Умереть в другой день

      Вдох. Рассудок на тысячи осколков рассыпается; стекло в кожу врезается, когда по усыпанному полу проходишь, но втаптывать последние мысли желание не пропадает, ведь тишины так сильно хочется. В сверлении стены взглядом счет времени потерял уже. И не сумев перевернутся на другой бок, Антон все больше начинает ощущать свое бессилие. Казаться стало, что прикован теперь к постели навечно. Он не может понять, как давно проснулся, и вообще спал ли, ибо бодрости не ощущает. Пережевывает различные домыслы по сотни раз тщетно, из-за чего эмаль зубов словно крошится начинает. От них хочется закрыться как можно быстрее, схватиться руками за голову и, забитым в углу сидеть, в надежде, что пауза в диалоге с внутренним голосом повиснет. Как по течению плывет и уносится в некую бездну, которую, кажется, сам и создал. Она не имеет конца. Все воспоминания, от которых в холодный пот бросает, собраны здесь и граничат с теми, что в самый пасмурный день собственное солнце вырастят.       Блуждая по обломкам своего сознания, в его душе неожиданно пробудился трепет от одного представления. Он кончиками пальцев проводит по шелковистой траве и не может поверить, что наконец-то нашел это место. А солнце слепит, вынуждая прищуриваться, и лучами гладит по белоснежной коже; ветер слегка треплет по волосам, забирается под футболку. От наслаждения хочется глаза закатить и лежать часами напролет не двигаясь совсем, только теплый воздух вдыхать и молить, чтобы серые тучи не сгустились на небе. Слышен шелест листвы деревьев, что стоят немного поодаль, и ничего более. Будто в миг от мира отрезанным стал: находится под неким прозрачным куполом, отделяющий от надоевшей реальности. Нахождение здесь расслабляет. Лежит, вытянув длинный конечности, с прикрытыми веками и считает каждый удар сердца своего, пока по телу разливается приятная истома. Дошел. После стольких скитаний по бескрайним серым просторам, отыскал то, что и представить не мог; вроде бы, в десятках похожих мест он бывал до этого, но такого рода ощущений не испытывал никогда. Уставший и измотанный, но такой довольный.       Когда перед собой видит ту самую люстру на белом потолке, внутри что-то ломается. Волной был выброшен так быстро и совсем не успел подготовиться. Скользит взглядом по знакомым предметам интерьера и осознает, что снова тут; так отчаянно пытался выйти из замкнутого круга, что не заметил, как сам петлял кругами. Сил нет совсем, и от одного представления о вставание на ноги тяжело становится. Беспомощный. Не хотя смиряться с этой мыслью, Шаст пытается преодолеть себя, но вместо резкого толчка корпуса вперед, выходит лишь плавное приподнимание. Будто облаченный в средневековые доспехи и все движения скованны. После первой удачной попытки встать, босыми ступнями шлепает по направлению в ванную. Холодная вода вовсе не бодрит. Упершись руками по краям раковины, тупит пару минут в зеркало, разглядывая свое отражение. Он не узнает себя. Как давно глаза отражают эту звенящую пустоту? Норовит заглянуть прямо внутрь и разобраться в чем причина сего взора, но упирается в стену, с которой ему не справится. Кое-как почистив зубы, уходит, ведь не способен больше находиться в комнате и понимать, что является тем человеком по ту сторону.       Стоя на балконе с чашкой только что сделанного кофе в руках, курит уже вторую подряд. Его действия машинальны, а сознание будто в вакууме заперто; ощущает себя как во сне. Усталость, взявшаяся из ниоткуда, как после длительной прогулки пешком или тяжелой рабочей смены. Антон не знает, что с этим делать и нужно ли вообще приводить себя в «норму». Затушив окурок об пепельницу, идет в комнату, оставляет кружку на тумбочке рядом и возвращается на диван, с которого не так давно вставал. Понимая, что на что-то большее сил сегодня не хватит, решает провести время за просмотром первого попавшегося шоу. Одеяло почти сползло на пол, подушка вся смялась, но парень все так же продолжает бездумно пялить в экран телевизора, лежа на правом боку и свесив одну руку вниз. Ему безразличны судьбы героев, их любовные перипетии, да и весь сюжет в целом, если таковой вообще имеется, ибо смысл происходящего он давно потерял. Смотрит на мелькающие цветные картинки и пытается вникнуть в диалоги, но слышит только белый шум.       На улице уже потемнело, когда Шастун решает подняться, ведь интуитивно, из-за отсутствия чувства голода, осознает, что стоит сходить перекусить. А за окном разожженные огни видны и у каждой квартиры своя история; даже не особо наблюдая за соседями в доме напротив, он успел запомнить тот силуэт при приглушенном свете, с которым каждой бессонной ночью встречается и невербально связь устанавливает. Стоит подметить вдали нечто знакомое, сидя на кухне за столом и попивая горячий чай, уголки губ немного вверх приподнимаются, а в мыслях только: «Сегодня пораньше». Сидящий рядом Дима что-то увлеченно рассказывает; его речь быстра и громковата, отчего сбитому с толка Антону приходится приложить большие усилия, чтобы разобрать что к чему. Но потерявшись на начале, не может схватить нить диалога в конце. Только головой кивает и заинтересованный взгляд строит, улыбается, когда видит улыбку на чужом лице и чашку в руках крутит. Он не хочет переспрашивать то, чего не понял, ибо собьет друга, поэтому имитируя небезразличие, пытается быть «живым», хоть весь день таковым себя не ощущал. Спустя пару часов, снова тупит в потолок, под одеялом теплым лежа.       Тонет. В своих мыслях, вопросах, односложных ответах, головоломках, созданных мозгом. В вариациях возможного, в реальности настоящего, в возможном будущем. В молитвах, просьбах, обращениях к самому себе. В догадках, продолжениях, размышлениях: «А что, если…». Утонул. На дне холодно. Все тело окутано простыней из собственного голоса, внутреннего голоса. Вроде как внутри самого себя, а вроде как снаружи. Погружен и ошеломлен. Сидит здесь, в коконе своих наиглупейших мыслей, прожевывает одно и то же сквозь зубы, эмаль которых крошится от твердости слов. Он здесь. Один, абсолютно один. Морские рыбы, алые и золотые, расплылись кто куда, оставив в окружение водорослей, которым никуда не деться. Здесь пусто. Или это пустота в нем? Под сердцем камень, под небом желчь, выделяющаяся из живота. Темнота поглотила его и все что здесь было.       Лишь когда небо светать начинает, проваливается в неглубокий сон, а на подушке соленые следы и в воздухе летают ошметки раздробленной души; внутренний голос сорван от долгого, протяжного крика, потому тишина сопровождает в небытие длинною в несколько часов. Бьющие в глаза сквозь стекла солнечные блики мешают слишком сильно и Шасту все же приходится встать. Осадок минувшей ночи гложет, отчего так и хочется поскорее смыть его. Зайдя в ванную комнату, скидывает с себя вещи прямо у входа и, настроив температуру воды, ютится на полу душевой кабины, положив подбородок на колени и запустив пальцы в волосы. Теплота успокоить пыталась, да все тщетно было. По уши погряз в пучине гнусных чувств, которые теперь даже со слезами выйти не могут. Он не знает, сколько просидел так, ведь снова будто выпал из мира, но стоя уже на кухне, возвращается в реальность, стоит вспомнить о предстоящей смене. Его одолевает внезапный страх. Парень не может представить себе, как будет добираться до работы, если по квартире то с трудом перемещается, как будет стоять за баром больше восьми часов и делать этот проклятый Апероль Шприц. Никогда до этого не отпрашиваясь не по уважительным причинам, смиряться с мыслью об отсидке дома из-за нехватки сил не хочет. Но после пары минут кручения телефона в руках и представлениях дороги к нужному месту, что не на шутку пугает, все же решается.       — Алло, — неуверенно молвит в трубку, когда дожидается ответа после долгих гудков, которые заставляли тысячу раз передумывать. Нервничает. — Это Антон Шастун, — выдавливает хриплый голос на сколько может.       — Я слушаю, — говорит старший бармен, отвлеченный от некого дела, чему явно не рад. Эти нотки читаемого раздражения сбивают с толка и собраться с мыслями все сложнее.       — У меня температура под сорок, — делает паузу и имитирует кашель, пытаясь быть правдоподобным, а сам мнет фаланги пальцев от напряжения. — Я не смогу сегодня выйти.       — Понял, найду замену, — после нескольких секунд молчания отвечает. — Это все? — и услышав короткое: «Да», сбрасывает вызов. А на душе гадко от обмана.       Принять тот факт, что соврать пришлось, слишком сложно. Пытается вникнуть в происходящие на экране телевизора и отвлечься, но снова по новой пережевывает одно и тоже. Шастун не хочет представлять человека, которому пришлось идти в свой выходной на работу, в то время как он мирно покоится на диване, но перед глазами безликие силуэты сами вырисовываются и белыми огоньками вместо глаз прямо в душу смотрят. Закрывает лицо руками пока в ушах звенит на повторе: «Какой же ты, блять, жалкий». Презирает себя каждой частичкой тела и желает вернуть время вспять; он уверен, что, сжав бы зубы боролся с собой, не поддавшись мимолетной слабости, но под дых осознание бьет, что встать с кровати по-прежнему тяжело. Желая бить в груди ломая реберные кости и доказывать свою небесполезность, забывает о главной причине своей беспомощности, ведь убогим стал из-за своей же слабости.       Задремал под шум чужих голосов с экрана, положив руки под подушку и слегка приоткрыв рот, пока за окном сгущались тучи, предшествуя дождю. Тишину, до этого стоявшую в квартире, что, даже находясь в гостиной можно было услышать работающий холодильник, прерывает звонок в дверь. Поначалу, Антон, находящийся в полусонном состояние, не сразу понимает откуда доносится звук, но, стоит ему повторится, поднимается с дивана и идет в полутьме к двери. На нем старая белая футболка с растянутой горловиной, оголяющая острые ключицы, и серые пижамные штаны на завязках, в которых ходил по меньшей мере месяц, отчего на них виднеются различные пятна, начиная от жира и заканчивая следами пролитого кофе. Взъерошенные волосы, образовавшиеся мешки под глазами и бледная кожа в совокупности дают весьма болезненный вид, и, если бы перед ним сейчас оказался старший по смене, тот бы, несомненно, поверил в правдоподобность до этого сказанной лжи. Прикрыв зевок рукой, тянется к замку и отворив дверь, тотчас же хочется поежится от уличного холода.       — Арс… — первое, что сиплым голосом срывается с губ, и, больше ничего не сумев добавить, молча отходить в сторону, давая гостю пройти внутрь. До глубины души удивлен, ведь больше был бы готов к встрече с журналистами с федерального канала или людьми из какого-нибудь африканского племени. Упершись одной рукой в стоящий позади комод, скользит внимательным взглядом по пришедшему. — Зачем ты пришел? — все-таки выдавливает из себя спустя несколько секунд.       — И тебе привет, — мнется на пороге, не понимая, рады ли его вообще здесь видеть, ведь сам не знает, зачем пришел, ноги будто сами несли. Помнит только, как после звонка руководящего, который говорил выйти на работу, появилось желание навестить болеющего, как тот самый хороший коллега, да и к тому же планов на день не было и тухнуть в четырех стенах до позднего вечера не хотелось. — Проведать тебя зашел, ты же не против?       — А, да, конечно, проходи, — немного растерявшись от своей негостеприимности отвечает и скрывается на кухне, предварительно спросив о предпочтениях Попова.       — Я буду кофе, — сняв верхнюю одежду, заходит следом и присаживается за стол, доставая из пакета, который принес с собой, какую-то выпечку из ближайшей пекарни и пару цитрусовых. Убирая фрукты со стола в специальную корзинку, Шастун подмечает, что мужчина одет, как всегда, ему и присуще, с иголочки: рубашка в клетку заправлена в черные джинсы, а волосы аккуратно уложены. — Как себя чувствуешь?       — Более-менее, — отзывается, стоя спиной и насыпая коричневый порошок в кружки. — А ты как? Как добрался? — и под рассказы о настигнувшем в дороге дожде, плохой погоде и питерском холоде, доделывает кофе и подает его вместе с нарезанными слойками на большой тарелке. Поддерживая повседневный разговор, в какой-то момент все-же не выдерживает и решается задать вопрос, который появился у него с момента прихода гостя. — Ты разве не сердишься на меня?       — Сержусь за что? — спрашивает, как ни в чем не бывало, будто тем самым издеваясь, ибо сам ответ знает, и только дождавшись подтверждения своих мыслей от сидящего напротив парня, отвечает. — За то, что ты подарил мне выходной, который я прекрасно провел? Конечно, я очень злюсь и вспоминаю это перед сном уже четвертую ночь подряд, — говорит с улыбкой на лице и пробует принесенный гостинец. В свою очередь Антон быстро переводит тему, ведь почувствовал себя довольно глупо из-за заданного бессмысленного вопроса, и собеседник легко поддается.       — В больницу не думал сходить? Вдруг что-то серьезное, — Арсений уводит разговор в русло болезни коллеги, аккуратно пытаясь разузнать сколько потребуется работать без выходных если другую замену не найдут. — Может тебе нужно что-то из лекарств? — Шаст чувствует себя неловко. После еще несколько вопросов такого рода, на которые он явно не рад отвечать, он встает и убирает грязную посуду.       — Арс, давай я сам разберусь со своим здоровьем, — молвит и в его голосе чувствуются нотки раздражения, что, как не старался, окончательно скрыть не удалось.       — Ладно, — невозмутимо отзывается и встает из-за стола. — Я уже пойду, по делам еще заехать надо, — уходит в коридор и начинает одеваться, а когда парень выходит, тот уже полностью собран. — Рад был видеть, поправляйся, — пожимает руку в знак прощания и выходит, вслед услышав: «Спасибо, что зашел», скрываясь за дверью.

***

      Все дни в один бесконечный слились, и лишь настольная лампа, гаснущая в одно и тоже время, сообщала о смене цифры в календаре. Сложными стали выходные, которые до этого ждал с нетерпением, ведь после проведенного дня дома, сон будут сопровождать мучительные часы внутреннего диалога, пугающие сильно и, если бы возможно было — он бы бодрствовал как можно дольше, только бы не встречаться лицом к лицу с самыми потаенными уголками своего сознания, да валиться с ног на работе нельзя никак. Но стоит вытерпеть эти душевные терзания, что заставляли все тело вздрагивать и молить, дабы усталость взяла вверх, наступало блаженное небытие и парень на все был готов, чтобы провести в нем больше времени. Даже периодические кошмары, которые в холодном поту заставляли просыпаться, не могли сравнится с тем убивающем чувством после пробуждения. Это чувство безысходности, находясь в котором, впервые прочувствовал всю бренность бытия. Потому Антон пытался найти смысл в, до этого ставших рутиной действиях, ради причин для продолжения существования, но сошелся на мысли, что все в его жизни, в том или ином роде, — бессмысленно. Он не знал, что заставляло просыпаться каждый раз, но шел на балкон, зажав во рту сигарету, смиряясь с еще одной ненужной привычкой.       Только когда ключ в замке со внешней стороны проворачивает, выныривает из бассейна своего затуманенного разума, понимая, что снова придется коммуницировать с людьми, чего часто так не хотелось. Один из немногих, с кем было по-настоящему комфортно, был Дима; хоть по началу он вправду обеспокоился меланхоличным состояние друга и пытался всячески приободрить, но встретившись с полной безэмоциональностью, все же свыкся с тем, что так называемая хандра действительно не имеет причин, и просто молча ждал, когда Шастун сам захочет прийти и поговорить, а тот, в свою очередь, с радостью расскажет о всех новостях. Выйдя из метро, чиркает зажигалкой и, поджегши сигарету, делает глубокую затяжку; от морозного ветра и мелкого снегопада приходится поглубже кутаться в шарф и ускорять шаг, чтобы не околеть, стараясь скурить до того, как фаланги пальцев не побелеют от холода. Юркнув в комнату для персонала, скидывает с себя уличную одежду, переодевается в униформу, и спешит встать за бар, дабы успеть приготовить рабочее место.       — Антон, подожди, — Арсений выходит на улицу вслед за парнем после окончания смены, по дороге застегивая пуговицы на своем утепленном пальто, которое уже стоило бы сменить на другую более теплую вещь, ибо столбик термометра все ниже опускался с каждым днем. — Поговорить нужно, — поясняет, когда ловит на себе ответный взгляд и надеется, что тот никуда не спешит.       — Что-то случилось? — молвит и отходит немного за угол, дабы не стоять посреди дороги.       — Я же вижу, что у тебя что-то происходит, — начинает немного неуверенно и видно, что ему самому это нелегко дается. — Но сколько бы я не пытался с тобой об этом поговорить, ты всегда отмалчиваешься, — Шаст уже готов глаза закатить от окутавшего его недовольства, ведь не передать словами, насколько устал от нередких расспросов о своем настроение, но он лишь закусывает внутреннюю сторону щеки и продолжает стоять дальше. — Послушай, это действительно важно, и я всего лишь хочу тебе помочь, — эти слова особенно режут по ушам и лицо хочется свести, как от пронзившей в одно мгновение зубной боли. — У меня есть знакомый врач психотерапевт и когда я был в похожей ситуации, он мне очень помог. Такого не надо стесняться…       — Арс, тебе не кажется, что это уже слишком? — не выдерживает и срывается. В его мыслях сейчас сотни бранных слов, которые он с усилием старается удержать при себе. — Ты сейчас мне, блять, на полном серьезе рекомендуешь врача, да еще и не абы какого, а мозгоправа. Давно ко мне в няньки устроился? — сжимает кулаки в карманах, а сердце бешено бьется в груди; будто под дых ударили парой фраз, которые, уверен, не со зла были брошены, но как ножом прошлись по самому горлу, заставляя трястись в предсмертных агониях, кровью истекая. — Может ты уже просто отъебешься со своей помощью?       — Раз тебе моя помощь не нужна, может сам будешь отвечать за свои проебы на работе? — Попов тоже вскипать начинает, но пытается сдержаться, когда самому до глубины души горечно от того, что вновь получил удар по протянутой руке. — Или забываешь о том, как часто опаздываешь и что у тебя касса раз через раз сходится, разве не так? А это все потенциальные доносы начальству, которые я, любезно, не делаю.       — Это другое, — пытается оправдаться, но понимает, что мужчина все правильно сказал и отрицать этого нельзя. — Да даже если так, почему ты подумал, что можешь взять на себя роль Всевышнего и решать — есть ли у меня проблемы с головой?       — Да хотя бы потому, что у меня на тебя компромат о твоем пьянстве на рабочем месте, забыл, да? — словно током прошибает и сразу в воспоминания того дня уносится. Дня, когда самую большую ошибку в своей жизни совершил, сознательно положив голову под гильотину, дожидаясь палача в лице совести. — Если в тот день камеры не просматривали, не значит, что они не записывали. Поэтому подумай дважды и не будь идиотом, а воспользуйся возможностью, пока она у тебя еще есть, если не хочешь вылететь отсюда как пробка, а то через время начнешь скитаться по окраинам в блядушниках, ведь после такого заявления, сомневаюсь, что приличные заведения будут заинтересованы в таком работнике.       Каждым словом изрезал, искромсал, разорвал на ошметки, а после затоптал в грунт. И не поспоришь же. Лишь подставиться под удары может; принять каждый синяк, пощечину, царапину и зализывать-зализывать-зализывать раны, как избитая хулиганами, псина. Но вместо хулиганов — истина. Только она из самой непроглядной тьмы выползет, когда того не ожидая стоять будешь, и хладнокровно расправится без единого звука, всего лишь присутствием своим. Как можно было не заметить ее, кристально чистую, в этой черноте притворства и самообмана? Потому, созерцая в след уходящему, понимает, что отказать не сможет. А на улице светать начинает. Осознание с первыми лучами пришло.