Умереть в другой день

      По лезвию ножа ходит. Туда-обратно. Наматывает километры, по новой считая расстояние от границ своего сознания. Босыми ступнями оставляет следы на закаленной стали, виднеющиеся под ярким лунным светом, который белой полосой остается на водной глади. На самом верху. Если постараться — рукой дотянуться можно до кучевого облака и ощутить его неземную мягкость, а если ветер усилиться, то все тело окутают эти рыхлые волокна. Ни один отголосок снизу не слышен здесь, потому весь рассудок затянут пеленой умиротворения, что дает условия для раздумья. Лицом к ночному солнцу стоит и кончиками пальцев указывает на противоположные стороны. Слева раскинулся лес: лишь верхушки хвойных деревьев виднеются, а все что ниже — затянуто густым туманом; тут ступаешь аккуратно и медленно, прислушиваясь к хрусту веток под ногами и хватаешься за массивные столбы, когда по неосторожности запинаешься о камни, покрытые толстым слоем мха. Это место чужаков не любит, потому судорожно вспоминать молитвы нужно, если его обитателей потревожишь. Стоит зайти на эту тропу однажды — не свернешь никогда, ибо не отпустит и корни разрастутся в сердце на месте капилляров. Справа же — равнина: трава щекочет щиколотки и дотронуться вольно до нежных лепестков эхинацеи, лиатриса, пахучего ясменника. По утру ходишь с миниатюрной корзиночкой, собирая росу. Далеко-далеко, приглядевшись, можно заметить маленькие домушки, в которых свет горит. Там людские голоса слышны и заливистое пение девиц. Гнетущее общество или пугающие уединение? А может добродушная среда или блаженное спокойствие?              Антон нервно сглатывает, теребит край своего любимого темного худи и, уставив взгляд прямо, ту́пит на светлую дверную табличку, перечитывая одно и то же уже с десятки раз. «Матвиенко Сергей Борисович. Врач-психотерапевт». Сердце бьется быстро, и он не знает, от чего больше, предстоящего приема или двух кружек кофе, выпитых чтобы прибавить бодрости, потому что спал совсем мало. Импульсивное решение о записи сразу по приезде домой, после полученного сообщения с контактными данными, уже не внушает никакой уверенности, наоборот, бросает в холодный пот и убежать хочется поскорее. Но продолжает сидеть, сминая мягкую ткань и собираясь с мыслями. Вдруг, неожиданно для себя самого, закусив нижнюю губу, встает резко, стоит часам на телефоне пробить назначенное время, и, с неуверенным стуком, дергает за ручку двери. В тот момент казаться начало, что в ушах был слышен последний стук, а внутри все сжалось в тревожном ожидании. Кровь отлила от лица и теперь, он как самая настоящая фарфоровая статуэтка, не может сдвинуться с места и пробует словить хоть немного кислорода.              — Добрый вечер, — окликает его мужской голос и парень, растерявшись, уставляет взор в пол, идя по направлению к креслу. Весь кабинет озаряет одна стоящая на столе лампа, отчего обстановка ощущается комфортно, ибо нет этого яркого света над головой, который, словно рентген, проходит сквозь и оголяет все тайное. — С чем пришли?              — Добрый, — молвит сипло, еле сумев протолкнуть вмиг образовавшийся ком в горле, но, не захотев падать в грязь с первых двух секунд, решает взять себя в руки и скрыть свою нервозность. — Мне казалось, что Арс вам уже рассказал, — нормализовав дыхание, продолжает более уверено.       — Но ведь третьи лица не могут дать объективную оценку состоянию другого, разве не так? — столкнувшись взглядами, зреет внимательно, изучая, а сам внешнюю кожуру снимает и раскапывает внутренности, в поисках согласия. Он помнит, как, наслаждаясь только приготовленной пастой, в один из будничных вечеров, впервые за долгое время, услышал знакомый голос; тогда еще ветер завывал вовсю и через оконные щели проникнуть в квартиру пытался, пока двое беседовали уже около часа, даже не думая заканчивать, ибо ухватились за эту тонкую нить диалога. А когда за тему работы зацепились, помимо критики начальства, без чего никогда не обходилось, Попов поведал о его коллеге, вспомнив, почему решил позвонить; не скрывая, что мысли, граничащие между собственным безумием и любопытством, пожирали на сменах. Сергей сразу предположил, что это может быть и настоятельно рекомендовал привести парня к нему, убеждая в бесполезности простых расспросов. — Поэтому мне важно услышать это именно от пациента.               — Я, если честно, не считаю, что у меня есть какие-то проблемы, — его от одного «пациент» дергает и мотать головой хочется, крича и доказывая, что не болен совсем.              — Тогда зачем пришли? — одним вопросом прямо в цель попадает, в десятку, в, блять, яблочко. И Антон, положа руку на сердце перед самим собой, клянется, что не знает; объяснить не сможет, донести, изложить хотя бы одну причину его сегодняшнего визита. На повторе единственное: «Просто». — Я никого здесь насильно не держу, вы вольны закончить сеанс, если не заинтересованы в нем.              — Нет, — само с языка слетает, без доли раздумий, — тогда я начну еще больше себя ненавидеть, — договаривает чуть тише, будто боясь быть услышанным.              — То есть одна из проблем кроется в ненависти к себе? — натягивает тетиву лука и выпускает очередную стрелу, которая с точностью в мишень вонзается.              — Не думаю, скорее, я испытываю неприязнь к человеку по ту сторону зеркала только какими-то периодами, нежели на постоянной основе, — близко. Снова готовится к выстрелу, более уточняющему, концентрируясь на цели.              — Из-за чего это обычно бывает?              — Да как у всех. Ну, знаете, когда сказал или сделал что-то не то, вмешал посторонних в свои дела и потревожил их, — ему стыдно становится только от одного цветного слайда, тотчас же всплывшего из памяти. Каждый раз как в первый; кажется, что только спустя долгое время, сможет вспоминать об этом без эмоций. — Но зачастую чувствую только неудобство.              — А в какие периоды злость на себя проявляется особенно ярко? — немного откинувшись на кресло, берет в руки толстый блокнот на спиралях, давно уже забитый многочисленными записями, и делает незначительную пометку на чистом листе.              — Ночью, — сознание с головой окунает в проекцию той самой комнаты, которая сразу перед глазами вырисовывается, заставляя прочувствовать эту до боли знакомую атмосферу, с каждым разом душащую все сильнее. — Если долго не могу уснуть эти мысли часто посещают. В такие моменты ударить чем-то тяжелым по голове хочется, наподобие наковальни, чтоб, знаете, наверняка, а на утро просыпаешься — и все не так плохо, — кидает вдогонку последний кусок, обеляя себя, мол, в порядке нормы он.              — Вас посещают мысли о смерти? — сразу в лоб контрольным с невероятной точностью. Трясущуюся руку к окровавленному сердцу подносит и мгновенно на землю падает, не успев ухватиться за тонкое древко. Пустой взгляд на небо уставлен, где темные тучи сгустились и вот-вот начнется ливень, прыткая молния поразит своей яркой вспышкой, а раскаты грома заставят на секунду поежиться, но зрачки не сдвинутся с места, так и оставшись устремленными к недосягаемому. И последнее, что почувствовать успеет, как с корнями орган выдирают под звуки ломающихся ребер; с наслаждением лицезря на образовавшиеся под ногами багрово-алые лужицы, некий, отобравший жизнь, вступит в одну из них, уходя оставив за собой следы.              — Не то что бы они серьезные, — говорит не сразу, действительно призадумавшись. В воздухе повисло неловкое молчание, явно символизирующие желание врача услышать более конкретный ответ и Шастун, все же замешкавшись на начале, отзывается первым. — Не подумайте, я не продумывал план как лучше мне спрыгнуть с крыши или что-то в этом роде, — с губ срывается нервная усмешка и он отводит глаза в сторону, начиная изучать необычную гипсовую статуэтку, попутно продолжая. — Я не вижу смысла ни в жизни, ни в смерти, понимаете, о чем я? Из двух зол выбрал меньшее — существование.              — Но все же, если бы Вам предоставили, так званную, наковальню, на что бы пал выбор? — Сергей не дает увильнуть, вновь загоняя в тупик, из которого, хоть по мелким выпуклым из стены камешкам пытаться будет вылезти — не сможет.              — Честно, не знаю, — без доли лжи с языка срывается. Вспоминает, как сам себя этими мыслями терзал и пытался выискать правду так долго, что раздумывал перед сном пару ночей подряд, но не сумел. — В темноте соглашусь перестать дышать, а при свете — снежинку на волосы.              И с каждым вопросом он словно клубок распутывает; меж пальцев скользит тонкая нить, чуть сильнее натянешь — порвется и усилия напрасно будут. Потому его действия искусны, каждое движение выучено путем ошибок и проб, от чего те донельзя филигранны. Не медлит, но и не спешит, словно чувствуя время оголенными участками кожи. Как детектив, будучи в комнате за тысячей замков, стоит у шкафа, доверху забитого книгами без подписи одного авторства, и читает, проводя подушечками пальцев по чернилам разной давности, неозвученные мысли. А каждое Антоново слово, сорвавшееся с искусанных губ в тишине, останется заточено в этом комнатном воздухе аж до того, пока фантомные руки не вызволят связанные звуки. Они, скорее всего, еще бы долго оставались висеть в пространстве, дожидаясь нужного часа, если бы не вопросы, которые будто острейшие ножницы, не разрезали нити и не выпустили наружу. Благодаря этому, врач вынуждает парня выйти на чистую воду, и без раздумий сыпать сотни несказаностей, собирая его портрет по крупицам. Взяв во внимание все слова, — необдуманно слетевшие с языка, о которых пришедший особенно жалел, ибо слишком личное, что он больше не мог забрать обратно, — и движения тела полностью сдавшее с потрохами, Матвиенко смог прочитать того насквозь.              — Вот видите, у меня все нормально, как и у большинства людей, не так ли? — как в заключение бросает, когда замечает, переведя взгляд на настенные часы, что время сеанса вышло. Сорок минут, что поначалу мучительно тянулись, а после пролетели незаметно, истекли, и теперь, Шаст может выдохнуть с облегчением, ведь больше, надоевший до чертиков голос разума, его не потревожит.              — Да нет, не все, — говорит, внимательно смотря в глаза и успевает поймать застывший в них ужас; бутылочно-зеленая роговица обрамляла черные крошечные точки — зрачки.              — Не может такого быть, — срывается нервный смешок; полный нетерпения, уже хочет начать доказывать обратное, но не успевает начать.       — У Вас депрессия средней тяжести, Антон, — до этого на ясном небе, сгустились свинцовые тучи, спрятав последние солнечные лучи, не давая больше надежды. Яркая вспышка света в одно мгновение — молния поразила прямо в цель. Электрический заряд прошел по всему телу, полностью парализовав; сердце замерло в последнем стуке, а рот остался открыт в немом крике. Став поглощенным белым вакуумом, последнее, что успело пронестись в мыслях — единственное слово: «Конец?». — Нужно будет пройти медикаментозную терапию, чтобы… — он больше не слушал, лишь пытался ухватить кислород ртом, но никак не мог. А на молочной коже светло-коралловым вывели ветвистое дерево.              Плетется медленно, оставляя закрученные линии следов на хрустящем снегу и смотрит под ноги, лишь изредка оглядываясь по сторонам, чтобы подметить обстановку. Одиноко стоящий фонарь подсвечивает кружащиеся в танце снежинки, и они, словно живые, пытаются провести дальше, становясь немыми спутниками. Если указали путь сюда, может смогут найти и выход? И он бредет по невидимым дорогам, подчиняясь ветру, построившему маршрут. Руки окончательно околели, мороз щиплет щеки как ни старайся укутаться в шарф, который при попытке белой порошей застилает глаза, и стоило бы уже домой вернуться давно, но ему все безразлично стало. Сигарета горечью оседает во рту после каждой новой затяжки, но парень продолжает тянуться за еще одной, уже сбившись со счета. Находясь в прострации, пытается даже завывание перевести на слова, да не выходит никак, остается только слушать, наслаждаясь неизвестностью недонесенного посыла. Начав петлять кругами, повинуясь уже вихрю, что образовался в тупике, до сих пор не в силах смириться с мыслью, наглухо вшитой на подкорке, сначала будучи шепчущей на повторе поочередно в каждое ухо, а после сорвавшейся на оглушающий крик, который не остановить схватившись за голову. Неужели действительно болен? Границы реальности стерлись и, не зная, как долго здесь находится, час или целую вечность, наматывает шаги, не замечая, что наступает в десятый раз на свой же отпечаток подошвы. Его не волнует ни холод, ни время, только бы найти истину и смириться; принять все летящие в спину ножи и залечить раны, в конце концов стянувшиеся. И в какой-то момент начинает казаться, может даже из-за помутневшего рассудка, что зимняя стужа все же помогает.              Сидя за столом на кухне, Шастун крутит в руках упаковку препарата, гипнотизируя; шуршит бумажной инструкцией, повторно перечитывая плывущий перед глазами текст и мнется, оттягивая. Он будто чувствует босыми ступнями скрипучие доски, затем — как кожаные ремни фиксируют его тело, слышит людские возгласы, которые с такими же скрипами созвучны. Смотрит прямо перед собой в темноту дна плетенной корзинки, а воображение вырисовывает до боли знакомое лицо. Наяву же, в памяти сразу вспыхивает их недавний разговор, когда после скомканной ночи, полной коротких кошмаров, заставивших вздрагивать и вытирать со лба холодный пот, первое, что он услышал — голос Арсения. Тихий, с хрипотцой, несколько взволнованный, ведь того выдернули из сна в относительную рань, но настолько нескрываемо счастливый после короткой фразы «Я сходил к врачу», что можно было увидеть улыбку по ту сторону мобильного. Попов много говорил, по большинству подбадривающие, расспрашивал про все, даже предложил встретиться, но Антон отмахнулся, а сам тонул в каждом слове. Слушал-слушал-слушал, хоть и не особо концентрируясь на самом смысле, ощущая, как остатки тревожных вечера и ночи, растворяются. Бальзам на истерзанную душу. И сразу после коротких гудков, пошел в аптеку, совершенно не переживая; будто внутренние оковы спали в одно мгновение, но как оказалось, ненадолго. Теперь он считает секунды до соприкосновения с косым лезвием. Рычаг опускается и мрак затягивает, но через пелену успевает просочиться внутренний голос, вторящий: «Нельзя». Не может струсить, предать, сыграть на доверии. Не может оступиться еще раз. Потому пьет таблетку, подписывая мысленный уговор с самим собой. Несостоявшаяся казнь подарила возможность кончиками пальцев прикоснуться к белым лепесткам ясменника.       

***

             Голова раскалывается; она будто хрустальный шар, вот-вот треснет, и крохотные осколки, что усеют пол, будут переливаться на солнечном свету. Мысли — зыбучий песок. Мыском кроссовка дотронешься, а затянет молниеносно, скрыв от людских глаз навеки и, ступая по самому дну, пропадет дар речи от осознания, что столкнулся с тем самым нечто. Оно одним своим представление пугает, говорить не стоит о встречи воочию. Лихорадочный бред; не понимая, заснул или нет, начинает тонуть пока тягучая смесь не доберется до носа, но та поглощает медленно, сначала сковывая все конечности, а потом проникая в мозг. И от этой пытки собственного тела может спасти только чрезмерная усталость после работы, когда и без того ноющие мышцы напрягаются вдвойне, потому от одного соприкосновения с матрасом конечности наливаются свинцом, силы чтобы встать иссякают, а сознание выключается, давая насладиться сладостно-блаженным сном. Но даже проведя весь день за зашторенными окнами лежа в постели, бодрости совсем не добавляется, от чего задача выстоять смену становится дискомфортной. А не стало ли все еще хуже? Не прошло и недели с начала приема препарата, а парень уже начал задумываться о ненадобности своего лечения. Что если это ошибка и он на самом деле здоров, а эти белые пилюли лишь усугубят ситуацию? Эти сомнения пожирают его чуть-ли не все время, но отдельного масла в огонь доливает Арс со своими частыми расспросами про самочувствие и настроение, от которых Шаста уже мутит. Сколько бы раз он не пытался внушить себе, что это совершенно будничные вопросы и в них нет никакого подтекста, все равно не мог свыкнуться и унять свою нервозность, но сдерживать ее при себе удавалось, из-за чего ни единого грубого слова не вырвалось, ведь не простил бы себе пренебрежительного отношения с чувствами человека, столько для него сделавшего. А сам в глубине души понимал — пора бежать.              Убегай. Спотыкаясь о тысячи мелких камней, падай, разбивая колени, а после, встав на ноги, вонзи в босые ступни сотни цветных осколков и оставь за собой кровавые следы. Игнорируя жажду и голод, набирай скорость, даже не задумываясь о том, чтобы сдавать позиции. И пусть дождем усталость станет смытой, а потаенная боль вырывается наружу с каждым громким выдохом. Беги не останавливаясь и моли Бога, чтобы он дал тебе преодолеть еще несколько десятков метров.              Срывается. Запустив пальцы в волосы, хватается за пряди и с силой сжав, тянет в стороны, пытаясь вырвать просочившиеся наружу и завладевшие разумом мысли. Они словно свились в клубок, кишащий неведомыми насекомыми, которые жужжат не переставая, все пытаясь взять власть над всем организмом. И у них получается. Утром своего выходного, Антон хватает со стола телефон, набирает номер старшего бармена и в наглую лжет о смерти родственника, прося пару дней отгула, выслушивает формальные соболезнования и по окончанию звонка, покупает онлайн ближайшие билеты на сапсан до Москвы, отправление которого через полтора часа, потому приходится поторопится. Он кидает запасное белье и кофту на дно рюкзака, следом — паспорт и бумажник с наличными деньгами и, натянув худи с теплыми спортивками вместо домашней футболки, выбегает из дома, по дороге застегивая куртку, ведь времени в обрез, а проторчать на вокзале еще несколько часов в ожидании следующего рейса отнюдь не хотел. Уже стоя на перроне, глядел на быстро приближающийся поезд, докуривал сигарету и понимал, что впервые за долгое время, ничего не чувствует. Но стоило сесть на синие кресло и прислониться головой к окну, устремив взгляд на движущиеся объекты, как внутренний голос вновь заговорил. Мерзость и отвращение к самому себе застелило глаза. Очередной обман. Не сумев усидеть ровно, Шастун начал заламывать пальцы и до металлического вкуса во рту закусывать нижнюю губу, чтобы при помощи боли попытаться достучаться до своего рассудка и спросить, почему? Почему снова не сдержался, снова солгал, снова сбежал никого не предупредив. Но не найдя ответов, бессильно вздыхает и прикрыв веки, проваливается в тревожную дрему.              Когда на месте окажешься, вверх по лестнице беги, словно к небесам. Успей вытянуть и приземлиться на руки, которые сразу же невыносимой болью отдадут, перед тем как лицом столкнешься с бетонной ступенькой. А после юркни в приоткрытую дверь, что тотчас же запрешь на тысячи всевозможных замков. Отдышись, обработай и замотай бинтом полученные раны, которые шрамами на коже останутся надолго. И смотри прямо перед собой не оборачиваясь.              Дыхание сбито, руки забились в треморе, а взгляд не может зацепиться ни за одно человеческое лицо, вместо них — замыленные пятна и одинаковые рты в искаженной улыбке, и глаза белые точки, прожигающие на коже дыры. Его обходят, задевают плечами, недовольно кричат обернувшись и нагло пихают в сторону, стараясь пройти, а он не двигается. В голове вакуум, все тело связано цепями, потому оставалось только стоять посреди перрона на Ленинградском вокзале и часто моргать, словно пытаясь прогнать это видение. Вырвался. Опомнившись, рывком тянет молнию на куртке вверх и устремляется по направлению к метро. Уже стоя перед большой напечатанной картой, парень сверяется с названием станции в телефоне и, следуя взглядом вниз по фиолетовой ветке, глубоко вздыхает, переходя на другую сторону. Он не любил Москву и слоняться по городу не хотел, потому сразу решил поехать в хостел, который забронировал еще находясь в сапсане. Курил, топча снег ботинком перед входом в здание и, смотря на экран выключенного телефона, мысленно извинялся перед всеми. Казалось, что, войдя внутрь, точно заверит собственноручно написанный до этого приговор, ведь стоя здесь, на вечернем морозе, он все еще мог вернуться обратно, наплевав на потраченный деньги, и прийти за полночь домой, а после, отмахнувшись от вопросов, сесть на диван и смириться. Может, смирение и было бы настоящим лекарством? Но поднявшись по лестнице, Шаст отворяет тяжелую дверь, в уме черкая корявую подпись на белом листе.              Ворочаться на нижнем ярусе скрипучей металлической кровати, согнув ноги в коленях, ведь по-другому бы попросту не поместился, долго не пришлось. Быстро пришедший сон стал наилучшим вознаграждением за прошлые ночи; он несся по течению, игнорируя посторонние звуки, исходящие от соседей по комнате, наслаждаясь разливающимся по телу спокойствием. Проснувшись ближе к обеду, по началу не сразу вспомнил, где находится. Обмывая лицо холодной водой, склонившись над маленьким умывальником, неугодные мысли, от которых уже не получалось избавиться так легко, начали просачиваться, но Антон старался их игнорировать, внушая себе, что делает все правильно. Желудок скручивался в тугой узел от голода и пришлось выбраться на улицу в поисках ближайшего продуктового магазина или кафе, стараясь не заблудиться в незнакомых домах и узких переулках. Стоя в тепле в отделе с выпечкой, после выбора сегодняшнего завтрака и обеда, ноги сами повели к отделу со спиртным, потому рядом с парой булочек и заветренной пиццей в корзине лежала бутылка сухого вермута на вечер. Проскитавшись еще около двадцати минут на улице, он вернулся в хостел и, уставившись в маленький экран привинченного к стене телевизора на общей кухне, сидел, попивая растворимый кофе с бумажного стаканчика и жевал плюшку. А когда стрелка часов приблизилась к пяти, за окном начало заметно темнеть, парень засобирался на улицу, ибо в комнате пить было не вариант. Зайдя в один из дворов, заприметил стоящую лавочку, рядом с которой был высокий фонарь, озаряющий теплым светом, и решил расположиться здесь. Он положил рюкзак на край, достал бутылку Чинзано, новую пачку сигарет и несъеденную пиццу.              Ведь когда обернуться захочешь, стеклянный и такой хрупкий шар у тебя в руках, именуемый чувствами, разлетится на миллионы стеклянных крошек, а вздохнуть не получится от одного этого леденящего душу взгляда собственных глаз. И поймешь ценой тысячи пробеженных километров и оставшихся побелевших шрамов, что убежать от себя самого не удалось и не удастся никогда.              Прислоняется губами к холодному горлышку и пьет. Глоток за глотком — по телу разливается тепло, а на языке горечь и в легких клубится дым, что через пару секунд изо рта выходит вместе с паром. Сознание — на тысячи, слова — на ноль. Только боль отрезвляющая, извращающе не прощающая пульсирует в висках, и чтобы ее притупить остается только сидеть, периодически кашлять от горькости и ту́пить под ноги на отливающий желтым снег, прислушиваясь к колыханию ветвей в паре метров стоящего позади дерева. Но через время начало казаться, что фантомные тонкие руки легли ему на плечи и в нос ударил явственный еловых запах, а к уху приблизились что-то нашептывая. Мнимое чувство присутствия испарилось так же неожиданно, как и появилось, вернув полную отрешенность. Почему? Почему снова? В мыслях хаос, который усиливается в мгновенье если закрыть глаза, ведь голова начинает кружиться, в то время как под веками — молниеносно мелькают картинки чужих зениц со сменяющимся цветом роговицы. Предал их всех, потому сейчас они глядят прямо внутрь. Не в силах прогнать видение, которое даже после лицезрения света остается, принимается тереть глаза сложенными в кулаки ладонями до цветастых пятен.       

Мир заторможен вокруг

Капает слеза с отмороженных рук

Завтра будет лучше, но синоптики врут

Холод меня снова тянет в Санкт-Петербург

             Внутри что-то с треском ломается, от стен черепной коробки отскакивает звук бьющегося стекла, а вместо белой пелены под ногами оказываются рассыпанные осколки тех самых давно перегоревших лампочек души. Пытался снова зажечь в них свет, но окончательно погасил. И теперь их не склеить, не скрепить кусочек к кусочку металлическими скобами, не заменить. Они догорали медленно, трепетали от жизненных перипетий, мерцали ночами и внезапно вспыхивали. А теперь Шастун сам ассоциирует себя с одной из них и кажется, что вот-вот расколется следом. В нем пожар; трещины пошли от высоких температур, но огонь не должен затронуть других. Он готов сгореть заживо, но уберечь остальных, забывая, что собственноручно облил их керосином. Рука сама тянется к машинально положенному в карман телефону и еле сгибающиеся пальцы нащупывают кнопку на корпусе. Готов или нет пожинать плоды собственных действий? Включившийся экран подсвечивает черты лица: искусанные обветренные губы, обхватившие фильтр, красные от холода щеки, на которых виднеется тонкая полоса от застывшей слезы, и очи, частично прикрытые спавшими на лоб прядями волос. Взгляд пропитан болью, кровью обливается сердце, а колени дрожат от увиденного количества пропущенных звонков и непрочитанных сообщений. «Надеюсь, у тебя все хорошо.» — последнее пришедшее, которое острейшим лезвием разрезает плоть. Не задумываясь, после очередного сделанного глотка, набирает знакомый номер и надеется, что хотя бы это решение он принял правильно.       — Антон! — голос в трубке оглушает и все тело содрогается, — Ты в порядке? — от прорезавшихся ноток беспокойства становится вдвойне горечно. Хочется вырвать все свои внутренности, отдать их ему взамен на все придуманные самим же, вспыхнувшие наяву картинки, что отнюдь реальностью не являлись, но были возможны, разложить всю свою сущность, хоть бы не испытать больше этого гадкого чувства звенящий мерзости к себе. Тошно. — Где ты?              — Я… — язык не слушается, слова вязнут во рту, а кислород будто вмиг заканчивается и вдохнуть не получается. Взгляд хаотично бегает из стороны в сторону, пытаясь отыскать подсказку, но так и не находит, отчего повисает неловкая тишина на пару секунд. — В Москве.              — Что? — переспрашивает, не веря в услышанное, ведь не мог даже задуматься о таком, но смирившись, продолжает: — Зачем ты поехал? Что-то серьезное?              — Да. Нет, — в голове туман, потому все сыпется невпопад. Потирает переносицу, собираясь с мыслями, а перед глазами все плывет. — Нет, не серьезное.              — Ты пьян? — говорит уже тише, но по-прежнему обеспокоенно.              — Да, — они оба утопают в зыбучем молчание, словно боясь бросить что-то лишнее и увести разговор не в то русло.              — Почему уехал и ничего не сказал?              — Так получилось, — отзывается тихо и неуверенно, задумываясь над ответом, — Вернее, я тогда сам не осознавал, что делаю и опомнился только по приезде. Я… я… — сипло молвит и ощущает, как по щекам вновь стекают соленые капли, и прервав поток несвязанных звуков, проводит тыльной стороной ладони по холодной коже, — не знаю, что мной двигало. Будто в один момент сознание отключилось и пришлось поддаться. Опять.              — Боже, Антон… Ты таблетки принимаешь?              — Снова эти таблетки! — вскрикивает неожиданно и для самого себя, и уже через мгновение готов дать себе пощечину, да такую, чтобы след остался еще надолго, место удара горело, а от малейшего прикосновения боль пронизывала, напоминая о содеянном. Не может срываться, особенно сейчас. — Пил до отъезда по инструкции, но, знаешь, мне от них как будто только хуже. Они вообще не действуют или наоборот это и есть их эффект. Даже понять не могу, живой ли я? А если да, то я ли это?              — Почему не сказал об этом врачу? Тебе бы могли уменьшить дозировку или заменить препарат на другой, или… — мужчина отвечает спокойно, стараясь донести и так понятные вещи, но не успевает закончить, как его прерывают.              — Не хотел снова идти на прием, — кидает, сам не разобравшись правда это или нет, и быстро переводит тему, чтобы не запутаться в себе еще больше. — Я вообще не за этим звонил, давай хотя бы сейчас не обсуждать мое здоровье.              — А зачем ты звонил? — спрашивает то, что, собственно, и стоило узнать еще в самом начале.              — Прости меня, Арс, — срывается, уже долго терзающие душу, не оставляющие даже во сне и всплывающие буквами наяву. — Прости, что снова подвел. Я не хотел, честно! У меня и в мыслях не было снова подставлять всех, особенно тебя. Не смог контролиро…              — Прекращай, — резко обрубает поток мыслей, — прибереги свои извинения для Димы, — Попов утаивает свои собственные чувства, решив, что для них совсем не место, потому в трубке становятся слышны звуки шуршащей салфетки, которая попалась под руку и помогла унять нахлынувшие эмоции от всплывших в памяти эпизодах острой тревоги. — Он очень переживал за тебя, уже был готов заявление о пропаже писать, но двое суток же не прошло и пришлось повременить, а записку твою только пару часов назад увидел, — парень вспоминает свой корявый почерк на помятом листке и в спешке написанный текст: «Уехал на пару дней. Потом все объясню. Не волнуйся за меня». — Повезло, что мы с ним, после твоей пьяной выходки, номерами обменялись, а то не знаю, что бы он делал.              — Останови меня.              — Иди проспись. Догуляй свой отгул, раз уж взял, может, действительно станет легче, — по ту сторону слышны сигналы о сбросе вызова.              Грудь щемит и по ребрам растекается липко-горячая смесь, что плавит мягкие ткани, оставляя на месте капель зияющие дыры, и медленно подбирается к горлу. Хочется выкашлять; согнуться над землей и отхаркивать, отхаркивать до изнеможения, пока остатки не начнут прожигать почву под ногами, — чтобы никто не узнал о ее существовании. Гниющие раны внутри останутся скрытыми, но черные отметины на языке показанными станут чужим взорам, и останется только биться в мольбе о помилование. Но Антон, сидя полностью окоченевшем в темноте морозного одиночества, не может вспомнить даже начала молитвы, потому встает с твердой скамьи, взирая на плывущий мир перед глазами и, путаясь в собственных конечностях, плетется по дороге обратно, решив, что станет сам для себя Богом, пускай только на эту ночь. Поворот, мусорный бак и дребезжание упавшей бутылки на самое дно, маленький тлеющий огонек в руке, мерцающие над головой звезды и фонарь, освещающий тропу ко входу в хостел. Первые несколько минут слышны звуки попойки в другой комнате по соседству, а после — белый шум, сопровождающий провал в тягучий нетрезвый сон. А на утро, маячащая идея с самого начала приезда загорается с новой силой, но теперь трактуется не как бегство, а как возвращение. К черту Косино, к черту розовую ветку, к черту всю Москву. И парень плевать хотел на проигранный бой с тенями, чьи искаженные гримасы и сверкающие точки-зрачки преследуют в кошмарных видениях, ведь он наконец явится на это сражение.