Заполняет хайбол на треть льдом, отмерив джиггером пятьдесят миллилитров сухого джина, выливает в емкость и принимается нарезать лайм. Острым ножом проходит посередине и на две ровные дольки разделяет фрукт. Выждав еще около полминуты пока крепкий алкоголь начнет потрескивать от холода, добавляет тоник; выжимает из одной половины плода сок, а вторую использует для украшения. Шастун передвигает коктейль к гостю и переводит взгляд на зал. Людей относительно немного для полуночи и наблюдать за ними интересно больше, чем в самый разгар, ведь можно подметить каждого. Но, как он ни пытался, никого примечательно не разглядел; все одинаковые. Серая толпа. Даже двигаются почти идентично; в памяти воспоминания в миг всплывают о тех редкий случаях, когда случайный незнакомец приковывал к своей персоне, в танце невербально выворачивая собственную душу наизнанку. Это незаметно было на первый взгляд, так как быстрые неоновые вспышки, исходящие от прожекторов, мешали и не давали зацепиться, но, если получалось — оставался к полу пришитым надолго.              Почти расстроившись, уже хочет перейти к уборке рабочего места, которое было совсем немного грязным, ибо заказов не было, но не успевает. Все тело электрические импульсы прошибают, стоит лишь заприметить знакомую фигуру. Удивление или испуг? Не знает, да и думать не хочет особо, ведь не до этого только что стало. Наблюдает за уверенно идущим от лестницы к танцполу Арсением. Рассматривает, следит и изучает. Тотчас же невидимые нити сквозь тело проходят, не давая пошевелиться. Песня сменяется на еще более бессмысленную, но она совершенно неважна становится, когда Антон в одну точку смотреть начинает, пытаясь даже не моргать, ведь каждое движение цепляет. Непрофессионально, но так живо. Будто сказать что-то пытается, зная, что именно на него смотрит. Воображение ответные взгляды рисует, когда Попов голову поворачивает в сторону бара, но увидеть это невозможно.              Душно становится, словно температура в помещение поднялась до сорока градусов. Дышит раз через раз, а волосы ко лбу липнут. Парень не знает, чем такая реакция вызвана, но осознает, что не простоит больше и минуты. Жестом сигнализирует охраннику, стоящему около лестницы, оповещая, чтобы тот приглядел за баром и, уловив одобрительный кивок, скрывается в уборной для персонала. Облокачивается спиной на дверь и глядит в потолок, пытаясь нормализовать сбитое дыхание. Шум в голове смешивается с отголосками музыки. Перед глазами силуэт вспыхивает сразу же, стоит их прикрыть. К черту все. Шаст понимает, что не контролирует себя, но смиряться с этим не хочет. Тянет собачку молнии вниз, посильнее упираясь спиной в поверхность. Вспоминает каждое движение, каждое невербально сказанное слово, трактовку которого додумывал сам, и ощущение этой бешеной энергетики, всю подноготную переворачивающая. Рукой вверх двигает. Воображение начинает рисовать иные действия, выполненные под светом прожекторов. Вниз, вверх и снова вниз. Его уносит. Но таким безразличным все становится, стоит мозгу начать генерировать все больше и больше. Загнан в ловушку собственного воображения и выходить не хочет совсем; будто им завладело то, до этого глубоко спрятанное. Вверх. Пытается глотнуть воздух. Вниз. Напротив, вырисовываются голубые омуты, который заставляют сердце пропустить сразу же несколько быстрых ударов. Вверх. Нижнюю губу чуть ли не до крови закусывает и вздрагивает всем телом. Времени на обдумывание не остается и Антону приходится возвращаться на рабочее место.

Танцую бесконечно, танцую вас в кроссовках

Танцую без надежно, танцую безнадежно

Танцую вас опять